kizuato

      

***

      Итачи замечает это сразу. И не то чтобы это было незаметно — даже наоборот. Саске намеренно делает всё, чтобы не попадаться ему на глаза: уходит ещё до рассвета, возвращается затемно, а когда встречает его взгляд, то лишь мимолётно кивает и тут же отворачивается, будто бы случайное пересечение взглядов способно причинить ему боль. Он твердит, что спешит на задание, но Итачи-то знает: можно спешить и при этом не выглядеть так, будто пытаешься сбежать. Итачи мог бы остановить его. Просто взять за запястье, развернуть к себе, потребовать объяснений — Саске, что с тобой? — и не отпустить, пока не услышит ответа. Он мог бы напомнить младшему брату, что способен разглядеть его ложь за километры. Но есть ли в этом смысл? Саске уже шестнадцать, он не маленький ребёнок, за которым нужно следить и контролировать каждый шаг. Наверное. Итачи утешает себя этой мыслью каждый раз, когда чувствует знакомый оттенок чакры, проникающий в дом, и всё его естество тянется к двери, но он не выходит. Не спрашивает, как прошёл день, не напоминает о позднем ужине, не говорит, что скучал. Просто ждёт, хотя терпение давно уже не даётся ему так легко, как прежде. Но самым странным в этой ситуации была проклятая маска на пол лица. Итачи уже не раз видел людей, скрывающих своё лицо за тканью — по разным причинам. И эти самые причины его не интересовали, на самом деле. Но в первый раз, когда он застал Саске спящим с этой маской, что-то неприятно кольнуло в груди. Возможно у его брата было ощущение, будто он зашёл в их дом, который всю жизнь считал родным, но вдруг обнаружил, что в нём поменяли все двери, а за ними теперь скрываются чужие комнаты. Но старший не сказал ни слова. И когда Саске в очередной раз проходит мимо, бросая короткое: — У меня миссия в Стране Земли, буду через шесть дней. Итачи в ответ лишь вздыхает. Он устал от этих обрывков фраз, от молчания, от чужого, холодного присутствия там, где раньше всегда было тепло. Он смотрит, как младший брат снова разворачивается к выходу, и перед глазами вспыхивает воспоминание — как Саске, ещё ребёнком, беззаботно прижимался к нему, тараторил без устали, рассказывал предельно всё, ведь Итачи был не просто старшим братом, а всем для него. И кем сейчас стало это “всем”? Игнорируемый старший брат, не знающий как подступиться, как заговорить и вообще зачем. Он не помнит, когда в последний раз оставался таким озадаченным и напряжённым… Итачи тоже пора на миссию, и сидеть, ломая голову над тем, почему его младший брат-подросток избегает его, у него попросту нет времени. Но если бы это время у него было — если бы он мог позволить себе задержаться, отложить дела, закрыться в комнате и перебирать в голове все возможные причины, пытаться угадать, додумать, просчитать, — он бы не отказался. Даже с удовольствием поломал бы голову ещё. А может, и не только свою. Он выходит следом за Саске, но не торопится. Мог бы в мгновение ока оказаться у Хокаге, стоило бы лишь сделать пару молниеносных скачков по крышам, но он идёт спокойно, размеренно, позволяя улицам утренней деревни расстилаться перед ним в привычном ритме. Ему не хочется напрягать брата своим присутствием у Цунаде-сама. Не хочется давить на него своей близостью, своими вопросами, своим вниманием. Вдруг дело было только в нём? Вдруг Саске избегает только своего брата? И этих “вдруг” в жизни стало так много…

***

      Итачи возвращается позже, чем планировал, позже, чем рассчитывал, позже, чем ему бы хотелось. Миссия затянулась, оказалась сложнее, чем они с Шисуи предполагали, и теперь он, измотанный, выжатый до последней капли сил, с пульсирующей болью в висках, бесшумно заходит в дом. Он мог бы сразу уйти к себе, упасть на постель, позволить усталости взять верх, но вместо этого, не раздумывая, направляется в комнату младшего брата. Просто чтобы посидеть рядом, просто чтобы почувствовать его присутствие, просто чтобы хотя бы так напомнить себе, что он здесь, дома, в месте, где ему не нужно быть начеку каждую секунду. Итачи стучится. Да, он опытный шиноби — бесшумный, незаметный, способный проникнуть куда угодно, но это не имеет значения, когда речь идёт о Саске. Главное — чтобы тот сам впустил его, сам решил открыть дверь. Поговорит ли он со старшим братом — уже другой вопрос. Итачи хватило бы и просто посидеть рядом, в одной комнате, ощущая его дыхание, слыша, как тот двигается, как перелистывает страницы книги или постукивает пальцами по деревянной поверхности стола. На самом деле, Итачи даже не был уверен, что застанет его дома. Казалось логичным, что Саске снова на миссии, что его комната пустует, что этот бесконечный цикл молчания продолжается. Но дверь, на удивление, приоткрывается. Саске остаётся по ту сторону, за порог он не выглядывает, ничего не говорит. Итачи ему улыбается спокойно, нежно, будто ничего особенного не происходит. — Я дома, — сообщает он, как будто брат этого не видит. — Не хочешь посидеть со мной на кухне? Чаю выпьем. В ответ многозначительная тишина. Саске не отвечает, не шевелится, точно ждёт, когда Итачи сам уйдёт, развернётся и оставит его в покое. Но Итачи чуть склоняет голову набок, смотрит в эту комнату перед собой и, всё так же с улыбкой, произносит прямо, без обиняков: — Я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время, отото. Но если ты мне не скажешь, я знать не буду. Я стал тебе неприятен? Он знает, что Саске боится прямоты. И потому говорит именно так. Тишина между ними натянута, как тугая леска, готовая лопнуть от любого неосторожного движения, но Итачи не двигается. Он спокойно стоит перед приоткрытой дверью, терпеливо ожидая, давая Саске возможность решить самому — либо прогнать его, либо, наконец, сказать хоть что-то. — Саске, мы поговорим? — продолжает он, на этот раз чуть мягче, но с тем же прямым, непоколебимым тоном, от которого у младшего всегда едва заметно дёргается уголок губ. Итачи знает, что Саске не любит такие вопросы. Прямолинейность раздражает его, ставит в тупик, вынуждает искать ответ, которого у него нет. По всей видимости. — Я просто не хочу, — наконец бросает младший, не выходя из тени, а голос его напряжён, отрывист. — Чего не хочешь? — Всего этого, — мгновенно отвечает Саске. — Всего этого — это чего? Моего присутствия? Моих вопросов? Меня самого? Саске раздражённо выдыхает, и даже если его не видно, Итачи отчётливо представляет, как тот сжимает кулаки, как устало закатывает глаза. — Зачем ты это делаешь? — раздражённо бросает младший. — Всё время лезешь ко мне, когда я не хочу разговаривать? — Потому что я вижу, что ты не в порядке, — спокойно отвечает Итачи. — Всё со мной в порядке. — Тогда почему ты носишь эту маску даже во сне? Саске на секунду замолкает, не зная что и противопоставить. — Это не твоё дело. — Ошибаешься. Если мой младший брат избегает меня и скрывает что-то настолько отчаянно, что даже не может спокойно стоять передо мной без этой ткани на лице, то вполне себе мое дело. — Нет. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Итачи. — Тогда я просто посижу здесь. — Тебе заняться больше нечем? — Полно дел, но это для меня важнее. Саске хмурится, Итачи слышит это даже без необходимости видеть его лицо. Напряжение между ними растёт, как набирающий силу шторм, но в какой-то момент младший тяжело вздыхает, сдаваясь в неравной битве, и отступает назад, открывая дверь шире. — Делай что хочешь, — бросает он, отворачиваясь, и Итачи безмолвно переступает порог. Он уже собирается закрыть за собой дверь, но в следующую секунду Саске резко тянется к маске, двигается быстро, почти раздражённо, и сбрасывает её одним резким движением, будто она жгла ему кожу. Итачи замирает. Глаза его скользят по лицу брата, ловят каждую деталь — угол напряжённо сжатых губ, чуть дрогнувшие ресницы, бросающие в глаза следы усталости, залегшие в тени под глазами. И то, что пряталось под маской. Но он ничего не говорит. Только медленно, без тени удивления, протягивает руку и мягко касается тыльной стороной пальцев его щеки. Теперь ее пересекает тонкая линия шрама. Не уродливая, не искажённая, не делающая Саске другим, но, кажется, именно так он её воспринимает. Младший хмурится, его губы сжаты в тонкую линию, а пальцы уже тянутся к руке Итачи, чтобы убрать её. Но Итачи не убирает руку, не отстраняется, напротив — легко удерживает её на месте, чуть сильнее прижимая пальцы к его щеке. — И из-за него ты меня избегал? — с улыбкой спрашивает старший, голос его лёгкий, чуть насмешливый, но в этой насмешке нет ничего жестокого. Саске дёргается, будто его застали за чем-то нелепым, но в глазах его загорается вспышка раздражения. — Это не смешно, — отрезает он. — Разве я смеюсь? — Ты улыбаешься. — Я всегда улыбаюсь с тобой, — спокойно парирует Итачи, но затем смягчается, подушечками пальцев едва заметно проводит вдоль шрама, обводя его. — И всё же… ты правда думаешь, что это уродует тебя? Саске отводит взгляд, губы его кривятся в тени недовольства. — Это не просто шрам, — бросает он резко, то ли защищаясь, то ли оправдываясь, то ли пытаясь убедить не только себя. — Он напоминает мне о том, что я не справился. Провалился. — Провалился? — Я был невнимателен, допустил ошибку, позволил себя ранить, — Саске сжимает кулаки, голос приобретает напряжённые оттенки. — И теперь каждый раз, когда смотрю в зеркало, я вижу это напоминание. Итачи ничего не говорит. Он смотрит на Саске, пристально, сосредоточенно, — теперь он видит перед собой что-то гораздо большее, чем просто сердитого младшего брата. — Ошибки — это опыт, — наконец произносит старший как можно мягче. Саске хмыкает, но ничего не отвечает. — Тебе больно? — внезапно спрашивает Итачи, снова легко касаясь шрама. Младший моргает, не сразу понимая вопрос. — Нет, — отвечает он после паузы, голос его становится тише. — Тогда зачем ты так хмуришься? — Потому что… — Саске запинается, затем вздыхает и раздражённо отворачивается. — Забудь. Итачи улыбается чуть шире, но больше ничего не говорит. Он просто продолжает стоять рядом, не убирая руки. Саске морщится, когда Итачи снова проводит подушечками пальцев по его щеке. Это прикосновение не вызывает боли, но младший всё равно недовольно отдёргивает голову, раздражённо щурится и зло бурчит: — Прекрати. Итачи с лёгкой, чуть лукавой улыбкой спрашивает: — Почему? — Потому что… — Саске запинается, кутается в свою злость, прячет смущение за напряжённой гримасой, но брата не обмануть. — Потому что тебе приятно? — насмешливо уточняет Итачи, не убирая руки. — Нет! — отрезает младший, но в голосе его нет той привычной уверенности, с которой он всегда отвечает на провокации. — Тогда почему ты краснеешь? — Я не краснею! Итачи смеётся, но не спорит. Саске сам не замечает, как губы его чуть дрожат, а уши окрашиваются румянцем — едва заметным, но таким выдающим. — Ты красивый, — вдруг говорит Итачи, и голос его уже не насмешливый, не тёплый, не мягкий, а какой-то… спокойный, уверенный. Саске дёргается, будто его ударили, отворачивается, скрещивает руки на груди и бросает: — Это не смешно. — Я не шучу. — Это просто слова, — бурчит он, упрямо глядя в сторону, но Итачи свободной рукой поворачивает его лицо обратно к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. — Слова — это всего лишь отражение того, что я вижу, — тихо произносит он, наклоняется чуть ближе, кончиками пальцев снова касается шрама и продолжает, глядя прямо в его тёмные, смущённо-раздражённые глаза: — Он делает тебя только лучше. Саске открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает — Итачи уже мягко касается его щеки губами, оставляя едва ощутимый, но тёплый поцелуй. — Этот шрам — символ твоих стараний, твоей настойчивости, твоей силы, — продолжает он, прежде чем пальцами зарыться в чёрные пряди младшего брата, чуть встряхнуть их, как когда-то в детстве, а потом легко тронуться своим лбом о его. Саске застывает, напрягается, но не отстраняется, только шумно выдыхает, пряча смущение за раздражённым: — Ты ведёшь себя странно. — Нет, я же твой старший брат и просто обязан напоминать тебе о важном, — отзывается Итачи, и в этом утверждении — вся его суть. Саске почему-то даже не думает о том, чтобы отодвинуться. Да, он должен был бы оттолкнуть Итачи, отвернуться, рявкнуть что-то раздражённое, но не делает ничего, только остаётся стоять неподвижно, позволяя брату и дальше творить это своё колдовство — ласковое, тягучее, невесомое, но способное расшатать его сильнее любого удара. Итачи целует его в лоб — тепло, почти невесомо, задерживаясь на секунду дольше, чем следовало бы. Саске хмурится. — Зачем ты это делаешь? — Потому что ты мой маленький глупый братик, — спокойно отвечает Итачи, прежде чем наклониться чуть ниже и коснуться его носа лёгким, мимолётным поцелуем. — Тебе совсем заняться нечем? — раздражённо (естественно показательно) спрашивает Саске, но голос его звучит тише, чем должен бы. — Я только что с миссии, я устал, весь измотанный, на грани сил… — Итачи чуть склоняет голову, почти касаясь его губ своими. — Что может быть лучше, чем побыть с тобой рядом? Младший сжимает пальцы в кулаки, дёргается, как будто хочет отстраниться, но Итачи удерживает его, — легко и ненавязчиво, просто кладёт ладони ему на плечи и наклоняется чуть ниже. — Ты издеваешься, — бормочет младший, недовольно косясь на брата исподлобья. — Это не издёвка, — с лёгкой усмешкой отвечает Итачи, прежде чем в очередной раз прикоснуться к его лбу, на этот раз чуть дольше задержавшись. Саске закрывает глаза. — Ты дурак. — Возможно, — легко соглашается старший, — но ты — ещё больший дурак, если действительно думаешь, что этот шрам хоть что-то меняет. Саске по какой-то непонятной ему причине не возражает. Итачи снова прижимается губами к шраму на его щеке, проявляет невероятную тактильность, чуть ли не трётся об него, касаясь всем, до чего может ( до чего дозволено). — Гордись им, — негромко произносит он, глядя прямо в глаза младшему. — Как я горжусь тобой. Саске, к их общему удивлению, не говорит ничего. Он только смотрит на Итачи пристально, слишком пристально, так, что воздух между ними будто сжимается. Они так и стоят, не торопясь разрывать этот хрупкий момент. Теперь Саске не может больше отрицать перед самим собой очевидное — он скрывал своё лицо за маской не потому, что ему было огромное дело до шрама, а потому, что боялся. Боялся увидеть в глазах Итачи хоть тень разочарования, хоть намёк на то, что он стал некрасивым, что теперь что-то в нём не так. Боялся, что человек, в которого он, чёрт возьми, влюблён уже год, посмотрит на него и не увидит того, кем Саске так хотел для него быть. Но теперь маски больше нет. Младший отчётливо чувствует, как жжёт его собственный взгляд, слишком настойчиво устремлённый на старшего брата, как бешено стучит сердце, как жарко дышится в этой комнате, хотя здесь, кажется, не так уж и душно. Итачи смотрит на него. Слишком долго, слишком пристально. И… о боже. Итачи смотрит на его губы. Саске застывает, не решаясь ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сделать хоть что-то, что могло бы разрушить этот мгновенно натянутый между ними ток напряжения. Он не знает, что делать, не знает, как вообще двигаться, когда каждая его клетка кричит о том, что это неправильно, невозможно, и в то же время… — Могу я…? — спрашивает Итачи, и они оба знают, что он имел в виду. У Саске, кажется, окончательно перехватывает дыхание. Это ошибка. Это худшее, что могло прийти в голову его старшего брату, и Саске не должен, не может… — Ты же понимаешь, что это ужасно, — вырывается у него хрипло, но голос дрожит, и он ненавидит себя за это. — И нам нельзя… — Тогда почему ты не отстраняешься? — нежно, почти ласково спрашивает Итачи, наклоняясь ближе, так, что их носы едва не касаются друг друга. Саске хочет ответить, но понимает, что не может. Потому что Итачи прав. Он действительно не отстраняется, не использует Чидори, не вырывается. Даже поддаётся моменту. Он просто стоит, захваченный этим невыносимо завораживающим моментом, и смотрит, смотрит, смотрит в глаза тому, кто никогда не должен был знать, кто никогда не должен был догадываться, кто, как он думал, никогда не сможет отвечать ему взаимностью. Но Итачи здесь, — он совсем рядом. И он ждёт. А Саске сам поддаётся вперёд, сам склоняет голову, сам позволяет их кончикам носов ощутимо столкнуться, сам ловит горячее, сбивчивое дыхание, сам приоткрывает губы, сам… целует. Невинно. Осторожно. Без пошлости, без ненужных мыслей, без осознания катастрофы, которая с глухим, медленным гулом обрушивается на его сознание с каждой миллисекундой. Он просто прижимается своими губами к чужим, медленно, несмело, с той неловкостью, которая присуща первому прикосновению, и от этого всё кажется ещё более неправильным, ещё более запретным, ещё более захватывающим. Итачи даже не двигается в первые секунды, позволяет Саске окончательно осознать, что он делает, но потом… потом разносит уже его. Старший сам не замечает, как приоткрывает рот чуть шире, как язык скользит по чужой нижней губе, практически дразняще, как пальцы крепче сжимают тонкую ткань на плечах Саске. Он целует, не требуя, не забирая, не порабощая — лишь позволяя, проводя губами по губам, скользя тёплым дыханием, не торопясь, не оставляя шансов ни одному другому ощущению существовать в этом мире, кроме этого одного. Итачи даже не разносит, его выносит. Саске слегка дрожит, но не отступает, не вырывается, не отталкивает, а только прижимается крепче, позволяя Итачи захватить его, заключить в этом поцелуе, слиться с ним в этом тихом, медленном, всепоглощающем моменте. Итачи не отстраняется. Ни на секунду. И целует до тех пор, пока кислород окончательно не покидает их тела. Саске отстраняется первым — медленно, как будто с усилием, как будто в последний момент вспоминает, что должен. Ещё пару секунд его лицо остаётся слишком близко, ещё мгновение тёплое дыхание касается кожи Итачи, но затем он окончательно выпрямляется, отводит голову, но не взгляд. И просто смотрит. Как и всегда, старший смотрит в ответ — невероятно пристально, слишком внимательно, до дрожи глубоко, вынуждая Саске принять этот момент таким, какой он есть, не отмахнуться, не замять, не спрятать за саркастичным высказыванием или упрямо сжатыми губами. Младший даже не злится. Не застывает в холодном напряжении, не отступает, не выдает что-то колкое, как обычно. Он просто молчит. И, разом сдавшись, утыкается носом в плечо Итачи, позволяя себе на короткое мгновение спрятаться от реальности, будто бы у него всё ещё есть возможность сделать вид, что этого не было. Итачи выдыхает — тяжело, глубоко, но руки не убирает. — Я думаю, что так больше нельзя, — глухо произносит Саске, голос звучит приглушённо, почти теряясь в ткани одежд брата. — А я так не думаю, — тихо, но уверенно отвечает старший. — Конечно, ты не думаешь, — фыркает Саске, но злости в голосе нет, только усталость и, может быть, капля чего-то ещё, чего-то слишком нежного и личного. — Ты вообще когда-нибудь думаешь? — Когда нужно. — А сейчас не нужно? — Нет, — отвечает просто, но твёрдо. Саске горячо касается губами ткани, сжимает пальцы в кулаки, так и не решаясь убрать их с груди брата. — Ты всё равно скоро уйдёшь, Орочимару хотел тебя видеть, — тихо, но твёрдо замечает младший, и в его голосе скользит что-то слишком горькое. — Но пока я здесь, — любовно напоминает Итачи, чуть сжимая его плечи, — И, кажется, ты не против. Саске снова замолкает. Он тише, едва слышно, почти беззвучно выдыхает сквозь зубы: — Иди к чёрту, нии-сан. Итачи улыбается.

***

      Возвращение в деревню было быстрым, но, похоже, не настолько, насколько хотелось Саске. Он двигался на пределе скорости, оставляя позади не только команду, но и разумные пределы осторожности. — Эй, Саске! — раздался голос Наруто, и в нём плескалась искренняя насмешка, но с оттенком лёгкого удивления. — Это что, новая версия тренировки на скорость? Решил, что можешь обогнать самого быстрого шиноби Конохи? Саске даже не удостаивает его взглядом, только коротко бросает через плечо, не замедляя шага: — Мне это неинтересно. Наруто фыркает что-то про «заносчивого засранца», но не отстаёт, а Сакура, которая до этого только молча наблюдала за тем, как он несётся вперёд, внезапно улыбается и, слегка ускоряя шаг, почти поравнявшись с ним, замечает: — Кстати, рада видеть тебя без маски, Саске. Учиха скользит по ней мимолётным взглядом, но ничего не отвечает. — Почему ты вообще её носил? — продолжает Харуно уже с оттенком любопытства. — И почему снял? Он чуть замедляется — буквально на одно едва уловимое мгновение, очевидно взвешивая, стоит ли отвечать. Уголки его губ дёргаются в почти невидимой полуулыбке, и он бросает короткое, почти ленивое: — Так надо было. Ответ — ни о чём и обо всём сразу. Загадочный, как будто имеющий в себе скрытый смысл, который понятен только ему одному. — Так надо? — переспрашивает Сакура с лёгким раздражением. — Это вообще ответ? Но он уже не слышит её. Или делает вид, что не слышит. Саске уходит вперёд, увеличивая темп, оставляя их позади — ему действительно есть к чему (к кому) спешить. Тем временем Итачи спокойно нарезал овощи длинным, безупречно заточенным ножом, движения его были почти механическими — результат многолетней практики не только в готовке, но и в умении держать в руках любое лезвие. В воздухе витал терпкий запах приправ, тёплый, уютный аромат тушёного мяса. Он почувствовал его сразу, ещё до того, как дверь тихо скользнула на петлях. Знакомая чакра, знакомая тяжесть взгляда на затылке. Итачи не оборачивается сразу — зачем, если он и так знает, кто стоит позади? — Ты рано, — говорит он, продолжая заниматься ужином. Саске молчит секунду, другую, и, пересекая кухню, опирается на косяк, засовывая руки в карманы. Он бросает беззаботно, почти отстраненно: — Устал. Хотелось побыстрее вернуться. Итачи улыбается, медленно оборачиваясь, скользя по младшему брату внимательным взглядом. И вот теперь уже с лёгким удивлением замечает, что его лицо открыто. — Ты снял маску, — констатирует он. Саске хмурится, но скорее рефлекторно, чем осознанно. — Да. И теперь, наконец, смогу поесть нормально твою вкусную еду, — бросает он, опускаясь за стол так, будто это ничего не значит. Будто не было месяцев, в течение которых он упорно прятал лицо. Будто не было всех этих напряжённых взглядов, полуправды, странных попыток избежать встреч. Итачи не комментирует. Только продолжает улыбаться — ласково, чуть насмешливо, но без тени злорадства. — Это прогресс, — замечает он, аккуратно выкладывая тарелки на стол. Саске закатывает глаза, но не спорит. Просто тянется за палочками, без лишних слов принимая этот странный ритуал их молчаливых, но таких значимых воссоединений по вечерам. В комнате становится тихо, только приглушённое потрескивание масла в сковороде да размеренное дыхание заполняют пространство. Саске ест, не торопясь, и, пожалуй, впервые за долгое время в этом доме снова царит уют.