Когда умирают звёзды

      Его смерть была давно предрешена. Укутывала его нежными, белыми крыльями, смотрела с лиц пустующими глазами, внутри которых можно было разглядеть смирение. Смерть показывала ему жизнь без прикрас — жёсткую, страшную, окутанную последними слезами, могилами и мёртвыми, засохшими цветами. Настоящую, от которой люди стараются отвернуться.       Сам он тоже знал, что когда-нибудь обязательно умрёт. Не сейчас, но когда-нибудь в будущем уж точно. И его смерть как Амамии Горо наступила слишком внезапно. Он не хотел тогда умирать. У него были свои мечты, свои сожаления, которые он мог бы попытаться исправить. Как и многие до него, как и те, кто будет бояться смерти в будущем. Кто бы что не говорил, но долг врача — это минимизировать потери, отдалив конец как можно дальше. Свою кончину он до сих пор не хотел вспоминать.       И сейчас, в тот самый момент, когда его знания могли спасти жизнь, они не пригождались. Он не мог ничего вспомнить. Был пуст, будто бы и не было бессонных ночей прошлой жизни, когда он корпел над книгами в надежде быть лучше, чем он есть. Знания о медицине были в нём лучшей стороной, и они были бесполезными.       Его тело состояло из вины. Она плавилась внутри, была горячей, грязной, подобно комьям лавовой магмы: она разливалась по венам, жгла изнутри, разрушая и так неустойчивый мир. Он дышал прерывисто, натужно, пока из глотки вырывались всхлипы. Хриплые, каркающие вороны — вот чем был его голос. Он старался не убегать, но дыхание всё равно срывалось. Это было падением в самую тёмную Бездну, из которой уже не выбраться. Она смотрела на него из пустых, тёмно-фиолетовых глаз Аи.       Аква хватался за неё, сжимал ткань её некогда идеального домашнего платья, теперь напоминающего половую тряпку. Весь мир распался на части, а то, что осталось — сузилось до этой комнаты, до тела Аи, до её окровавленного, но всё ещё прекрасного лица. Он видел только это — слабо приоткрытые губы, словно она даже после смерти хранила тепло своей улыбки для мира. Широко раскрытые глаза, что больше не отражали свет: они были пустыми, леденящими душу. Аква, как бывший доктор, восхищался её игрой. Вокруг неё больше не было ореола — того самого мягкого сияния, которое всегда окружало её, как будто даруя всем защиту от всего ужасного в их прогнившем мире. Оно исчезло вместе с её жизнью, растворившись в ночном небе сверхновой, что испустила свой последний свет — звёздная пыль была холодна в молекулярном облаке его крошечного мирка.       Он дрожал, не в силах взглянуть правде в глаза. Актёром она была никаким, но сейчас старалась сверх меры. Заглядывал в эти стеклянные глаза, пытался найти проблеск межзвёздного света, что был там всегда, надеялся углядеть её — живую, играющую. Но он видел лишь пустоту. Настоящую, космическую. Бесконечную, схлопнувшуюся в чёрной дыре, поглотившей часть его души. Он смотрел дольше — падал глубже, не желая найти выход. Аква больше не видел себя живым. Трещины внутри него множились, оголяя нежную, чувствительную плоть.       Он мог слышать всхлипы за дверью — по-детски испуганные, заставляющие его дрожать. Где-то там была маленькая Руби. Сидела на полу в нескольких сантиметрах от их мёртвой матери. Наивная, напуганная, беспомощная. Он тоже был беспомощным, даже больше, чем та, кто являлась сестрой этого тела. Он не знал, как поддержать: его мысли состояли из одной только Аи. Аква тряс её, цеплялся за неё маленькими пальчиками, путался в её прекрасных волосах, ощутив, что кожа лишь больше пачкалась кровью. Он судорожно сглотнул, почти молил: — Аи… Пожалуйста…       Он задыхался. Грудь сжимало болью, пока он давился всхлипами. Аи не должна была умереть. Не заслуживала этого. Только не она. Кто угодно — даже он сам во второй, а может и в третий раз — но не Аи должна была расстаться с жизнью. Он чувствовал, как горячие капли скатывались по его лицу, не осознавая, что это его собственные слёзы, смешанные с кровью. Красная жидкость медленно остывала, оставляя на коже Аквы неприятные следы чужой бесполезной жизни. В груди всё горело, но руки его были холодны. Паника душила. Тревога накатывала цунами, сметая его изнутри. Мосты рушились, люди тонули, но здания — как его жизнь — упрямо стояли наперекор стихии.       Она молчала. Аи вообще редко молчала. Она говорила всегда, своим голосом, улыбкой, движениями. Она была шумной, яркой, живой для фанатов; любопытной и искренне (по крайней мере, он так хотел думать) счастливой для них — для своих детей. А теперь… Теперь она молчала.       Руби тоже молчала. Не было слышно её дыхания и всхлипов. На мгновение ему показалось, что он остался один в этом мире. Единственный живой. Единственный дышащий. Ошибка, которой не должно было быть.       Домашний телефон лежал на окровавленной тумбочке. Его тусклый взгляд скользил по отпечатку крошечных окровавленных ладоней. Кто-то должен приехать? Он позвонил кому-то, правда же? Они спасут Аи?.. Но, где-то глубоко, он прекрасно знал, что спасать было некого. Его сердце стучало в глухой, леденящей ритмике ужаса; резонировало с магнитными волнами, с шумом листвы за окном, где теплилась жизнь. Его ухо, прижатое к её груди, пыталось услышать шум — дыхание, хриплый шум в лёгких или биение сердца. Хоть что-то. Аи молчала, снова притворяясь. Только на этот раз превращаясь в мертвеца.       Он чувствовал себя настоящим мальчишкой, словно интеллект упал до минимума — стал таким же маленьким, как и его тело. Аква более не понимал, что такое смерть. Хотя она с самого начала показывала ему жизнь без прикрас — жёсткую, страшную, окутанную последними слезами, могилами и мёртвыми, засохшими цветами. Забытие — это страшно. Об Аи тоже забудут, словно бы и не было звезды, Солнца, что спасало жизни. Она внезапно стала такой… Бессмысленной. Стала ничем.       Осознание этого ударило, выбило воздух из груди. Аи не была кем-то, лишь разлагающимся трупом. Обычным, безжизненным, каких было миллиарды ещё до неё. Вскоре она разложится, оставив после себя лишь скелет, обтянутый похоронным платьем. Сущность, что была всем, прекратила своё существование. И реальность смогла подогнуть его под себя. В который раз смерть не обошла его стороной. Ни когда он был там, как акушер, ни когда он появился здесь, как её сын. В этот раз у него отняли всё.       Аква не должен был знать, не должен был понимать, что значит видеть — как умирает самый дорогой человек. Но он знал. Если не смотреть в глаза реальности, то можно обманываться ещё очень долго — смерть можно избежать. Прижиматься к мёртвому телу, лишённому жизни из-за болезни было тоже обманчиво спокойно. Но он прекрасно помнил лёд тела Сарины. Аи вскоре должна превратиться в это тоже.       Вина заполняла его лёгкие кровавой пеной, сжимала горло, не давая дышать. Слёзы катились, в ушах бил пульс и сердце билось быстро, словно крылышки калибре. Он задыхался в солоноватом запахе крови, не понимая, почему не слышит плач новорожденного. Казалось, что этот запах навсегда въелся в его кости. Он дышал запахом мёртвых звёзд, надеясь принять внутрь очередную дозу. Больше, чем он когда-либо позволял себе. Он ущипнул себя, но боль не отрезвила. Хотел, чтобы боль поглотила всё, стерев болезненную правду реальности.       Тело Аи начинало остывать.       Аква чувствовал это с каждой секундой, что прижимался к ней, хватался за подол её платья, испачканного в крови, шептал её имя. Повторял вновь и вновь. Но она — эгоистка — не отвечала. Никто более не отвечал. Только собственный разум, разрываемый паникой и безумием, нашёптывал: она уходит. Она уже ушла. А он всё ещё может дышать.       Никого вокруг тоже не было. Почему никто не приехал спасти её? В комнате было только звенящее одиночество. Времени для него не существовало.       Он впитывал порами настоящий кошмар. Горячая кровь, что текла из её живота, уже начинала застывать на его руках, превращаясь в липкую корочку. Он смотрел на Аи, на её лицо, но оно не изменилось. Прекрасное, с нежной, любящей улыбкой на губах. Без тени лжи. Она улыбалась по-настоящему. Аква замер, ошеломлённый. Начал жадно вглядываться в её лицо, пока глаза наполнялись горькими слезами. Они скапливались под веками, а после — стекали по щекам, по кончику носа. В момент перед смертью, она не обманывала. — Аи… — он снова позвал её, словно его голос мог разбудить её. Он пытался достучаться до неё. В последний раз ощутить лживое родительское тепло. — Пожалуйста, скажи что-нибудь…       Его пальцы сжали её волосы, пробежали по прохладной щеке, а затем судорожно вцепились за тонкую шею. Пульса не было. Пустота внутри разрасталась. Его скрутило изнутри. Он должен был сделать хоть что-то…       Его сухие, слегка прокушенные губы задрожали. Он не думал, когда наклонился к ней ближе, когда сжал её изящную ладонь в своей. Она холодела с каждой минутой. Больше не дарила неумелого материнского тепла… Зато её кровь, что бурлила в ней раньше, осталась немного теплее… Аи и так много отдала ему, а он? Разве он не заслуживает взять больше? Всё, что она хотела ему дать?       Он сжал её запястье, прижался губами к по-девичьи нежной коже, впитывая остатки горящей жизни. А затем он укусил.       Зубы вонзились в её плоть осторожно, поверхностно. По началу. Позже — было лишь глубже. Его слабая, детская челюсть не смогла прокусить сырую плоть. Но кожа поддалась. Во рту разлился металлический привкус крови. Он был немного иным, нежели вся остальная Аи и её кровь, окропляющая стены — более живым, горячим. Аква ощущал, как она стекала по губам, пульсировала лживостью жизни в горле, но не была похожа на имитацию жизни Аи. Ко вкусу крови добавлялся солёный привкус слёз. Это не было ни любовью, которую он жаждал от неё, ни на жизнь. Она всё так же молчала. Не становилась ближе. Не желала задышать ради него.       Он дышал тяжело, глаза жгло от слёз. Почему этого было недостаточно для него? Почему даже сейчас он не мог стать единым с ней? Он затрясся, провёл языком по ране. Прикрыл глаза, словно бы притворяясь, как и Аи, что она лишь спала. Аква мог бы забрать её в себя — и тогда она более не исчезнет. Но она распадалась в его руках. Аи оставалась только жалким привкусом на языке — в солёном вкусе, в липкой крови, в верхнем слое омертвевшей кожи. Он прижался к ней ближе, отчаянно желая раствориться в ней, если она не хотела иного. — Аи… — голос был хриплым, сломанным. Он едва дышал, вдыхая воздух через раз.       Аква остался так. Молчал, пока кровь застывала на губах. Он хотел бы запомнить её вкус, её жизнь. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы не чувствовать себя проклятым, оставленным на произвол судьбы, сломанным без неё. Возможно, он уже мёртв вместе с ней.       Он приподнялся на коленях, впившись зубами в её плечо. Со всей болью, что хранило его сердце. Во рту образовалась мешанина из ткани платья, и он не чувствовал, что оставляет на её коже даже маленькие следы собственных зубов. Он мечтал разбудить её, вывести из забытия, но встретил лишь безразлично остывающую плоть. Она была гладкой, словно тёплый воск, который вот-вот затвердеет. Ни единого движения, ни слабого вздоха, ни ласкового взгляда, полного глубоких чувств, о существовании которых она и не догадывалась. Она не отстранилась, не пожурила его смехом, не провела пальцами по его волосам, как делала раньше, когда он утыкался в неё лицом. Не толкнула его в плечо, не пробормотала сквозь улыбку:       «Ты что, всё-таки, ребёнок?»       Ничего.       Тишина, густая, как проступающая в темноте гарь, пропитывала пространство, заполняла его череп, давила на грудь, заглушая удары сердца. Лишь слабый привкус соли и металла на губах. Он прокусывал кожу сильнее, глубже, отчаяннее, будто хотел найти под ней тепло, остатки жизни, но находил только пустоту. Густую, липкую, ускользающую даже сквозь сжатые зубы. Она должна была быть тёплой. Всегда. Всегда живой.       Он содрогнулся, когда кровь хлынула в рот, тёплая, солоноватая, но уже мёртвая. Он отстранился, задыхаясь от ужаса, но не сплюнул. Оставил её внутри, словно прощальный поцелуй, словно молитву, которую никто не слышал. Как будто, если бы он впитал её в своё тело, она не уйдёт. Застрять внутри навсегда, не покидая его ни на секунду.       Как будто можно было схватить воспоминание и удержать. И никогда, мерзкое слово «Смерть», не могло бы испортить её образ. Но он уже чувствовал могильный вкус.       Она была повсюду: в воздухе, в остывающей коже под его ладонями, в выцветших, потухших глазах, которые он боялся закрыть ладонью, потому что тогда она точно не проснётся. В каждом ударе его сердца, которое продолжало стучать, хотя Аи давно нет. Несправедливо. Подло. Чудовищно. — Аква?.. — тихий, прерывистый голос за дверью вонзился в сознание, вспорол реальность тонким лезвием.       Он застыл, сжавшись в комок, ещё крепче прижимая к себе Аи, словно кто-то мог прийти и вырвать её у него.       Руби.       Её голос был слабым, дрожащим, наполненным тем же страхом, что разъедал его изнутри. Она, наконец, подала голос. — Аква… — голос сдавленный, задыхающийся в сдерживаемых рыданиях. — Ты всё ещё там? Пожалуйста, скажи что-нибудь… Мама…?       Что он мог сказать? Разве что вырвать собственный язык, чтобы не рушить детскую психику младшей сестрёнки, которая всегда была слишком эмоциональной. Он мог бы только разрушить её. Сломать, как и неизвестный убийца сломал Аи.       Аква хотел умереть вместе с Аи, потому что мир без неё представлял собой воздух, полный стеклянной пыли.       Он открыл рот, но вместо слов вырвался сломанный, глухой вздох. — Она… — голос оборвался, словно он заглотил его вместе с криком, что рвался из его горла. Он зажал рот руками, чтобы не закричать, не разрыдаться, не выть.       Он был старшим. Намного старше самой Аи. На нём такая огромная ответственность… Боль пропитывала его кости ядом. Он чувствовал её в зубах, в тянущей, спазматической судороге в животе, в разрывающем череп гуле. Больше не было света, что Аи несла в массы. Она больше не могла мечтать. Её не покажут по телевизору. Она не споёт под Куполом… Она… Будет лишь бездушной картинкой в экране, призванном сообщить диктору без эмоций об её смерти от ножа безумного фаната. — Она ведь… вернётся, да? — голос Руби был полон отчаяния, детской веры в чудо, которого не случится. — Она просто спит… да? Скажи, что там произошло… умоляю… Мне больно, Аква…       Он молчал. Больше всего на свете хотел соврать ей, сказать, что мама проснётся, что это лишь кошмар. Они проснутся и всё закончится. Но этот кошмар был наяву. И он никогда не закончится.       Никогда.       Он не произнёс больше и слова. Руби была слишком хрупкой… Хрупкой, чтобы видеть кровь на стенах, хотя он был уверен, что её шортики были мокрыми от крови, что затекла под дверь. Она тоже была грязной, испорченной в крови.       Аква медленно умирал, и с каждым тяжёлым вздохом приходил в себя. Он не хотел этого, потому что кости ломались внутри, пока Аи смотрела на него с такой же улыбкой. Неизменной, несчастной. Болезненно любимой и нежной.       Он больше не слышал голоса Руби. Он звучал так далеко, приглушённо, будто доносился сквозь толщу воды. Он тонул и всё теряло смысл.       Его пальцы дрожали, когда он снова прикоснулся к её щеке. Такая гладкая, такая знакомая, но… мёртвая. Она не могла быть мёртвой. Нет, не так. Она не имела права быть мёртвой. Он невольно начал раскачиваться туда-сюда, словно маятник, отсчитывающий последние секунды жизни. Гипнотизируя своей болезненной пустотой, несоответствием с временным промежутком.       Он покачал головой, замотал, как ребёнок, не желающий верить в страшную правду. Сердце забилось в висках, в ушах звенело, в глазах мутнело. Его зубы не были белыми, выдавая его греховные желания. Он сам был воплощением греха — если бы это не означало потерять Аи навсегда, даже в мыслях. — Мам… — его голос сломался, захлебнулся кровью и с глухим хлюпом сорвался с губ.       Аква вздрогнул от собственного голоса. Его глаза расширились, и он зажал рот руками. Мама… Такое личное слово, которое он не произносил ни разу в своей прошлой жизни, не видя в этом никакого смысла. Называть так Аи казалось неправильным. Несколько слезинок скатились по лицу, смешиваясь с кровью его ладоней.       Он наклонился ближе, прижимаясь лбом к её остывающему плечу. Дотронулся до её всё ещё мягких губ, надеясь почувствовать дыхание. Жестокая, безнадёжная тишина. Он тряс её, снова и снова, тихо умоляя, но её голова бессильно откинулась назад, будто вырванная кукла в руках ребёнка.       Аква сдавленно вдохнул, и вдруг что-то внутри него надломилось.       Резкий, рваный выдох сорвался с его губ, сдавленный всхлип, за которым последовал ещё один, и ещё. Его пальцы вцепились в её платьице, разрывая ткань на лоскуты, цепляясь за него, как за последний якорь реальности. Он закрыл лицо руками, ладони дрожали, дыхание срывалось в судорожные вдохи. Он хотел кричать, выть, разорвать это отчаяние голосом, но из его груди вырывался только глухой, сломанный звук, словно он тонул.       Он понимал.       Она умерла.       Её нет. И никогда больше не будет.       Мир разрушился.       Он не заметил, как раскрытую нараспашку дверь вошли. Всё вокруг потеряло своё значение многие минуты назад.       Голоса раздавались приглушённо, искажённо. Кто-то кричал его имя, кто-то звал Руби, раздавались звуки шагов, хлопки обуви по полу, шумные вдохи людей. Аква цеплялся за Аи. В этот момент было всё равно, что о нём подумали. Он был пуст, разрушен по кирпичикам.       Полицейские, медики — они врывались в его квартиру, но он даже не поднял головы. Их силуэты расплывались, были бессмысленными, они не существовали для него. Всё, что он виде, — это она. Он с мутным взором рассматривал лицо, ставшее до боли родным. Он знал, что привязываться — значит испытывать боль. Знал это ещё как факт из прошлой жизни. Но совершал одни и те же ошибки, наступал на грабли с упорством.       Аи.       Мама.       Аква смотрел на неё, широко раскрытыми, стеклянными глазами, пока кто-то осторожно, но решительно не дотронулся до его плеча. — Сынок… — голос звучал мягко, но он не реагировал. Ичиго был для него никем.       Кто-то другой говорил что-то о времени смерти, о вызове, о том, что они «слишком поздно».       Слишком поздно. Они ехали слишком долго.       Эти слова застряли в его голове, эхом отдаваясь в черепе. Он ненавидел медлительность скорой больше, чем когда-либо. Отвратительно. Какой в этом смысл? Какой смысл в этих людях, в их словах, в их мягких, лицемерно-утешительных голосах? Они ничего не понимали. Они не чувствовали. Они просто фиксировали случившееся. Для них это был всего лишь ещё один вызов, ещё одна запись в их бесконечных отчётах. А для него?       Для него Аи была всем.       Аква не помнил, как его оторвали от её тела. Всё случилось внезапно — кто-то схватил его. Чьи-то руки были горячими, настойчивыми. Он вырывался, бился, не слушая слов, не различая лиц, пытаясь удержаться за неё, пока пальцы, дрожащие, ослабевшие, не соскользнули с холодной ткани. Всё, что оставалось — пустота в руках. — Нет… — голос сорвался на хрип. — Нет, не забирайте её, не трогайте её!       Его не слушали.       Он кричал? Возможно. Плакал? Он уже не знал. Он не чувствовал себя. Только её отсутствие.       Он не слышал молчаливого всхлипа Сайто. Для него существовала только пустота.       Всё, что было дальше — сплошной, вязкий, кошмарный туман. Голоса, вопросы, холод чужих рук, свет, который бил в глаза, слишком яркий, невыносимый. Кто-то говорил с ним, но смысл слов ускользал. Ему не нужно было их слышать. В этом не было смысла. Ничто больше не имело смысла.       Свет ударил в глаза, резкий, нестерпимый, будто пытался прожечь ему зрачки. Он сидел в какой-то комнате, белой, стерильной, вонь антисептиков заполняла лёгкие, металлический привкус на губах не ощущался более — всё смешалось в хаотичную, жужжащую как рой насекомых массу. Руби была рядом. Её всхлипы были глухими. Она страдала, но он не мог её услышать. Её слёзы не пробивали ту стену, что он выстроил внутри себя. Она в этот момент была ничем для него.       Аква смотрел в пустоту, она — в него. В зеркальных поверхностях он видел брызги крови. В белых цветах, стоящих на тумбочке — издевательство.       Он не знал, сколько прошло времени. Часы? Дни? Вечность? Его больше не существовало. Оно застыло в тот момент, когда Аи перестала дышать. Оно умерло вместе с ней. Но он всё ещё дышал. Какое же это было уродливое предательство. Почему он находился здесь? Почему он вынужден жить, когда единственное, что имело для него значение, больше не существует?       Ирония. Судьба сыграла с ним злую, грязную шутку.       В прошлой жизни его убили. В этой — его заставили родиться снова. Чтобы показать настоящий ад? Ему дали надежду, дали её, а затем отобрали.       Больше не будет дурочки, имитирующей счастье.       Тело его не работало. Он был механизмом, который продолжал двигаться, выполнять чьи-то ожидания, говорить нужные слова, делать то, что от него требовалось. Но внутри его больше не было. Он стал тем самым отвратительным актёром, кто не справлялся с ролью.       В его глазах сверкнула звёздная пустошь. Чёрная, как сама ночь.       Если у него отобрали смысл жизни, то он найдёт другой. Он закрыл глаза. Он не чувствовал боли — его души больше не существовало. Ему уже нечем было чувствовать. Вместо этого что-то другое проявилось в его пустоте. Что-то холодное. Глубокое, как пропасть. Острый, скользящий, едва уловимый смысл.       Я найду того, кто это сделал, Аи… Мама.       Где-то в глубине его разума эта мысль укоренилась, зацепилась когтями, словно едкий яд, медленно распространяющийся по венам. Это ещё не конец. Но то, что было Аквамарином, закончилось там. В том доме. На полу, прижатое к всё ещё тёплому телу мёртвой, неродной сердцу матери.