на границе

Ночь выдаётся на удивление холодной: не иначе как Сатана забрал остатки тепла с собой прямиком в ад, подогреть его ещё на пару-тройку градусов. Разница температур после выхода из цирка бьёт волной дрожи, пронизывающим до костей ветром и острым желанием укрыться в объятиях Азика — чтобы согреть этого придурка в тонком распахнутом пальто в первую очередь. Пережитый стресс даёт о себе знать, стоит разок вдохнуть полной грудью, сжимает внутренности и не позволяет нарушить немое между ними первой. Постепенно позади остаётся и переполненное недоумевающими фриками здание не случившегося апокалипсиса, и несколько кварталов по направлению куда-глаза-глядят-лишь-бы-подальше-отсюда-и-никогда-больше-сюда, и не сложившееся ритуальное убийство, и вся прежняя жизнь в привычном её понимании. Идут молча и медленно. Въедливый холод как единственное доказательство, что всё-таки ещё живы. Подумать только: Азик — жив. Азазелло, отца его, собственной персоной. Одетый совсем не по погоде, растрёпанный и потрёпанный, зябко пожимающий плечами — вот тебе и ангел смерти. Бывший. Настолько потерянный и несчастный в загнанном выражении лица и отсутствующем взгляде, что Варя не сдерживает кривой усмешки. Обычно в роли побитой собаки из них двоих выступает она. Впрочем, сейчас тоже — они, так сказать, на одной волне. Прямо как в тот вечер с распитием бутылки говяного пива на двоих. От воспоминания о первом их человеческом — смешно, ага — взаимодействии хочется не то улыбнуться искренне и счастливо, не то разреветься, как маленькой, и Варя обрывает себя на полу-мысли и едва не бьет себя по щекам — останавливает запоздалая боязнь показаться совсем уж поехавшей. Онемение немного отступает от яркости вспыхнувших эмоций, и окружающий мир вдруг набрасывается многообразием звуков и орущей вдалеке сигнализацией. Забрели они, оказывается, в какой-то хиленький спальный район, безлюдный и освещённый парой-тройкой мигающих смутной желтизной фонарей. Тут и типичная детская площадка, и не такие уж и низкие качели с облупившейся во всевозможных местах краской. Как раз то, что надо. — Азик, эй, — она легонько дёргает его за рукав, за который и цеплялась весь путь, и дёргает сильнее, когда реакция не поступает, — приём, земля вызывает, — хочет уже помахать рукой перед застывшим лицом, как Азик отмирает и забавно моргает, словно очнувшись ото сна. — Прости, задумался, — он оглядывается, как настоящий потеряшка, — а где мы, собственно? — Да какая разница, лучше посмотри, что тут есть, — она рукой указывает на притаившиеся в десятке метров качели. Предполагалось говорить с энтузиазмом, но выходит просто устало. — Давно детство вспоминал? Не самая удачная реплика в адрес только что разжалованного слуги ада и давным-давно разжалованного ангела — Варя признаёт это, ещё не договорив, и замирает, боясь, что Азик её пошлёт. Азик смотрит на неё выразительно, как он может, — во всей мимике читается утвердительное «Дура, что ли», — и молча к указанному атрибуту отсутствующего детства проходит. Ну, и то успех; Варя семенит следом. — Смею тебе сообщить, такого опыта в обширном перечне моих достижений ещё не водилось, — возглашает Азик больше себе под нос, чем ей. Он присматривается к качелям недоверчиво с минуту и всё-таки садится, вытягивает длинные ноги вперед. Смотрит на неё с приподнятой бровью, мол, и зачем, и для чего это всё, но плечи его, напряжённые всю прогулку, наконец-то начинают расслабляться, и Варя только улыбается в ответ. Садится на соседние качели, немного раскачивается. Тихий скрип режет по ушам, но выбирать не приходится. Картина маслом: не хватает пива и чипсов. Учитывая, что Азик прежде полноценного алкогольного опьянения не испытывал и неизвестно, чем оно для него обернётся, хотя бы чипсов, пусть напиться Варе и хочется как никогда. Тогда, может, стало бы попроще, или потеплее, или похуистичнее — и неважно, что на деле это работает не так, а накидываться до беспамятства вдобавок грозит жутким похмельем в обмен на считанные мгновения блаженной отключки. Раньше Варю это не останавливало, но сейчас помощь нужна Азику, а не ей, и убегать от проблемы непродуктивно и банально трусливо. Знать бы ещё, как проблему решить. Вводные данные неутешительные, алгоритм решения неизвестный, чего надо добиться — тоже вопрос. А теоретический предмет, наверное, какое-нибудь религиоведение, которое в школе не преподают, и даже если бы преподавали, Варя бы всё безбожно прослушала. Уметь бы для начала не отвлекаться на ворох рандомных мыслей в самый неподходящий момент. Какой-то её части хочется эгоистично радоваться тому, что Азик стал человеком. Для неё это ничего, по сути, не меняет, только убирает необходимость жертвы Сатане и теоретически увеличивает шансы на успех их отношений. Практически же у неё не получается не думать о том, что ни демону она изначально не сдалась для чего-то серьёзного, ни теперь — его человеческому обличию, у которого своих проблем теперь навалом, куда ему ещё такая, как она, и чем она помочь может вообще, кроме как своим отсутствием в его жизни. Это, кажется, называется проблемами с доверием и привязанностью, но Варя зовёт это здравым смыслом несмотря на то, как Азик на неё смотрел и сколько всего для неё сделал. Она не может даже представить, каково ему — в один момент потерять все свои силы и своё естество, остаться в хлипкой человеческой оболочке без малейшего понятия, что с ней делать. Варя никогда ничего не теряла в таких масштабах, по большей части потому что до знакомства с Азиком терять ей попросту было нечего. Немного интересно, что хуже: изгнание из рая в ад или из ада в Россию, но ответ напрашивается сам собой и без успешного апокалипсиса. — Громко думаешь, Варюх, — Азик подаёт голос неожиданно и умудряется вернуть в него былую беспечность. Варя поворачивается к нему едва ли не испуганно; и не время об этом думать, но как же ей всё-таки нравится его голос. И он сам. И после брата-Антихриста, отца брата Сатаны и собственного отца-преступника, должно быть, совсем неудивительно, что влипла она в самого ангела смерти — пусть это и было последним пунктом в воображаемом списке его характеристик. Список был внушительный: начинался как «топ-10 причин, почему Митрохин бесит», но когда на месте тринадцатой причины появилось недоуменное «замечает; слушает; не насмехается», остальные пункты пришлось пересматривать в срочном порядке. Обнаружилось не такое уж убогое чувство юмора и не такая уж нелепая экспрессия, а напротив высокомерия, лицемерия и пренебрежения к окружающим появились жирные вопросительные знаки. Позиция «конченный эгоист» с глубоким прискорбием была вычеркнута. Абсолютный минимум, сказали бы в твиттере, и Варя бы согласилась. А потом он не проигнорировал её просьбу о помощи, спас от сбрендивших одноклассников, появился в нужный момент, как чёртов ангел во плоти, смотрел только на неё и улыбался только ей — и были ли у нее какие-то шансы устоять? — Ну уж извини, — тянет она запоздало и недовольно, а сама радуется, что он наконец-то первым пошёл на контакт. Если она что об Азике и уяснила, так это его стремление к тишине и покою после плохих дней, и отвлекать его жалкими попытками поддержки после дня совершенно отвратительного казалось не лучшей идеей. — Ты как? — спрашивает осторожно и всматривается внимательно. Азик фыркает. — На физическом уровне — каша какая-то из непонятных и ещё более непонятных ощущений, как вы так живете, ужасно просто, — он корчит недовольную рожу, качает в наигранном негодовании головой и вздыхает. — В остальном — терпимо. Всё ещё жутко тревожно, конечно, но справлюсь, деваться некуда. Куда деваться, в принципе, есть: сразу на тот свет, суицид — и готово, здравствуйте, мессир, покорно прошу прощения, но Азик неминуемую встречу с Сатаной планирует откладывать на ближайший человеческий век всеми способами. А там, может, новый апокалипсис успешно прогремит, и у мессира хорошее настроение впервые за долгие века будет, и он соизволит пытать его не так жестоко, как мог бы. Было бы славно. Ещё более славно было бы в такую ситуацию не попадать в первую очередь. Стоило ему почувствовать обжигающую боль в затылке, спине и всех конечностях разом, как привычные прелести человеческой жизни померкли и отошли на второй план, как и весь окружающий мир в целом. Остались только искры перед глазами, звенящий шум в ушах и загоняющееся в панике сердце на фоне усиливающейся с каждой секундой боли, а дальше — сплошной туман. Азик удивился, когда очнулся утром живым. Человеческое тело казалось хрупче. Он вообще, как выяснилось, многого не знал о людях и том, как они устроены, несмотря на проведённые безвылазно на Земле последние несколько лет и многочисленные визиты в прошлом. Человечество к двадцать первому веку изменилось до неузнаваемости, и эта эра многообразия контента, мемов и бескрайнего простора возможностей (по совращению невинных душ, конечно же) понравилась ему больше вместе взятых предыдущих. Это было, впервые за долгое время, по-настоящему весело. Довеселился — до зудящей ломоты во всём теле и смертности. На кошковедьму даже обижаться не получается: сам бы тоже постарался свою шкуру спасти любыми методами. Остаётся только адаптироваться, что не так уж и страшно. Наверное. Один день он смог прожить, осталось всего около тридцати тысяч, если из человеческого тела он собирается выжать максимум, который неплохо так увеличился с течением лет. Из минусов — неизбежное старение, и Азик пока не решил, отвращает его сильнее немощность или потеря несравненной красоты. В любом случае образ себя-старика, подкидываемый неуправляемым воображением, заставляет вернуться к рассмотрению варианта верёвки и мыла, но, боже, он правда не хочет встречаться с мессиром. Боже-боже, может, стоит попытаться отмолить свои грехи. Достать Бога своим нытьём и жалобами на Сатану и надеяться на лучшее? Ангелы обещали замолвить за него словечко, да и знакомый священник, вон, тоже имеется. Чем чёрт не шутит, в конце-то концов. Как же низко он пал. Как же высоко он хочет забраться? Больше всего он хочет перестать думать о своих сомнительных перспективах, одна другой хуже, которые весь день маячили на краю сознания, пока он пытался осознать, что происходит, и не дать Варе совершить несусветную глупость, — за что ей спасибо: отвлекало неплохо, даже апокалипсис временно перестал иметь первостепенную важность. Он сам от себя не ожидал, что так отреагирует, запереживал, как последний… человек, и не мог ничем странную мешанину эмоций перекрыть, пока не нашёл её и не предотвратил самое бесполезное убийство в мире. Приятно, что буллерка чуть коньки не отбросила от страха, отстанет от неё наконец, но не нужно Варе в ад. А Азику, по-хорошему, не нужно об этом париться, и вот он здесь — отвлекает это всё ещё отлично, но что-то начинает ему настойчиво подсказывать, что причина не в одном только отвлечении. Младшая сестра Антихриста должна была остаться безымянной младшей сестрой Антихриста, но и Азик должен был помогать Сатане, а не идти против него, так что сближение с Баженовой-младшей — не самый серьёзный его прокол. Просто так вышло. Пересекались сначала по необходимости, потом — по случайности, а там уже дело привычки и желания побыть в сравнительно адекватной компании, не желающей разрушить мир, как его непосредственное начальство и ко, и не вызывающей глухого раздражения, как ангелы, тиктокеры и каждый первый встречный. Азик обычно не такой раздражительный, честное слово, это сбой стрессоустойчивости из-за постоянного напряжения. Он к человеческому миру современного образца привык больше, чем требовалось, и умудрился этого не заметить, пока не пришёл черёд его уничтожать. Вполне в его духе. Люди ведь забавные по сути своей, технический прогресс довёл условия жизни до комфортабельности высшего класса, а интернет — штука совсем уж волшебная и затягивающая. Несмотря на вечные проблемы из-за старых-добрых смертных грехов, Азик временем на Земле наслаждался, как никогда, и отказываться от него не хотел. Оправдывался перед собой тем, что не наигрался ещё, но прав был мессир, совсем размяк — иначе истории с Варей бы не было. Он же не планировал. Он и бес, и шут, и мастер по имитации похоти и разврата, если это потребуется, но никак не герой-спаситель и не лучший друг молодёжи. Чёрт его дернул наткнуться на неё в тот вечер и подойти, чтобы похандрить вдвоём, — и не успел он оглянуться, как стал и собеседником, и другом, и спасителем, и никто его не вынуждал, и он сам не осознал, как начал стремиться — поближе к ней. Когда они разговорились после суда и стали жаловаться друг другу на всё и сразу, Азик всё ещё не планировал. А потом Варя сказала, что он единственный, кто вообще её замечает, видит и ведёт себя так, будто она может что-то значить, — и выглядела не грустной, не отчаянной, не на грани слёз, а просто принявшей факт своей ненужности и бесполезности и смирившейся с ним наконец, и Азик даже не смог сказать, что это не так и что она важна и нужна, потому что это было бы бессмысленной ложью. Зато смог мимолётом удивиться тому, как задели его эти слова, и притянуть её к себе поближе, чтобы обнять; и поцеловать в синюю макушку. А потом Варя подняла голову и спросила, можно ли его поцеловать, и Азик поцеловал её первым. Это казалось странным, неправильным и сумасшедшим — то есть всем тем, чем они были. Это оказалось неожиданно нужным. В моменте он не думал о любви — не ответил на её косвенное (прямое) признание, с утра перевёл тему на апокалипсис и необходимость для начала его пережить. Демоны, насколько ему известно, полюбить не могут в принципе, но в аду не то чтобы подходящая для этого атмосфера. Он точно не думал о жалости — Варя не жалкая, она сильная и если чего и заслуживает, так это уважения. Остановился на банальной, ни к чему не обязывающей симпатии — с кем не бывает, с кем поведёшься (до жути романтичными людьми), от того и наберёшься, и такое чувствовать ему вроде как по силам. Ему всегда льстило собственное предположение, что он эмоциональнее и чувствительнее, чем среднестатистический демон: бо́льших зануд и токсиков тяжело себе представить, и ещё в аду он вертелся, как мог, чтобы не зачахнуть со скуки и не увязнуть в повсеместном гневе. После позорного изгнания из рая это было едва ли не единственным, что помогало держаться в своём уме. И всё-таки чувства для обитателей рая, ада и Земли — совершенно разные понятия. Азик знал, что люди в их интенсивности и разнообразии опережают всех с чудовищным отрывом. Собственные ощущения на их фоне походили на грубые фальшивки, которые он постоянно пытался выдать за непревзойденный подлинник — и это выматывало, потому что он правда старался на публику. С Варей стараться изначально не было необходимости: его репутация в её глазах и так была паршивой, да и ему на неё было плевать, брата бы её угомонить только. Из-за этого он и смог расслабиться рядом с ней из всех людей на свете. Из-за этого их общение и вышло искренним — даже чересчур. Варя сама по себе искренняя и прямолинейная до той степени, которая раздражает обычных людей, а приличному демону и вовсе должна претить, но Азик не мог и не может не отдать ей должное. Продолжать быть собой вопреки всем — это сильно. Быть громкой, бросающейся из крайности в крайность и высказывающей абсурдные предположения со святой наивностью — особенно сильно, учитывая обстоятельства. Обстоятельства следующие: Варя чувствует мир глубоко и проницательно — и категорически ему не доверяет. Заслуженно, между прочим. Ни с семьёй не повезло, ни с классом, ни с кем из рода человеческого. На выходе — травмированная девушка за всё хорошее и против всего плохого, и кто виноват, что на фоне её окружения даже демон предстает в выигрышном свете? Точно не Азик. И, более того, не из-за него её моральный компас сбоит, как бешеный. И не его зона ответственности его чинить, а её — лечить, но в его зоне желаний украдкой поселилось желание быть рядом, и отрицать это уже глупо. Азик смотрит на Варю, беспокойство которой — за него — окутывает едва ли не ощутимым облаком, пока она, щурясь, всматривается в беззвёздное небо. Он смог её уберечь, они смогли выжить. Впервые за прошедшие сутки он понимает, что может выдохнуть спокойно. Что-то тянущее разливается по грудной клетке, тягучее, обжигающее, почти болезненно приятное. Что-то новое, будто мало ему переизбытка физических ощущений. Азик делает глубокий вдох. Человеческая жизнь обещает быть весёлой. — Варь, домой пошли, холодно, пиздец. Варя протягивает ему руку, и Азик берёт её, и — шальная мысль, неуместная, но греющая изнутри, — может, всё будет не так отвратительно, как ему кажется. Это заставляет его улыбнуться, и Варя смотрит на него, как на психа, но никак не комментирует. Добираются они к рассвету.