Ваше тепло

      Дверь кабины водителя наконец-то открылась. Бледный Хару глядел огромными от страха глазами на Шиона. С его виска кровь до сих пор текла вниз по лицу, падая и впитываясь в пиджак. Татсунами так отчаянно желал его ответа, что на миг замешкался, оглядывая взглядом. Одну дрожащую руку Акинаши держал у головы, будто одновременно хотел остановить кровь и боялся к ней притронуться, а в другой крепко держал огнетушитель. Он застыл на месте, словно поняв только одно: его смелости даже в такой момент не хватит на то, чтобы ударить Татсунами ради своей же безопасности. Несмотря на все слова, Хару был всё таким же жалким слабаком, неспособным навредить никому физически даже при таких сильных эмоциях.       Какой же он очаровательный!       — Сенпай...       Шион сделал всего лишь два шага к нему и заключил в нежные объятия, притягивая к себе. Из руки он никак не выпускал нож, всё ещё держа его крепко. Тело Акинаши мило дрожало, выронив огнетушитель с неприятным грохотом. Ему было сложно дышать, судя по прерывистому дыханию. Татсунами начал медленно поглаживать черные растрепанные волосы, поражаясь тому, какие они пушистые.       — Всё хорошо, сенпай, — шептал он, стараясь звучать мягко и заботливо. — Я потерял самообладание... Не нужно бояться...       Теперь у них всё будет хорошо, как Шион и хотел. Хару действительно передумал и пошёл обратно к нему, к своему единственному другу, как и следовало поступить изначально. Неужели сенпай правда так любит играться с чувствами Татсунами? Он ведь серьёзно испугался: ненависть с чистой любовью так поглотили его разум, что трезво мыслить было просто невозможно. Уже думал, что правда придётся убить Хару... Казалось, что это было лишь частью страшного кошмара, после которого обычно просыпаются в холодном поту и с бешеным ритмом сердца. Но ведь убивать своего Акинаши Татсунами правда не хотел, совсем не хотел. Он просто спровоцировал его на такой смелый шаг, но осознал, что ошибся, говоря такие ужасные слова.       — Вам нужно присесть, сенпай.       Шион повёл шатающегося Хару и с лёгким давлением усадил на сиденье. Его личико искажено страхом и усталостью, а лоб под определённым светом поблескивал от пота. Татсунами невольно улыбнулся такому ничтожному виду, отложив нож в сторону. В голове пронеслась мысль, что было бы неплохо иметь под рукой аптечку. Шион не хотел бы, чтобы Хару умер от заражения крови или её недостатка. Он не хочет терять его, чуть не столкнувшись с этим несколько минут назад. Теперь всё будет по-другому. Татсунами будет очень, ужасно бережно относиться к сенпаю и никогда не навредит.       — Простите меня, сенпай, — прошептал он, зарываясь пальцами в слипшиеся от крови волосы на виске. Ладонь испачкалась, но его это совсем не волновало. — Такого больше не повториться. Я не сделаю Вам больно. Никогда-никогда.       Но в ответ была сплошная тишина. Акинаши не смотрел пустым или затуманенным взглядом. В его глазах был настоящий, почти животный страх, усиливающийся с каждой секундой; тело всё также дрожало. Неужели не успокоился до сих пор? Сейчас они в полной безопасности, которую обеспечивает им Шион. Будто бы... Что-то планирует, но очень боится совершить.       — Тише... Я с вами, сенпай... У меня нет ножа, видите?       Татсунами поднял правую руку, показывая свою ладонь. Хару перевёл на неё взгляд, задержав на пару секунд. Он заметно сглотнул слюну и сжал губы в тонкую полоску. Где-то в уголке сознания рождалась злость и непонимание в реакции Акинаши; тревога, что всё не так хорошо, как кажется. Шион мысленно замотал головой, громко отрицая внутренним голосом навязчивые мысли.       — Пожалуйста, дышите, сенпай, — заботливый и медленный голос создавал контраст с лицом, на котором нарастали опасения. — Возможно, если мы хорошо подумаем, то сознание создаст аптечку? Как думаете?       Акинаши держал молчание, показывая всё своё напряжение. Беспокойство и злость боролись внутри Татсунами, запутавшегося в нечитаемых чувствах и пустых реакциях сенпая. Что-то не...       Пару резких движений и Хару повалил Шиона на пол с грохотом. Одной рукой он держал того за ворот рубашки, а вторую, держащую нож, поднял вверх, готовясь нанести решающий удар. Руки сами схватили пиджак и грубо потянули в сторону; Акинаши упал на бок, выронив нож. Татсунами привстал и толкнул сенпая, прижимая его к полу спиной. Теперь уже он оказался сверху и надвиснул, впиваясь пальцами в хрупкую шею. Внутри закипела жгучая ненависть, а паранойя внутри кричала о своей правоте. Нет... Нет, нет, нет... Хару его предал. Он его действительно ненавидит. И молчал, потому что считает, что сможет его легко обмануть и убить таким жалким способом... А Шион был с ним так ласков, так бережен, боясь снова что-то сломать в нем и услышать те болезненные слова.       — Вы меня настолько ненавидите, сенпай? — с нарастающей громкостью голос наполнялся обидой. — Что Вам ещё нужно?! Я Вас люблю больше, чем родная семья! Чего Вам именно мало?!       Пальцы сдавливали горло со всей силы, перекрывая воздух ненавистному любимому. Кисти Акинаши зацепились за руки Татсунами, пытаясь их оторвать от своей тонкой шеи; тело извивалось, а ноги бессмысленно бились об пол. Через рот Хару пытался вдохнуть хоть немного воздуха. Его губы двигались, пока не показалась последовательность, имеющая смысл. Молча, но он говорил ими одно и то же: «ненавижу». Шион приподнялся, перемещая всю опорную точку на руки, сжимающие шею. Нет, он его не станет убивать ножом. Он его задушит со всей любовью и ненавистью, терзающие пустую душу Татсунами.       — Я был готов дать Вам шанс! И Вы потратили его на это?! Вы идиот! Идиот!       Из рта неконтролируемо сыпалась эмоциональная ругань на сенпая, разносящаяся по пространству вагона эхом. Жалкий вид Акинаши больше не удовлетворял Шиона, а только злил и вызывал желание поскорее уничтожить. Татсунами чувствовал себя как никогда преданным, являясь преданным для единственного, кого он обожал и готов был на руках носить. Того, кто давал ему силу каждый день, чтобы двигаться и улыбаться. Того, кто был ужасно жалким, ничтожным и уродливым, чтобы быть кому-то нужным. Того, кто загоняется по каждой песчинке и остаётся подавлен весь оставшийся день. Того, кто не умеет общаться с людьми, тем более дружить. Того, кто никогда не имел смелости кому-то вредить. Но именно Шиону он посмел сказать и слова, режущие словно острым лезвием; побоялся ударить огнетушителем, но посмел жалким ножом.       Склизкая обида заполняла всё свободное пространство пустоты, вновь открывшейся в груди. Она его поглощала, управляла им.       Почему он не может быть счастлив с сенпаем?       Татсунами понадобилось время, чтобы осознать, что тело Акинаши давно не двигалось: руки безвольно упали, ноги не ударялись об пол, а лицо было посиневшим, глаза закрыты, рот открыт. Он не дышал больше. Хару правда умер.       Умер.       Шион рухнул на него, обнимая труп, оказавшийся ещё очень даже тёплым. Он боялся так потерять его, но сейчас, казалось, испытывал капельку радости, что убил сенпая лично. Собственными силами задушил его. Эта мысль почему-то будоражила Татсунами до лёгкой дрожи в теле. Он улыбался. Приподнявшись, Шион ещё раз окинул тело Хару, уже наслаждаясь мыслью, что своими руками убил не ненавистных ему людей, а любимого человека, члена семьи.       А потом его поглотила ненависть к себе. Он убил члена своей семьи. Того, кого любил самой чистой любовью. Хару Акинаши, который приносил ему эйфорию одной ответной репликой, простым диалогом и недолгим касанием. Татсунами помотал головой: «Нет! Он был не прав! Он сделал мне больно!» — бесконечные пустые оправдания. Шион лишь не хотел признавать, что убил сенпая без явно причины.       Долго он пробыл в таком положении. То обнимал труп, то отстранялся и любовался следами от удушья на тонкой шее Хару, то почти впадал в истерику от ненависти к себе и так по безумному кругу. До момента, пока в голове что-то не щелкнуло, и всё не показалось бессмысленным. Без Акинаши здесь правда было ужасно скучно и неинтересно. Бессмысленно.       Выход только один. Нож.