а друг ли?
28 марта 2025 г., 00:05
Перефирийным зрением он замечает короткий вспых пламени.
И застывает от ужаса.
Мотоцикл несётся по обгрунтованной дороге, сквозь шлем по ушам бьют крики людей – то-ли ликующие, поддерживающие, то-ли шокированные.
Он не может повернуться назад. Не может даже взглянуть. Он несётся по трассе, вжимая педаль газа, потому что его единственная надежда увидеть – это объехать круг препятствий целиком.
И, когда он видит, он останавливается, съезжая с намеченной дороги.
Ему абсолютно всё равно на гонку. Ему абсолютно всё равно, что он уже проигравший. Ему всё равно, если его дисквалифицируют. Он даже не думает об этом.
Он сквозь защитное стекло шлема чувствует запах гари и приглушенные крики.
Руки трясутся, а он в состоянии аффекта даже не замечает, как сильно стучит его сердце. Ему страшно, так сильно, что весь мир плывет перед глазами.
У Люка такое чувство, будто он находится в центре пожара там, вместе с ним.
Он не реагирует, когда мимо пробегают медики, пытаясь утащить обоженное тело от разбившегося мотоцикла. И он не может отвести взгляда, даже когда к горлу опасно подступает ком от переизбытка чувств. Внутри него что-то трескается и обрывается, ухает вниз, и он, понятия не имея, что это, чувствует, что без этого жить не сможет.
Он просто не выдержит. Он знает, что ничем не поможет, но ему кажется, что если он ничего не сделает, то мир попросту рухнет.
Он не может потерять его вот так глупо.
Это что-то оживает, когда Зендер стонет от боли, хрипло кашляя. От внезапного, пробившегося сквозь толстый слой воды звука его голова раскалывается на части, и он понимает, насколько Зендеру больно. Но он живой. Боже, он живой. И Люку теперь ещё страшнее, что это не надолго.
У Зендера ноги горят в буквальном смысле этого слова. Прибывшей бригаде удаётся его потушить прежде, чем он снова отключится от болевого шока, но Люк всё равно успевает заметить его кровоточащую ногу, выглядывающую из-под сгоревшей ткани штанов. Заметить волдыри, наполненные кровью, когда Зендера уносят на носилках в сторону машины скорой помощи.
Он успевает заметить обуглившиеся до мяса ожоги, и это становится последней каплей, чтобы блевануть прямо себе в шлем.
***
Его дисквалифицировали. «Спонсирующая компания», которая его наняла, вызвала к себе. Посадили его в обтянутый кожей стул и зачитали что-то там – Люк не слышал. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца, и едва-ли моргал. Боялся закрыть глаза. Боялся увидеть эту картинку перед лицом снова. Он едва-ли успел отмыться от собственной рвоты, но это не помогло избавиться от ощущении грязи на самом себе, которое хотелось поскорее отмыть. Люку было плохо. Люк выглядел ужасно – он был бледным, с стеклянным, напуганным взглядом, и это, наверное, была единственная причина, по которой его отпустили. Вынесли выговор, кажется – Люк видел, как мужчина, сидящий в кресле, шевелил губами, и сил не было даже на то, чтоб по артикуляции попытаться понять слова. Он медленно поднялся со своего места. Тело совсем не слушалось. Держать глаза открытыми не помогало – перед ним всё равно мелькали обугленная кожа, в ушах эхом отзывались крики. Люк так и не понял, чьи были публики, а чьи Зендера. На ватных ногах он выходит из кабинета, ни разу не обернувшись. И, когда дверь за ним закрывается, он понятия не имеет, что делать. Потому что он чувствует себя так, словно он на грани обморока. Ему кажется, словно он сам сгорел там, вместе с убитым в хлам мотоциклом и, слава богу, не убитым Зендером. Он не понял, как оказался в больнице. Всё тело трусило такой лихорадкой, что становилось непонятно, пришёл он сюда за помощью или узнать, в каком состоянии друг. От мысли о нём снова к горлу поступил ком. Нужно было вернуться домой, помыться, смыть с себя пот и грязь с гоночной трассы, остаточно избавиться от мерзкого запаха. Но у него просто не работали ноги. Тело его не слушалось от слова совсем – его парализовал животный страх, приходящий с потихоньку восстанавливающимся после шока разумом, и от этого становилось ещё хуже. Выживет ли он? Что, если Зендер лишится ног? Что, если на всю жизнь останется инвалидом? Или вообще умрёт от заражения? Самым ужасным было то, что любой такой исход был для Зендера смертью. И от этого нос начинало печь, грудь нервно, судорожно вздыматься – и он искренне держался, даже если дрожью било так, что смысла в этом не было совсем. Зендер ненавидел быть слабым. Люк знал его лучше, чем кто либо другой. Люк знал, что Зендер быстрее убьёт себя, чем всю оставшуюся жизнь проживёт инвалидом. Люк знал, что для Зендера лишиться ног – означало подписать договор со смертью. И всё же он до последнего надеялся, что ненависть к собственной слабости будет стимулом двигаться дальше. Он шмыгает носом, через неизмеримые усилия возвращаясь к реальности, вытирая лицо рукой. Нет, не так. Он надеялся, что с Зендером всё будет в порядке. Он просто надеялся, что Зендер переживет. Что всё будет хорошо. Что это событие останется лишь как наполненное ужасом и страхом воспоминание в голове, а не шрамами и культями. Но если это будет означать, что Зендер будет жить, то он готов был на всё. Время, чтобы осознать произошедшее, появилось только сейчас. Вплоть до настоящего момента он был в шоке, и в голове было абсолютно пусто. Впервые, кажется, в его голове было настолько пусто. Просто белый шум. Белый шум и периодически вспыхивающие каналы с отпечатавшимися в памяти картинками. Когда Люк заметил вспых – это была вспышка огня. Шина загорелась, задымилась из-за высокой скорости, но это было в пределах нормы. На деле клеммы аккумулятора дали искру, мотоцикл коротнуло и, как позже окажется, он был неисправен – техники не досмотрели за системой оборудования. Но это то, до чего он додумался сам. Что было на самом деле – он не видел. Он знал, что это наверняка попало в сеть. Знал, что если бы действительно захотел, мог бы глянуть в интернет и найти сводку новостей, где обязательно было бы видео прямо со стадиона. Знал бы, что мог получить больше деталей, но просто не мог. Не мог заставить себя увидеть этот ужас ещё раз, не мог даже взять телефон руки, потому что руки тряслись до сих пор. Это уже начинало волновать. И, всё же, он явно был не в состоянии, чтобы жаловаться на дрожь в руках. Он понятия не имел, зачем сюда приехал. Но вернуться домой означало подписать приговор уже самому себе. Оказаться дома в полном одиночестве, наедине с собственными мыслями – казалось хуже смерти. И он совсем не хотел находиться в полном одиночестве. Никто не обращал на него внимания. В отличии от остальных гонщиков – Люк никогда не показывал своего лица. Сначала его внешность наоборот хотели использовать для того, чтобы продвигать гонки среди большего количества людей – девушек-подростков, например. Но Люк отказался – со временем стало ясно, что такое девушкам нравится даже больше(Люк этого не планировал и не мог сказать, было ли ему от этого приятно), и компания взяла это в качестве фишки. Теперь это было эдакой рекламой, загадкой – один таинственный гонщик, никогда не показывающий своего лица и едва-ли принимающий интервью. И Люку это не нравилось. Не нравилось, что его использовали для того, чтобы привлекать людей, даже не интересующихся мотоспортом. Не нравилось, что заставляли давать публике ложные надежды и умалчивать, потому что ему хотелось просто наслаждаться. Ему хотелось чувствовать легкий адреналин в крови, в очередной раз проверять скорость своей реакции, чувствуя гордость, когда всё получалось, и чувствовать бьющий по каждой клеточке тела ветер. Не строить из себя загадочного ловеласа, которым он никогда не являлся. И тогда Люк понял, что злится. Что руки начинало трясти уже не из-за страха за друга, а из-за злости на компанию, на весь этот спектакль, делающий вид, что у них всё честно. Будто бы каждый выигрыш и проигрыш не был рассчитан наперёд, будто каждый гонщик пришёл сюда по своему желанию, а не для того, чтобы отыграть свою роль, взять денег и уйти. Он знал, что не везде так. Знал, что бывает по честному, но он никогда и не задумывался об этом. Это была огромная компания, известная, на чьем счету была не одно такое мероприятие. Там было всё: бригада скорой помощи на экстренные случаи, профессионалы в качестве техников, спокойный и нейтральный коллектив, который никогда не напрягал. Там было безопасно. Люк так думал. А сейчас его просто разрывало от бессильной злобы. Разрывало от осознания, что он ничего сделать не может, что он абсолютно бессилен в этой ситуации. Его разрывало отчаяние – и злость на самого себя, что не понял этого раньше. Зендер говорил об этом когда-то. Сейчас это вспоминается настолько чётко, что становится больно. Где-то там Зендер борется за жизнь, а у Люка в голове он целый и невредимый, умиротворенный, живой. Они стоят на балконе. Зендер позволяет себе выкурить одну сигарету – он почти никогда не курил и всячески осуждал, но, когда было совсем плохо, всё равно выкуривал хотя бы одну. Уикхем нарочно игнорирует немой вопрос, исходящий от стоящего рядом Люка. Потому что Люк знает, что он заметил, а Зендер знает, что он знает – но всё равно делает вид, что не замечает, и Люк на него лишний раз не давит. — Кем бы ты хотел работать? — внезапно спрашивает Уикхем, опираясь руками об перила, но на Петерсона всё ещё не смотрит. Люк задумывается. — Не знаю, — глубоко вдыхает морозный воздух, — может... учителем? Или репетитором. Зендер ничего не отвечает. — А ты? — А я у богатеньких дядек работаю, — Зендер усмехается, смыкая вокруг фильтра губы. У Люка сердце пропускает удар, — актёром. Делаю вид, что мне это нравится. Петерсон молчит, потому что чувствует – Зендер хочет сказать что-то ещё, но вместо этого только выдыхает серое облако дыма. На фоне темнеющего неба оно кажется светлым. Виснет молчание. — Пока никто в моей актёрской игре не сомневается, — он таки переводит на Люка взгляд, поворачиваясь к нему лицом, и слабо улыбается. И словно бы ждёт чего-то, но Люк молчит, сжимая ладонями перила. Зендер отводит взгляд и отворачивается, но получается как-то по скомканному торопливо. — Тебе не нравится? — Гонки или то, каким путем я в них участвую? — Уикхем закатывает глаза, раздраженно выдыхая. Но, бросая короткий взгляд на сигарету, всё же немного расслабляется, — мне нравится гонять. Мне нравится адреналин, мне нравится чувствовать руль в руках, вжимать газ в упор, мне нравится побеждать. Но мне не нравится играть по чужим правилам, понимаешь? Люк отстраненно кивает, украдкой смотря на друга. — Это сплошной цирк, — он качает головой, — я хочу победить потому что я заслужил победить, а не потому, что так написано в сценарии. Я хочу, чтобы всё было по честному. Люк тяжело вздыхает. Потому что знает, что Зендер имеет в виду, но, почему-то, запрещает себе об этом думать. Потому что подсознательно понимает, что захочет того же. — Это безопасно, — Петерсон пожимает плечами, не обращая внимание на укоризненный взгляд Уикхема. Для него он ничего не значит, — тут нет риска, что тебя подрежут, потому что победить хочется всем. Нет риска, что скорая помощь не успеет доехать до места. Не подумай, я не пытаюсь тебя переубедить, но... Они снова встречаются взглядами, и Зендер смотрит так, словно знает о нём чего-то, чего не знает сам Люк. — Окей, — и он, неожиданно, вместо того, чтобы доказать своё мнение – а Зендер так умел, – просто соглашается. Вновь вдыхает едкий дым, задерживая его на пару мгновений прежде, чем выдохнуть. Тушит незаконченную сигарету об перила, прежде чем выкинуть её в пепельницу. Он выпрямляется, и Люк не может не заметить, насколько он красив в свете луны. Даже и не заметил, когда успело потемнеть. Зендер хлопает друга по спине, бросая напоследок тихим, по странному интимным голосом: — Но я хотел бы быть актёром. Люку кажется, словно он на мгновение переместился туда снова. Будто он и не сидел в больнице, окружённый людьми. Будто его руки пару минут не тряслись, как бешенные, и он не был в шаге от того, чтобы упасть в обморок. Руки больше не дрожали, дышать стало легче – и он неожиданно осознал, что и не пытался переубедить Зендера. Он пытался переубедить себя. И, видит бог, ему не суждено жить в спокойствии и безопасности – он не переубедил. Видя, как Зендер практически умирает, ни прибежавшие в считанные мгновения медики, ни сочувствующая публика не смогла заставить его поверить. Потому что это просто записали на видео и продолжили гонку. Потому что его отчитали за то, что он, бляха, остановился, потому что ему было не всё равно. Потому что это его друг. Потому что это Зендер. Наконец, стойка регистрации освобождается от нескончаемой очереди – Люк этого не осознает, но подлетает к ней быстрее, чем успеет кто-либо другой. — Здравствуйте, — голос женщины за регистрацией отдаёт глухой головной болью, — вы к кому? — Александр Уикхем, — голос хрипит, и ему приходится прокашляться, смущенно прикрывая рот кулаком. Он, кажется, не сказал ни слова с момента, как всё произошло, — Александр Уикхем в этой клинике? — А вы ему кем приходитесь? Петерсона бьёт током. Что, если ему не скажут, что, если придётся врать? И, как Люк о себе понял, ему совсем не нравилось врать. — Я его друг, — женщина подозрительно щурится, и, кажется, замечает что-то, что Люк заметить не может. Хотя бы потому, что самого себя со стороны не видит. Но та всё равно отвечает снисходительным, уставшим вздохом. — Да, — та коротко кивает, бросая недолгий взгляд на старенький компьютер. Она снова окидывает его оценивающим взглядом, словно думая, можно ли ему говорить. И, кажется, вид у него совсем паршивый, раз уж она говорит: — У Уикхема сейчас проходит операция, — Люк жалобно поджимает губы, даже не замечая за собой этого жеста, — вы можете навестить его после. Часы посещения с пяти часов вечера и до восьми в будние дни. В выходные с десяти утра до часу дня и пяти вечера до восьми. Люк заторможенно кивает, чувствуя, как тело физически отказывается уходить. — Спасибо, — тихо, едва-ли внятно мямлит, поникая. Он уже хочет было попрощаться и уйти, но сердце неприятно колит настолько, что он произносит совсем другое, — он в порядке? Он в очередной раз игнорирует, как неуверенно осматривает его администраторша. — Я не знаю, — он обессиленно опускает плечи, но всё ещё стоит, ожидая сам не знает чего. Надеется услышать что-то ещё, просто чтобы не было повода уходить, — до свидания. — До свидания, — Люк поджимает губы, несильно кивая, смотря себе под ноги, и разворачивается. Больше ему тут делать нечего. Когда он возвращается домой, то первым делом в руки берёт телефон. Там кучу пропущенных вызовов – от старшего брата, от Хейли, от мамы. Когда он видит в телефоне имя Остин, то становится дурно. Наверняка ей ещё хуже сейчас, а тут ещё и Люк не отвечает. Он искренне пытается найти в себе силы набрать её номер, позвонить, успокоить, но его не покидает ощущение, что успокаивать придётся его. Он пытается убедить себя в том, что это нечестно, несправедливо – что он всего-лишь друг, а Хейли сестра. И Хейли имеет полное право знать, что произошло. Люк был там. Люк точно знает, что произошло. Он прислоняется спиной к входной двери, так и не разувшись. Сверлит взглядом её номер, пытается заставить пальцы двигаться, но перед глазами снова мелькает то, чего он видеть совсем не хочет. Живот выкручивает наизнанку, потому что, смотря на собственную квартиру, он вспоминает, как они с Зендером оставались тут, и это всё мешается с запахом гари и крови. Зендер недовольно пинает его ногой, а Люк только смеётся в ответ – замечает, как друг прячет улыбку за банкой безалкогольного, переводя взгляд в сторону телевизора. На экране девушка рыдает – кажется, её суженного изрядно избили и он угодил в больницу. А Люк даже и не помнит, как его зовут. — Ненавижу мелодрамы, — он поудобнее опирается лопатками и локтем об подлокотник дивана, складывая ноги по турецки, чтобы Люку хватило места. — Правда? — Люк беззлобно усмехается, — а мне казалось, ты только их и смотришь. Зендер хмурится. Неожиданно мрачнеет, не смотря на Люка в ответ, заставляя его немного напрячься. — Всё в порядке? — Зендер переводит на него взгляд, видя, как Люк понижает громкость. Понимает, что тот не отстанет, и поэтому машет в сторону телика свободной рукой, безмолвно прося поставить на паузу. — Я ненавижу мелодрамы, — повторяет, и Люк замечает, как краснеют его щеки, — но... не знаю. Смотря их я чувствую себя менее тупым. — Что? — Люк растерянно смеётся, но это, скорее, нервный смех, — в плане? Зендер явно не горит желанием говорить об этом, но всё равно продолжает, не выдерживая полного любопытства взгляда. — Ну просто посмотри, как они себя ведут. Это же бред, — звучит глупо, как попытка оправдаться, но Люк всё равно внимает каждому слову. Уже попросту интересно, — влюбленные друг в друга по уши, все такие сопливые и нежные. Смотрю на них и думаю – ну уж нет, мне ещё есть, куда падать. Зендер горько усмехается, поднимаясь, разве что ноги оставляя в той же позе. — Иногда чувствую себя одиноко, — он качает головой. Люк рассматривает его профиль, пару секунд тратя на то, чтобы осмыслить фразу. Но Зендер уже успевает его перебить, — не обращай внимания. Давай включай. — Зендер, — Люк накрывает его плечо ладонью, а Зендер вздрагивает, словно прижженный кипятком. На секунду кажется, словно под ладонью он оставляет ожог, вплоть до прижженного мяса. Люку от этого глюка становится плохо, — я с тобой. Он убирает руку, и Зендер смотрит одновременно и с досадой, и с благодарностью. Щеки у него красные, но плечи напряженные и брови нахмуренные. — Раз уж так, — он поднимает взгляд на экран телевизора, застывая глазами на мокром из-за слез лице актрисы. А потом смотрит на Люка, — если я угожу в больницу, то чтоб не плакал из-за меня, понял? Он дает Люку щелбан по носу, а Люк, прежде чем прищуриться рефлекторно, успевает заметить его слабую, насмешливую улыбку. Но когда открывает глаза, Зендер смотрит предельно серьёзно. — Обещаешь? Люку кажется, словно ни света телевизора, ни заката за окном – ничего из этого нет. Есть только Зендер, смотрящий на него с такой искренностью и горечью, что у него перехватывает дыхание. — Обещаю. А потом перед глазами мелькает всё снова – сожженая вплоть до мяса кожа, выглядывающая из-под сгоревших штанин, крики боли и вздувшиеся волдыри. Люка тошнит до слез – он всё ещё чувствует себя грязным, он всё ещё чувствует себя мерзким, и всё равно не может заплакать. Даже если перед глазами уже всё плывет и он ужасно напуган. Он просто не может. И понимает, что если позвонит Хейли, то просто не выдержит. Грудная клетка нервно вздымается, ходит ходуном, и руки снова начинают трястись, а у него в голове только одно. Он бы отдал всё, чтобы оказаться на месте Зендера вместо него. К ночи Хейли приезжает в его дом сама. Она настойчиво звонит в звонок, словно знает, что Люк не спит – потому что он не спит. Он попросту не может заснуть, ворочается, приняв успокоительного и снотворного, хотя зачастую старался такого не делать. Но вместо долгожданного сна он просто чувствовал себя вялым. Выжатым, словно лимон, и совершенно бессильным. Руки больше не тряслись, дышалось размеренно, спокойно – но в его голове клубился огромный рой мыслей, не позволяя ему выдохнуть. На третий, продолжительнее всех звонок он всё же находит в себе силы подняться с кровати и дойти до входной двери. Даже не смотрит в глазок – в уставший, вымотанный мозг приходит только мысль о том, что этому гостью лучше бы быть грабителем или маньяком, потому что он тупо не выдерживает. Но, когда он открывает дверь, вся сонливость и вялость уходит по мгновению ока. Люк замирает, не дыша, потому что от очередной истерики его отделяет только принятые седативные. Хейли смотрит на него тяжелым взглядом, и Люк впервые замечает, насколько же они у них с Зендером схожи. Она смотрит, и глаза её начинают блестеть – лицо и взгляд у неё все ещё напряженные, но её плечи дрожат, потому что, в отличии о Люка, она не успела накидаться таблетками в состоянии аффекта – и почему-то Петерсону кажется, что вполне себе может успеть. Люк подходит ближе, обнимая её за плечи и прижимая к себе, и она наконец взрывается, начиная плакать. На ночь она остаётся у Люка в квартире. Они оба практически не разговаривают. Они оба не заходят в интернет и почти не берут в руки телефон, потому что реальности достаточно. Они оба понимают друг друга с полу-слова, и им обоим становится легче, что рядом кто-то есть. Люк не даёт Хейли ни успокоительных, ни снотворного – потому что знает, что у них отрицательного эффекта больше, чем положительного, поэтому пичкать подругу таким совершенно не хочется. Он снова не может уснуть – тогда Хейли подаёт голос первой, сидя на постеленном для неё диване: — Как дела? И она даже представить себе не может, насколько он ей благодарен, что это не типичное «ты в порядке?». Потом она скажет, что у него и смысла спрашивать особо не было – по нему было видно, что он совсем не в порядке. Но о ней можно было сказать то же самое. Они сидят до пяти утра, разговаривая ни о чем, вспоминая, шутя вялые шутки – и всё же, это уже прогресс. Под утро появляется достаточно сил, чтобы включить телик и, максимально избегая новостей, включить какой-то мультик на фон. Ближе к началу дня, когда Хейли уже сопит на диване, убаюканная диснеевскими мьюзиклами, у Люка наконец получается заснуть. Они приезжают в больницу вдвоём. Садиться на мотоцикл после увиденного тяжело морально – поэтому они приходят к компромиссу вызвать такси, чтобы от нахлынувших воспоминаний за рулем байка не попасть туда на машине скорой помощи. Первой в палату пускают Остин. Она по законну родственник, и Люк не спорит: знает, что ей это безумно нужно, может даже больше, чем ему. Но в груди всё равно селится чувство вселенской несправедливости и печали, смешанной с обидой и горечью. Когда она выходит, она слабо улыбается. И тогда в груди, помимо всего, селится надежда. Он входит в палату настолько сдержанно, насколько получается. Но вместо этого получается только дерганно, медленно и испуганно. Люк боится поворачиваться – боится увидеть последствия. Но в то же время, боже, как же сильно ему хочется Зендера увидеть. — Долго мне твоей спиной любоваться? — голос у Зендера хриплый и тихий, а ещё самую малость медленный: отходит от наркоза. Люк оборачивается, рефлекторно опуская взгляд на нижнюю часть тела, спрятанную под одеялом – и, видя очертания целых ног под тканью, у него от души отлегает так, что он готов прямо тут свалится с ног от бессилия. Скоро больница и правда потребуется ему. Он поднимает взгляд на Зендера, и чувствует, как начинает гореть лицо. Зендер смотрит слегка растерянно, но с мягкой, немного насмешливой улыбкой – и у Люка правда ноги подкашиваются, просто глядя на неё. Он на негнущихся ногах подходит к его койке, пододвигая к ней стул и опускаясь на сиденье. Иначе он точно упадёт. Зендер осматривает его. Смотрит на его стеклянные, но блестящие облегчением глаза; на неаккуратно уложенные волосы, помятое лицо и поджатые губы; на трясущиеся пальцы, дрожь в которых Люк неумело, не очень-то хотя пытается скрыть, перебирая их у себя на коленях. — Я, — он поднимает на Зендера взгляд, а голос дрожит так, что он сам пугается. — Не-а, — Зендер быстро перебивает его, небрежно махнув рукой, — затопишь мне палату слезами – выгоню отсюда. И Зендер смягчается, смотря на растерянного, словно побитый жизнью щенок, Люка: — Ты мне обещал. Люк только шмыгает носом в ответ. — Я не плакал, — он шумно выдыхает, и даже не замечает, как улыбка расползается по лицу. Он правда не плакал. Старался. Даже если сейчас одна слеза таки вырывается из уголка глаза, стекая по щеке. Люк даже не пытается её вытереть, — ты в порядке? Зендер мрачнеет. И Люк не понимает, почему – его ноги на месте(по крайней мере, как он понял из-под одеяла), он живой, его жизни сейчас ничего не угрожает. — Останутся шрамы, — Уикхем отводит взгляд в сторону окна, избегая зрительного контакта. Кожей, наверное, чувствует его вопросительный взгляд, — они огромные, Люк. И ужасно стремные. — Могу я посмотреть? — он накрывает его ногу ладонью, на что Уикхем морщится – поэтому он тут же спешит её убрать. — Если только не облюешь меня потом, — Зендер натянуто усмехается. Если бы только он знал, сколько раз уже успел облеваться Люк. И он всё равно аккуратно оттягивает одеяло вниз. По ногам растекаются шрамы от пересадки кожи, а где-то огромные молнии льются от самого колена и до стопы. Огромные, стянувшиеся пятна, замазанные чем-то – пахнет йодом. Зендер укрывается обратно, и Люк больше его не трогает. Он уверен, что когда-нибудь он сможет глянуть ещё. Сейчас Зендер имеет право не хотеть этим делиться. Люк тоже натерпелся. Ему достаточно. — Я хочу разорвать контракт, — внезапно выпаливает, встречаясь с ошарашенным взглядом Уикхема. Он даже не думал об этом. Он, если честно, вообще ни о чем ни думал, а о подобном и мысли не мелькало буквально две минуты назад, – да, злился, но... — Они просто, — Люк задыхается от возмущения, — просто снимали тебя на камеру. И продолжили гонку. А меня, за то, что я остановился, отчитали и дисквалифицировали! В этот момент Петерсон понимает – на него накатило облегчение так, что волной смыло абсолютно все страхи и тревоги. Видеть Зендера живым, целым, было настолько облегчающе, что он правда злился. Что он возмущался, что он высказывался, что он наконец чувствовал себя в безопасности, зная, что в безопасности Зендер. Он наконец чувствовал себя живым. — Ты не должен разрывать контракт только из-за меня, — в голосе и взгляде у него смущение и легкая озадаченность, но вместе с тем там плескается слабая гордость, которую Люк не замечает. — Нет, не должен, — Люк отрицательно качает головой. И, сам того не ожидая, поднимает на Зендера полный решимости взгляд, — но это было последней каплей. Это не звоночек, это целый колокол. Алые паруса. Я не собираюсь работать с теми, кто оценивает жизнь моего лучшего друга как контент для пиара. Зендер усмехается, горько улыбаясь в ответ. — Зендер, — Люк подползает ближе, чувствуя, как в горле сохнет. Зендер смотрит внимательно, ожидая ответа, и вся решимость и уверенность улетучивается из него как по щелчку пальца. Его голос снова позорно дрожит, — я-я.... я так боялся тебя потерять... Он тяжело, судорожно выдыхает. Опускается лбом на его постель, упираясь им в матрас, и почти неосознанно накрывает Зендера рукой. Просто чтобы чувствовать, даже если не видя, что он рядом. Знать, что он живой, настоящий, в отличии от тех воспоминаний, кружлящих в его голове вперемешку с смазанными флешбеками дтп. Зендер накрывает его макушку рукой, и тогда в нём окончательно что-то ломается. Он плачет, несильно вздрагивает, дергая плечами после каждого всхлипа. Потому что Зендер тут, гладит его по волосам, и внезапно ему становится одновременно и тяжело и беспросветно легко. Люк поднимается со стула, не поднимая взгляда, и обнимает Зендера так, словно он сделан из хрусталя – словно он, такой живой и настоящий, вмиг сломается, если Петерсон сожмет слишком сильно. Зендер обнимает в ответ, тяжело вздохнув, и даже не возмущается, что он уже и больничный халат ему намочил, и простыни. Кажется, будто Зендер снова понимает в нём что-то, что Люк не понимает о себе сам – и от этого хочется плакать и сильнее, и обнимать его, никогда не выпуская из рук. — Ну всё-всё, прекращай слёзы лить, — Люка это и правда успокаивает. Он шмыгает носом, сжимая Уикхема сильнее, когда тот хлопает его по спине. Сейчас это значит для него бесконечно много, — я тоже разорву контракт. В жизни больше за мотоцикл не сяду. Люк отстраняется, успевая заметить только слегка скрившееся от отвращения лицо – Зендеру, кажется, было совсем неприятно вспоминать. Или попросту страшно. В этот раз Люк понимает о Зендере что-то, что Зендер не понимает о себе сам. — Эй, — он шепчет, наклоняясь над его койкой. Прикасается к его щеке ладонью, чувствуя, как мгновенно она теплеет под прикосновением: и то-ли из-за анестезии, то-ли из-за нежелания Зендер не успевает отреагировать, — ты потрясающий. Хотя бы потому, что пережил это. Люк не произносит эти слова, а ещё знает, что Зендер ненавидит бессмысленные «всё будет хорошо» и «ты справишься». Зендер смотрит на него с необъяснимой болью во взгляде, прежде чем всё же отвернуться, отстраняясь от его руки. Люк не уходит. Он садится обратно на стул и смотрит, смотрит с нескрываемым беспокойством и волнением, из-за которого Зендеру становится одновременно противно и приятно. Ему сладко от осознания того, что за него волнуются – и горько от осознания того, как много этот жест для него значит. Он засыпает спустя время снова, проиграв в нечестной схватке с наркозом, до сих пор бушевавшем в крови. А Люк уходит только тогда, когда часы посещаемости заканчиваются. На следующий день он возвращается снова вместе с Хейли и приносит Зендеру его любимую шоколадку, улыбаясь прямо с порога. Хейли прямо на виду у Петерсона отчитывает Зендера так, что у него начинает болеть голова – будто бы вчера она точно так же не обнимала его со стеклянными, полными страха глазами. Друзья познаются в беде, а?
