Где-то внизу – небо

ГДЕ-ТО ВНИЗУ – НЕБО «___растения, которые распускаются только раз за определенное количество месяцев или даже лет, или космические явления вроде метеоритных потоков – еще реже. Ты – подарок без адресата. Именно поэтому я так спокойно отношусь к тому, что__» «___слова все делают пошлым. Они истасканы, их набор ограничен. Оправданием является только то, что ты не сможешь прочитать написанного мной. Поэтому все останется как есть, неиспорченное.» «_____красота, чистота и трагизм. А когда я пишу о тебе, слова и вовсе мне изменяют. Я натыкаюсь на стену, и тут мне не остается _ничего_. Я знаю, ты бы меня пожалел. Если бы знал. Ты бы понял, каково это, и пожалел бы…» Марико-чан была ответственной за грязь. Именно так и называлась в обиходе ее должность: ответственная-за-грязь. Отслеживание пыли: полы, периметр сцены, все доступные рабочие поверхности, техника, а также мебель. Отслеживание мусора: пепельницы, бутылки, обертки и упаковки, одноразовые тарелки, стаканы и грязные салфетки. Пищевые отходы. Отслеживание всего пролившегося и просыпанного. Отслеживание того, что должно подбираться с пола и прочих поверхностей в общих зонах для сдачи в стирку. «Мониторинг». По результатам «мониторинга» Марико-чан подавала сигналы младшей коллеге, в чьи задачи входило уже практическое разрешение вопроса грязи – но на деле получалось так, что и практикой Марико-чан большую часть времени занималась сама. Особенно в срочных случаях. Разумеется, это полностью соответствовало как рабочей этике, так и невысказанным пожеланиям самой Марико-чан. Кроме того, мониторингом санитарно-гигиенических помещений, надзором за стиркой и даже мытьем посуды занимались другие ответственные лица, так что у Марико-чан, в общем-то, и не было никаких оснований терзаться внутренними противоречиями. Марико-чан медленно и упорно покоряла свою вершину. Разумеется, в глазах других ее личное восхождение выглядело как вопиющее и чудовищно неправильное перемещение вниз. Своим абсурдным поведением Марико нарушала все неписаные законы и создала вокруг себя обширный карантинный буфер – зону отчуждения, бесповоротно отделившую ее от бывших коллег. Социальное безумие Марико-чан, вероятно, виделось им чем-то вроде проказы. Опасная, омерзительная и какая-то недостойная болезнь. Возможно, еще и заразная. Конечно же, Марико-чан все видела яснее некуда – особенно когда бывшие сотрудники из той компании отводили глаза при случайной встрече или меняли направление движения, чтобы не пришлось здороваться. Ей это было все равно. Совершенно. Несколько лет назад Марико-чан была младшим редактором в журнале о музыке – из тех, которые выпускаются для музыкантов, а не для слушателей. В «отраслевом издании». Да-да: ее имя и фамилия даже расположились в выходных данных, в третьей строчке от конца. При том, сколь невелика была выслуга лет Марико-чан, такой взлет сулил серьезные перспективы. Но Марико-чан видела понятие «перспективы» по-своему: очень скоро она сделала следующий шаг вперед. (Нет, не просто шаг вперед… Шаг вверх. Шагом вниз это было лишь для тех, кто ничего не видел.) Она стала младшим менеджером в ивент-отделе некой PR-фирмы, с которой ей раньше не раз приходилось согласовывать рекламные материалы. Это тоже продлилось недолго. Собирая вещи в свой последний рабочий день на том месте, она на глазах у потрясенных сотрудников забрала с собой коробку с визитками. Само собой, электронного списка контактов было вполне достаточно – но она сознательно сделала этот символический жест. Чтобы легче было сжечь мосты. Ушла она оттуда для того, чтобы снова перейти на ступень дальше. Этой важной ступенью была должность девочки на побегушках в партнерском промоутерском агентстве. Совместный проект, давший ей возможность это сделать, подвернулся намного раньше, чем рассчитывала Марико-чан, а рассчитывала она вполне буквально, в полном смысле слова: изучая данные за прошлые годы, составляя списки и чертя графики, чтобы вычислить алгоритмы участия и временные закономерности. Марико-чан готова была ждать как минимум пару лет, так что это был подарок судьбы. Luck favors the prepared, хотя бы иногда. А оттуда было уже совсем близко до ее теперешней вехи. Правда, до того, как стать ответственной-за-грязь, Марико-чан недолгое время была ответственной-за-напитки. Но уже очень скоро постаралась сделать так, чтобы перейти на другую специализацию. Работа с напитками ей не подходила. Раз-другой принести в общую комнату отдыха поднос, посновать туда-сюда то с горячими картонными стаканами, которые словно распадались в руках, то со скользким запотевшим стеклом – и постоянно натыкаться на четкую грань с невысказанным, но самим собой разумеющимся «спасибо, вы больше не нужны». И всё. Закрытая дверь. Нет. Нет, это занятие лишь отдаляло Марико-чан от того, что она хотела. А грязь – приближала. На поверхности софитов нигде не должно быть пыли. Стаканы и чашки из-под кофе не должны застаиваться ни в общей гримуборной, ни в других местах общего пользования. Мониторные приемники и наушники должны передаваться ответственному-за-чистку для санобработки. Брошенные полотенца и использованные носовые платки не должны долго оставаться на полу. «Марико-чан, а что бы ты делала, если бы не устроилась?» Марико-чан была благодарна грязи. Благодарна за то, что могла вот так стоять в какой-то паре десятков шагов от него – и иногда смотреть. Или не смотреть, а просто знать, что можешь посмотреть в любой момент. Когда знаешь, что можешь что-то сделать, то делать уже необязательно. Повторив это про себя, Марико-чан сделала размеренный вдох – и безо всякой логики повернула голову и посмотрела из-под полуопущенных век. Печальный. Он опять печальный… * – Я не приеду, – снова раздался из трубки голос Рены. Сомнамбулический, растягивающий слоги. Он несколько секунд так и эдак обкатывал в восприятии то, что услышал. «Я не приеду.» О боги, опять все то же. Как по нотам. Снова и снова. Сначала – одна сплошная непрерывная улыбка счастья, немигающий взгляд ему в рот и нежный детский лепет. Ангельская песнь. А затем всегда, в с е г д а  наступал момент, когда они – каждая из них – принимались стараться что-то ему доказать и показать. Встречались и такие, которые старались показать, что ничего не хотят показывать. Тоже изо всех сил. Это было разумнее, но по сути являлось тем же самым. Он, в общем-то, относился к таким вещам с пониманием – и поэтому все всегда сходило на нет постепенно, а не обрывалось сразу, хотя заключительные стадии могли длиться как несколько месяцев, так и несколько дней. Но почему же неизменно выходит так, что это именно он – всегда он! – вынужден под кого-то подстраиваться? Некоторые – но вот здесь как раз не он, нет – предпочитали «оптовый предзаказ». Все надежно и гладко. Никаких осложнений. Осуществлялось как тончайшая хореография: обычное знакомство на вечеринке с последующим отъездом вдвоем. Только модель ростом пониже, чем принято по глобальным стандартам. А каблуки у нее, наоборот, повыше. Финансовое урегулирование, разумеется, проводилось не с ним, так что разница практически не была заметна. Но он ее всегда чувствовал, эту неуловимую разницу. И ощущал себя каким-то калекой, жалким ничтожеством. Нет. Пускай лучше будут сложности и неожиданности. «Я не приеду…» – …Вот как. Почему? Очень жаль, – сказал он, автоматически стараясь выражаться попроще. – Что случилось? – Нет настроения, – разочарованно, как бы жалуясь ему на него же, сказала Рена. Она как-то умудрялась не только растягивать слоги, но и глотать их, так что он обычно едва понимал, что она говорит. Но тут-то все было ясно. «Нет настроения», внезапно. Классика. – Вот как, – повторил он. – Но утром – когда мы разговаривали – все было нормально? – Я плохо себя чувствую, – холодно сообщила Рена. Тоном, который означал «я не собираюсь ничего тебе объяснять и чувствую себя хорошо – и хочу, чтобы ты принял это к сведению». Он поднял голову и увидел, как двое из младшего стаффа, стоящие напротив с пивом в руках и вроде бы занятые беседой, поспешно отвернулись. Видимо, в этом телефонном разговоре возникали слишком большие паузы. Он спросил: – Заболела? Так быстро? – Не надо со мной это говорить, пожалуйста, – недовольно и неожиданно четко произнесла Рена. И повесила трубку. Вот так. Зато эта модель – настоящая, а не ходячий эвфемизм. Еще и иностранка к тому же. Сам хотел. Он нажал на «последний номер». Недоступно. Отключила телефон. «Все-таки, наверно, пора уже остепениться и облюбовать себе хостес-бар.» С этой мыслью он беззвучно расхохотался – на этот раз уже не глядя на реакцию окружающих. Взял отставленный было в сторону пластиковый стакан с шампанским и выпил то, что там оставалось. Потом посмотрел по сторонам, обводя глазами ярко освещенную поляну и людей с такими же, как у него, стаканами в руках: сбившихся в группки и воодушевленно о чем-то беседующих или же стоящих поодиночке, опоясывая периметр редкой шеренгой. Последний день тура. «…Модель…» – Позвольте, я принесу вам еще? Он слегка вздрогнул от неожиданности, не сразу сфокусировавшись на девушке из младшего персонала, которая выжидательно смотрела на него, стоя в полупоклоне. Улыбнулся, сказал «спасибо большое» и опустил стакан в протянутые руки. …Рена. У нее не только имя такое, будто сошло со страниц манги про выдуманных гайдзинов, но и фигура: вытянутая по вертикали, словно бы с нарушенным соотношением сторон. Тонкие и удлиненные конечности Рены, особенно в сочетании с узловатыми суставами коленей и пальцев, в самые странные моменты заставляли невпопад думать о каком-то фантастическом гигантском насекомом, что-то вроде стрекозы или цикады. Впечатление усиливали длинные витые пряди ее медно-коричневых волос с красноватым оттенком: их кончики были жесткими и топорщились в стороны…. Хотя волосы у Рены, скорее всего, крашеные: узнать настоящий цвет было проблематично, но соски у нее не розовые, а темные, как у японки… Черт, до чего это забавно: стоять и думать о цвете сосков той, которая тебя продинамила. Он мрачновато усмехнулся и, чтобы поддразнить себя, принялся из чувства противоречия растравлять в себе ощущение неудовлетворенности, вызывая в памяти другие Ренины анатомические особенности: например, два почти идеальных полукружья ягодиц, так четко расходящихся книзу и в стороны, позволяя видеть... …Он прогнал от себя эту картинку и посмотрел вперед: там девушка из стаффа с его стаканом в руках лавировала между присутствующими и что-то искала. Вот эта задница – совсем другая, и топорщившаяся над верхом узких джинсов черная футболка навыпуск скорее подчеркивала этот факт, чем скрывала. Щедрого размера L или больше, очень… утешающая, что ли. Ассоциировалась скорее с монументально зрелой, не раз рожавшей женщиной, чем с этой девушкой и ее каким-то по-детски круглым лицом. Да, между такими бедрами можно получить умиротворение. Наверно, это к Фрейду-сенсею. Она уже возвращалась – теперь у нее в руках, кроме его стакана, была и початая бутылка шампанского. Ему стало неловко. Он эпизодически замечал эту стафф-девушку во время туров уже не первый год, хотя остальные уборщицы постоянно менялись – странно, если подумать. Сейчас он вспомнил, что сперва она бросилась ему в глаза удивительно мрачным выражением лица. А заодно вспомнилось и то уникальное по своей неудачности выступление в Акаяме, о котором хотелось забыть навсегда: техника не слушалась, энергия была на исходе, ему казалось, что он запорол все, что только можно – и его охватило такое ощущение собственного бессилия, что он, едва допев, практически сбежал за кулисы, в яростном отчаянии швырнув микрофон об пол. Он и не смотрел вокруг, и не мог не видеть, как стоявшие по стенам прохода люди из стаффа опускали головы и отворачивались, чтобы не встретиться с ним глазами – и лишь одно лицо было обращено к нему. Он его узнал: это было то самое круглое и неприметное женское лицо, некогда запомнившееся своей мрачностью, но теперь бывшее лишь слегка грустным. В глазах, которые смотрели на него в тот момент, было что-то вроде сдержанного сопереживания. – Не смогла найти неначатую, простите, пожалуйста, – сказала она – не на ожидаемо высокой протяжной ноте, а скорее так, будто ее голос мог кому-то помешать. – Думаю, уже не осталось. – Налила шампанского, поставила бутылку на пол и обеими руками протянула ему стакан, снова в полупоклоне. – Спасибо, спасибо большое, право, вам не стоило утруждаться, – принялся благодарить он, кланяясь в ответ с нарочито широкой улыбкой, которая, как он надеялся, воспринималась хорошо и искренне. Ему стало еще более неловко. Да, действительно, он мельком видел ее и позднее: с упаковками бутылок и какими-то пластиковыми мешками в руках. Конечно же, это не относилось к категории событий, которые потом всплывали в его памяти. Всплыло лишь сейчас, в момент, когда эта чуткая бусу-девушка из стаффа принесла ему шампанского. – Очень любезно с вашей стороны, благодарю, – еще раз произнес он, приводя поток своих преувеличенных благодарностей к естественному иссяканию. – Да что вы, перестаньте, – сказала она – все на той же негромкой низкой ноте, будто не хотела кого-то разбудить. – Тур был таким долгим. С завершением вас. Вы, конечно же, так безумно устали. – Вы… вы тоже, разумеется, устали, – отозвался он. Ситуация складывалась довольно неудобно для беседы: как к ней обращаться, черт возьми? Он понятия не имел. Для него она была совершенно анонимна. – Извините, ужасно неловко, вы уже так давно с нами, но… Как вас зовут? Она после небольшой паузы ответила: – Марико. Он тоже невольно сделал паузу, так как ожидал услышать скорее фамилию без имени, чем наоборот. И именно поэтому ее ответ лег не на подготовленную всем этим диалогом полочку, а куда-то мимо. – Марико, вот как… Марико-чан, да? – повторил он, с обычным мастерством, доведенным до автоматизма, переводя эту светскую беседу в другой регистр, чтобы неспешно сузить ее до логической точки. И добавил шутя: – «Чиби Марико-чан». Стафф-девушка Марико снова отреагировала не так, как можно было ожидать: ничего не ответив, она чуть склонила голову набок, подняла на него взгляд и улыбнулась так, будто он дал долгожданный правильный ответ на какой-то неизвестный ему вопрос. – Простите, не очень оригинально вышло, – сказал он, изображая сконфуженную улыбку. Впрочем, он и вправду был немного сконфужен. В этом пустяковом разговоре было что-то странно диссонирующее, какой-то элемент, который он не мог прочитать – да и не стремился, так как сейчас у него в голове просто не было для этого места. Он легкомысленным тоном спросил, указав на бутылку с шампанским, стоявшую у ее ног: – А почему Марико-чан не берет себе ничего выпить? Стафф-девушка качнула головой. – Что вы, я всё еще на работе. – Но мы все сегодня празднуем. – Действительно: все вокруг празднуют и пьют, а она стоит просто так, даже без стакана минералки. Стоит и смотрит на него. Она снова покачала головой и улыбнулась – молча. В улыбке, кажется, появилась робость. – Как жа-аль, – сочувственно произнес он, начиная чувствовать себя немного глупо, и продолжил: – А минеральная вода хороша, только когда погружаешься в нее и лежишь, да? – Он засмеялся. Она тоже засмеялась и сказала, теперь уже с явным смущением, опустив глаза: – Да, и после этого тура уважаемые участники имеют полное право погрузиться в минеральную воду на сколько захотят. – О да-а, – подхватил он, безотчетно ощутив некоторое облегчение: девушка, конечно же, неподдельно робела и смущалась, а дважды два равняется четырем. И почему ему показалось, будто здесь что-то не так? – Сейчас мое единственное желание – это отправиться в онсэн, погрузиться в воду с пузырьками и не вылезать долго, о-о-очень долго. – Конечно же, это вовсе не было его единственным желанием. Но вот со вторым возникли непредвиденные осложнения. Он беззаботно улыбнулся, чтобы пересилить гримасу, и произнес: – Но ведь тебя, Марико-чан, тоже ждут долгожданные выходные? Стафф-девушка почему-то запнулась, прежде чем сказать: – Ну… В общем, да. Выходные. И у меня. Ему подумалось, что вся эта ситуация, на самом-то деле, помогает – помогает взять себя в руки, собраться и отвлечься, и он с добродушной интонацией спросил, не переставая улыбаться: – И чего Марико-чан больше всего хочется? Стафф-девушка подняла на него взгляд неожиданно широко распахнутых глаз, но, как ему показалось, опять запнулась, и он уже собирался помочь ей с очевидным вариантом – «проспать трое суток подряд?» – как она ответила, все так же негромко, с расстановкой и очень отчетливо: – Мне хочется заняться с вами любовью. * …Вот и всё. «Мне хочется заняться с вами любовью». У него на лице застыло выражение неприятного изумления – такого, будто она у него на глазах превратилась из органической материи во что-то вроде табуретки. Она еще успела это увидеть в несколько секунд перед тем, как сказала «извините», развернулась, чтобы больше никогда его не увидеть, и со сдерживаемой скоростью, стараясь не сорваться в бег, покинула залитый светом прямоугольник праздничной поляны и выскользнула за его пределы, в сторону служебных трейлеров, в темноту. Вот он и взят, твой пик. Твой Эверест. Сияющая вершина, рядом с которой не жаль остаться погребенной в снегах. Этого достаточно. Правда достаточно. Сегодня ей сказочно, фантастически повезло. Сегодняшний вечер дал ей то, ради чего она провела здесь все последние годы и о чем парадоксальным образом даже не мечтала. Нет, если бы она мечтала, она бы не выдержала так долго... Она просто рискнула бросить на него взгляд – и увидела, как он стоит там один. Не разговаривающий ни с кем, никуда не спешащий, ничем не занятый. Для Марико-чан уже одно это было тем же самым, как если бы Вселенная вдруг поставила саму Землю на паузу, чтобы дать ей, Марико-чан, знак своего благоволения. Да, это то же самое, потому что в тот момент на Земле не было больше никого, кроме него, а он был одновременно и центром отдельной вселенной, и всей ее величиной. А еще была Марико-чан – и была лишь постольку, поскольку ей выпала такая огромная удача: смотреть на него в эти мгновения. Как всегда, прекрасный, и как всегда – одинокий. Марико-чан откуда-то точно знала, что одинок он даже тогда, когда находится в шумной компании. Печальным он в последнее время был реже, чем всегда, но сейчас – определенно. А в глазах его, несмотря на грусть, были всполохи молний – Марико-чан видела это совершенно отчетливо. И это тоже было прекрасно. Словно бы бездонное ночное небо – такое же, какое было сейчас над ними в физической реальности, – озарилось настоящими золотыми зарницами. Сейчас всё, что было у нее внутри, упростилось до одного стремления: бежать, бежать со всех ног, желательно – никогда не останавливаясь, пока эта жизнь не кончится. Но во внутреннем зрении, впрочем, оставался лишь один образ, все тот же, будто неподвижный застывший кадр – эти его глаза, ночь, слившиеся с черным небом, сами являвшиеся им. Однако всё это не имело значения. Надо забрать свои вещи – часть другого мира, ее мира, – и покинуть эту вселенную, сорвав с себя здешние знаки отличия. Самостоятельно. Она вбежала в нужный трейлер, сняла ланьярд, судорожно, словно обжигаясь, стянула стафф-футболку и быстро свернула так, как учат в видео по поддержанию порядка – в тонкий ролик. Теперь это была уже не футболка, а артефакт. Сувенир. Вернее, не сувенир, а мементо. Какая бездна разницы между двумя словами, означающими одно и то же. Вместо того, чтобы оставаться в туго свернутом виде, мементо разворачивалось, словно презирая ее волю и желая выполнять свою функцию и дальше, на ком-нибудь другом. Марико-чан сложила его пополам, потом еще раз, затем скомкала и запихнула в сумку, ждавшую ее тут же. После этого она сняла с вешалки другую футболку, свою собственную, и медленно надела. Это почему-то хотелось сделать не торопясь. Теперь ничего важного здесь больше не оставалось. Взяв сумку, она вышла из трейлера и притворила за собой дверь, готовая немедленно скрыться, не попадаясь никому на глаза, правонарушительница в самом полном смысле. Свернула за угол, направляясь в сторону выхода, в какую-то другую жизнь – вероятно, похожую на выжженное поле, но пока скрытую за чернотой – и увидела в этой черноте кого-то, кто медленно прохаживался на месте, озираясь по сторонам. Мгновенно узнаваемый силуэт. Марико-чан замерла, а в следующий миг хотела развернуться и идти назад, но он уже заметил ее и сказал: – Вот ты где. Она стояла на месте. – Поди сюда, – произнес он. Ей подумалось, что таким же мягким ровным голосом он мог бы подозвать ребенка или кошку. Не подойти она не могла, как не могла теперь и опустить перед ним глаза – хотя кто-то счел бы это самым естественным для данной ситуации. Нет. Это было бы чем-то в корне неправильным. Невероятно близкий, стоящий к ней лицом, ничем не занятый, даже ничего не держащий в руках. Никого рядом. Его внимание, эти секунды его жизни, его красота, весь он, вся сумма его существования на эту конкретную минуту времени – перед ней, предназначены сейчас для нее. Она слегка пошатнулась, словно ощутив всю монументальность происходящего на физическом уровне – и ощущая перед ней неподдельный ужас. – Заняться любовью, – сказал он, повторяя ее слова. Это было очень странно. – Ты хочешь? Действительно? Марико-чан увидела, как прямо перед ней образовался тектонический разлом. Он оказался еще чернее тьмы. – Да, – сказала она, словно выдерживая какой-то вызов. Он поднял руку и провел пальцами по ее щеке. Теперь Марико-чан стояла уже на том месте, где земля с глухим пульсирующим гулом разверзалась под ногами. * Движение автомобиля всегда заставляло его чувствовать какое-то чисто физическое нетерпение, предвкушение от самого факта нахождения между точкой А и точкой B. Устроившись на заднем сиденье такси, он достал телефон и позвонил туда, откуда только что уехал, чтобы дать пару поручений насчет своего багажа. Затем убрал телефон и посмотрел на девушку, сидящую рядом. Она тут же отвернулась от окна, в которое с преувеличенным вниманием смотрела на проплывающие мимо огни, и взглянула на него. Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. В самые первые моменты после того, что она сказала, ему стало ее просто жалко. Эта жалость была лишь одним из многих составных элементов на фоне удивления и сложных внутренних импульсов – да и естественное неприятие безумных сюрпризов тоже никто не отменял. Но бывает жалость брезгливая, а бывает такая, которая хочет, чтобы-стало-еще-жальче, и превращается во что-то совсем другое. Вызывая в памяти удаляющуюся фигуру стафф-девушки Марико, он понял, что хочет отправиться вслед за ней. Так он и сделал, выждав пару минут из чувства приличия. Увидев ее снова, заметил, что она успела переодеться. Новая футболка тоже была темная, но приталенная и гораздо более облегающая. Лицо виделось уже другим – теперь, когда он невольно мог представить его в совсем других обстоятельствах, с другим выражением: эти глаза могли быть зажмуренными или, наоборот, в один момент распахнуться в пол-лица, и рот… Черт, здорово же меня прижало. Одна вещь вызывала у него отстраненное изумление: выходит, что в стафф каким-то образом затесалась… Неужели такое возможно?.. Хотя можно допустить еще один вариант, с большим отрывом: это мое убийственное внесценическое обаяние заставляет сторонних наемных работниц терять голову до такой степени. Но размышления в этом духе изрядно запоздали, а скорее были и вовсе лишними: отступать он в любом случае не собирался. Не отрывая от Марико-чан улыбающегося взгляда, он взял ее руку в свою, положил к себе на колено и слегка сжал. Больше ничего. Он всегда с легкой оторопью наблюдал за теми, кто начинает лапать девушек еще в машине и как бы переступает порог спальни, еще не дойдя до прихожей. Сам он вел себя по-другому, когда-то в силу робости, а со временем – все больше из-за понимания, что женщинам нравится такая продленная сдержанность, они видят в ней что-то редкое, необычное. Необычной была и реакция девушки Марико: она не захихикала, не глянула на него искоса, не застыла картинно на месте и даже не начала елозить: она лишь молча положила голову ему на плечо и прижалась, словно котенок. Какая милая. Затем настала очередь неизменной цепочки рутинных, бытовых действий, с которыми были связаны отельные свидания – он всегда досадовал на эту цепочку, старался нарушить ее ход, подчинить себе еще в самом начале; как только они оказались в номере, он тут же взял Марико-чан за плечи, развернул к себе и поцеловал в губы – он мог бы сделать это совсем как в американском фильме из современных, но что-то ему подсказывало, что в данной ситуации лучше быть посдержаннее, несмотря на нестандартное начало. …Да, вот так. Всегда лучше сразу вывесить титр «Романтический вечер», а не «Гостиничный трах». Целуя девушку Марико, он почувствовал, как она сначала замерла от неожиданности, а потом слегка покачнулась, будто потеряла равновесие, но моментально взяла себя в руки. Это было как-то… приятно-трогательно, что ли. Не сдерживая ласкового смешка, он отстранился от нее, сделал шаг в сторону и приоткрыл дверь ванной, широко улыбнувшись и сделав очень галантный жест «ladies first». С режиссурой, нивелирующей прозаические моменты, надо было импровизировать, и здесь явно был не тот случай, когда стоило предлагать душ вдвоем – тем более, что после поцелуя девушка Марико стояла какая-то оглушенная, словно потеряв способность ориентироваться в пространстве. Но сейчас она словно бы очнулась, быстро улыбнулась в ответ и пошла туда, куда он показал – а вышла очень скоро, гораздо раньше, чем он предполагал: чуть раскрасневшаяся, пахнущая свежестью – и полностью одетая. Редкость, но не исключительная: ему уже приходилось с таким сталкиваться – хотя эта девушка, кажется, действительно пыталась именно скрыть свое смущение, а не продемонстрировать его. Что ж, такой сегодня день: всё идет извилисто. Он выдал очередную улыбку, которая совершенно точно была обворожительной, произнес «я и сам считаю, что спешить некуда» или что-то вроде этого, а затем тоже скрылся в ванной, закрыв за собой дверь. Проделал обычные процедуры; смотрясь в зеркало, обернулся полотенцем так, чтобы это выглядело небрежно-изящно, и вернулся в комнату. Помог искренне-смущенной-девушке раздеться. Развел в стороны ее скрещенные на уровне ключиц запястья, – закрылась, как будто стыдится или хочет спрятаться, – коснулся ее плеча, чуть подтолкнул, побуждая лечь на постель, склонился и стал касаться губами, осторожно проводить руками, разведывать периметр. Марико-чан была не просто скованной, а словно одеревеневшей, застывшей в каком-то буквальном смысле: кровь снова будто бы отлила от прохладной кожи, покрытой испариной, хотя сердце колотилось сильно-сильно. Холодная… Холодная, неподвижная. И почти совсем сухая. Всё это не было для него неожиданностью. Как ни странно, с фанатками так случалось очень часто – одна из причин, по которым он не очень любил иметь с ними дело. Настроение для долгих стараний и поддержания своих лучших сторон на полной мощности – оно, надо сказать, бывает не всегда... Хотя среди фанаток была и другая категория: те, кто сразу расстегивал на нем брюки, чтобы отсосать... Но тогда уж лучше профессионалка. …Нет, хватит, это уже цинизм. И все-таки – как она только просочилась?.. Он обдал горячим дыханием ее шею, на которой затем оставил несколько медленных поцелуев; почувствовав, как по лежащему под ним мягкому телу прошла ожидаемая легкая дрожь, спустился дальше, эта грудь очень стоит того, чтобы уделить ей внимание, сладостное дразнящее занятие, неизменно пробуждающее самые дикие инстинкты, но явно только у меня, не у них, да почему же всегда делаешь это как-то не так, как надо им, не уловив желаемой реакции, с сожалением оставил попытки и двинулся ниже, сначала уткнувшись лицом в ее живот и почувствовав, как она вся затрепетала в ответ, а затем оказавшись между этими ее бедрами, вот оно, утешение; провел языком по тонкой коже, потом приблизился к месту икс, о, вот тут все начало меняться, теплая, нежная, пульсирует, пахнет ванилью – но долго продолжать эту линию было уже невмоготу, и он, приподнявшись, вошел в нее настолько аккуратно и неторопливо, насколько удалось; да, вот; плавные толчки – Чиби Марико-чан была узкой, сладкой и приятной, а ее щедрые бедра – ожидаемый контраст, такой томительный; он не удержался от низкого стона и полностью отдался этой щедрости, ускорив движения, краем сознания улавливая вздохи и тихие короткие возгласы девушки, касаясь ее губами и пальцами – хаотично и непоследовательно, прижимаясь к ней и отстраняясь, пытаясь удержаться руками за ее тело, такое земное и мягкое, удержаться и не улететь куда-то в черное Ничто, зовущее, засасывающее, как бездонный всемирный океан, заставляющий искать опору, и вот его взметнуло на гребень волны – всё это существует не здесь, но где-то еще, монументальное и бесспорное, а слова для описаний находятся потом, когда уже ничего не значат, – а затем наконец-то вышвырнуло на серег. Когда действительность снова приняла обычные очертания, он еще некоторое время побыл в неподвижности, приходя в себя, а затем повернул голову и взглянул на лежащую рядом девушку. Между ними было небольшое пустое пространство: она, кажется, не собиралась льнуть к нему, чтобы продлить ощущение слитности – хотя, пожалуй, сейчас это не вызвало бы у него обычного раздражения, которое всегда так трудно скрывать… Она как будто бы никуда не смотрела – глаза были опущены и полуприкрыты ресницами; одну ногу согнула в колене, словно выставляя границу – все равно прячется… Разрумянилась, дышит взволнованно, глубоко и как будто прерывисто… То и дело слегка вздрагивает… Было очевидно, что она вошла во вкус и хотела еще. Но главное – она не кончила, уж это-то он понял. Ничего, еще немного – и он всё компенсирует. Ему хотелось доставить ей настоящее удовольствие. Кроме того, никогда не удается быть полностью свободным от мысли «а-если-будут-говорить?»; она нет-нет да и промелькнет, мысль о мысли, а потом, по мере развития событий, почти всегда вполне удачного – еще одна: «может-пускай-говорят?», хотя на самом деле нет, он никогда такого не понимал, самоутверждаться настолько примитивным способом – нет, но мысль о мысли, мысль о мысли о мысли… Тем временем девушка Марико продолжала лежать рядом, не совершая движений, ничего не говоря, как бы отгородившись и неназойливо существуя отдельно от него – с подобным поведением он тоже сталкивался не в первый раз, и движущие мотивы были ему ясны. Это было нежелание доставлять-ему-беспокойство, несомненно связанное с неким пиететом, что как раз и причиняло наибольшие неудобства: во-первых, как самый верный признак того, что он был не так уж крут, а во-вторых – ну неужели они не понимают, что он начинает чувствовать ответственность за неестественно застывшую ситуацию, придумывать, что сказать и что сделать, и не то чтобы это плохо у него получалось, даже наоборот – но, черт возьми… Работать и подстраиваться, подстраиваться и работать. Он усмехнулся про себя, тронул ее за плечо и негромко сказал: – Эй. Она слегка вздрогнула от его прикосновения, – едва заметно, но он почувствовал, – и посмотрела на него так, будто ожидала какого-то распоряжения. – Десять минут, ладно? – сказал он. Она продолжала смотреть на него не мигая, но теперь в ее глазах было замешательство, чуть ли не испуг. Он повторил: – Мне нужно десять минут – и я снова весь твой. Хорошо? Пауза – и после нее испуг в глазах девушки Марико сменился такой удивительной радостью, что он негромко рассмеялся, глядя на нее. Это было и мило, и забавно, и приятно. * …Она быстро поняла: происходит то, чего она опасалась всегда, с самого начала, но о чем все эти годы – годы… – старалась не думать, потому что эти размышления были смешны своей бессмысленностью, а сегодня, в молниеносный отрезок времени после выхода из трейлера в темноту, где она обнаружила _его_, места для рефлексии уже не было: все мысли словно тоже оказались затянуты в тот самый тектонический разлом, как в черную дыру. А теперь факт был очевиден: она не соответствует ситуации. Когда они вошли в номер, совершилось первое нарушение вселенских законов, искривление мироздания: он поцеловал ее. Такой поцелуй немыслимо было даже представить себе в фантазиях: это было бы слишком прекрасно – и оттого грустно и даже страшно; этот поцелуй мог бы завершить какой-нибудь вымечтанный, не существующий в реальности фильм, но только лишь завершить: дальше не могло следовать ничего, кроме финальных титров, которые проваливаются – возносятся – всё в ту же черноту. Но когда поцелуй закончился, мир продолжил существовать. Она должна была что-то сделать, что-то сказать, претерпеть некое волшебное преображение, чтобы стать органичной частью этого другого, параллельного мира. Однако ничего подобного не произошло. Я не совпадаю с этими дарами вселенной, не совпадаю с ним – а в нем всё было настолько идеально, насколько можно и должно: он смотрел на нее без неприязни, не делал ничего отталкивающего, не говорил ничего дурного – апофатические утверждения, основанные на отрицании, как в мистической теологии, потому что говорить «он прекрасен», «он совершенен», «он добр и благороден» – это так же трудно, как смотреть прямо на солнце, не прикрывая глаза рукой… Но она не могла иметь к этому никакого отношения; когда он начал прикасаться к ее телу, смотреть на него, Марико-чан снова захотелось бежать, я не могу, он не должен, но она не двигалась с места: не из-за каких-либо чувств или желаний, связанных с тем, к чему она двигалась столько времени и наконец подошла вплотную, – их сейчас не было, – а только лишь потому, что бегство сейчас стало бы чем-то вроде святотатства. Но одно –чистая правда: сейчас он был очень близко, так, как никогда раньше. Его запах, его волосы, его тепло, тяжесть его тела. Когда-то она так часто думала обо всем этом: то умозрительно, почти бесстрастно, словно улавливая отсветы бесконечно далеких звезд, то представляя себе его_вблизи невольно и очень ярко, почти галлюцинаторными мини-вспышками, настолько реалистичными, что наступавшая за ними дразнящая боль была невыносимой; устроившись на позицию своей мечты, Марико-чан поставила этим мыслям сознательную преграду, потому что теперь, когда он был не на расстоянии космических далей, а невдалеке от нее – но не близко, нет, – боль стала бы еще слаще, еще невыносимее; она не хотела этого чувствовать, поэтому даже сейчас, когда он действительно оказался рядом, реальность ощущений не приходила. Лицо, руки, прикосновения и дыхание рядом с кожей – всё это существовало отдельно от нее, я здесь ни при чем, ни – при – чем, но потом она почувствовала частые и прерывистые касания его губ и языка у себя между ног, это уже какой-то мир звездной пыли, позолоченных крылышек и бриллиантов в небесах, а за ней – стена боли, черной и безусловной, но другой, неожиданной, но я ведь позаботилась об этом, думала, что позаботилась, чтобы своей скрупулезностью заслужить одобрение у Вселенной, слишком давно, но всё это было уже не важно, потому что он двигался внутри нее – и стена развалилась под ослепляющими потоками света; вот она, жизнь, она все-таки началась, даже если просто показалась перед ней сейчас, такая мощная, наполненная, фантастически прекрасная – вся сосредоточенная в нем, его облике, его близости, всем его существовании; «я люблю тебя» – теперь эти слова имели смысл, обрели плоть, и их можно было произносить без отчаяния, хотя бы и только мысленно, снова и снова, с каждой волной этого нового счастья, которое завладевало ею сейчас. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Она была вовлечена в движение гудящих небесных сфер, таких громадных и многочисленных, что между ними не оставалось места ни для чего обыденного, словно бы даже для самой атмосферы: сплошная гармоническая абстракция, надмирное, герметичное, безвоздушное пространство, в котором не могло существовать даже звука, но звук был, пронизывал ее всю жужжащими колебаниями на некой немыслимой трудноопределяемой частоте, как вдруг – неожиданно и внезапно, как резкое пробуждение – все остановилось, стихло, оборвалось. Гостиница, прямые углы, тусклые цвета. Он был с ней – был – и теперь лежит рядом. Наверняка он уже и сам понял, что произошла какая-то нелепица, форменный сюр. Несомненно. Ей стало не страшно, нет, но до физической боли, до дурноты невыносимо. …Он что-то сказал. «Десять минут.» Слова будто бы прозвучали на совсем чужом языке, как набор звуков, но толкование пришло раньше смысла: «Он назвал время, за которое я должна собраться и уйти». Нет… Этого следовало ожидать, но нет, он не мог, не мог сказать об этом с настолько жесткой прямотой. Нет. … – Десять минут – и я снова весь твой. … Она не знала, что ей делать с громадой этого мира, который опять перевернулся. Ей снова захотелось сбежать – просто потому, что она не привыкла находиться с такой огромной, идеальной, ничем не омраченной радостью один на один. Понимая всю постыдную нелепость своих действий, она встала, чтобы прошмыгнуть в ванную – как можно быстрее, потому что для этого надо было пройти мимо него, побыть в поле его зрения, – и спрятаться. Скорее спрятаться. Заперев за собой дверь, Марико открыла кран и стала смотреть на бегущую воду. Оказавшись в знакомом безопасном одиночестве, она снова нашла в себе способность к умозаключениям – как всегда, как обычно. Он существует здесь и сейчас, а не только – «не только»?.. – в твоих фантасмагориях. Выгляни наружу из своего драгоценного внутреннего мира. Марико смотрела на свое отражение в зеркале, такое странно привычное: разве она не должна была измениться до неузнаваемости? Ты вконец обезумела, если пытаешься сама вписать в эту историю то, чего ему сейчас хочется. Ты что, собралась сбежать? Опять? Постыдись. Да, постыдись еще больше, как следует, потому что сейчас у тебя есть вполне реальный шанс испортить ему настроение – уже всерьез. Отличный, просто прекрасный венец всех твоих смехотворных усилий. Она закрыла воду, повернула дверную ручку и вышла за порог. … /2017 - ~/ _______________________________________________________