Ты должен мне пятьдесят баксов

Первый звонок раздается в 6:17 утра. Кофемашина булькает. Это одна из тех дурацких моделей, на покупке которой настаивал Нил. — Тебе понравится, — сказал он. — Она эффективная. А ты же весь про эффективность. — Нил произнес это с той самодовольной улыбкой, из-за которой Эндрю всегда хотелось либо поцеловать его, либо ударить подушкой. Кофеварка выплевывает остатки кофе. Эндрю не двигается. Телефон звонит один раз. Затем замолкает. Он знает, что это не Нил. Нил не звонит, когда уходит на пробежку. Он просто возвращается потный и слишком довольный собой, швыряя свои отвратительные кроссовки у двери, как варвар. Телефон звонит снова. На этот раз Эндрю бросает на него взгляд. Кевин Дэй. Он подумывает о том, чтобы снова проигнорировать звонок. Но у него что-то внутри, давление под ребрами, которое начинает усиливаться. Он отвечает после третьего гудка. Кевин не здоровается. Ничего не говорит, кроме: — Он ушел. Эндрю смотрит на столешницу. Кофеварка издает звуковой сигнал, словно гордясь собой. Он не спрашивает, что Кевин имеет в виду. Они оба указали Кевина в качестве своего контактного лица в экстренных ситуациях. Если один из них погибнет, другой, вероятно, не отстанет. — Эндрю, — повторяет Кевин, на этот раз чуть более сбивчиво. Как будто он ждет, что Эндрю ответит, объяснит, что к чему. — Заткнись, — говорит Эндрю тихим, невыразительным голосом и вешает трубку. Он наливает себе чашку кофе с невозмутимостью человека, который ни о чем не думает. Он не пьет его. Он не двигается. Снаружи мир продолжает жить своим обычным, глупым, раздражающим образом. Поют птицы. Соседская газонокосилка работает, как будто ничего не изменилось. И, может, так и есть. Там, снаружи. Но внутри — внутри все уже начало гнить.

***

Нил умирает во время пробежки. Конечно, он умирает. После всего — после двадцати лет бегства — его убивает именно бег. Заключительная ирония. Тело, созданное для скорости, жизнь, проведенная в стремлении обогнать своего отца, его прошлое, все, что когда-либо пыталось сковать его, и в конце концов его убивает его собственная кровь. Что-то генетическое. Что-то унаследованное. Что-то, чего он даже не ожидал. Он наконец-то перестает убегать, наконец-то позволяет себе жить, и именно это его и убивает. Тихое утро, пустая дорога, и сердце Нила просто... останавливается. Ему сорок лет, и он наконец свободен. Наконец счастлив. И все же этого оказалось недостаточно. Они нашли его недалеко от тропинки. Где-то между домом и ничем. Близко к Эндрю. Но недостаточно близко. Быстро, но недостаточно быстро. Эндрю рассмеялся бы, если бы во всём этом было хоть что-то смешное. Эндрю не верит врачам, не до конца. Они говорят, что все произошло быстро. Безболезненно. Это должно было бы его утешить. Но Эндрю может думать только о том, как одинок был Нил. Что Эндрю не было рядом. Что никого не было. Некому было бороться за него. Некому было удержать его. Некому было остановить это. Предполагалось, что Нил всегда будет рядом. Невыносимо упрямый, слишком быстрый для своего же блага. Он должен был прожить долгую, изнурительную жизнь, полную плохого кофе, поздних матчей и той дурацкой ухмылки, которую он носил как броню. Он должен был остаться. Вместо этого он превратился в имя в документах. Строчку в отчете. Белая простыня в тихой комнате.

***

Похороны скромные. Тихие. Нил не хотел бы ничего большего. Ники все время плачет. Кевин произносит речь, предназначенную скорее для прессы, чем для них, но Эндрю все равно. Никто не просит Эндрю что-либо говорить. Никто и не ждет этого от него. Он стоит сзади, скрестив руки на груди, в темных очках, с отсутствующим выражением лица. Во время службы он не двигается. Даже почти не моргает. Как будто его там вообще нет. Позже Кевин находит его на улице, он смотрит в небо, как будто оно предало его. — Он не страдал, — тихо говорит Кевин. — Все произошло быстро. Эндрю не смотрит на него. — Конечно, так и было. Кевин переминается с ноги на ногу, словно хочет сказать что-то еще, но не делает этого. Он просто стоит там, пока молчание не становится слишком тяжелым, и уходит.

***

Дома кроссовки Нила все еще стоят у двери. Его толстовка с капюшоном по-прежнему перекинута через спинку дивана. В ванной лежит зубная щетка, а на прикроватной тумбочке лежит недочитанная книга. Его кружка с кофе так и стоит в раковине с прошлого утра. Эндрю ни к чему из этого не притрагивается. Вещи, оставленные Нилом, начинают собирать пыль. И Эндрю вместе с ними. Он перестает убираться. Перестает проверять почту. Перестает отвечать на звонки, кроме как от Кевина, да и то лишь иногда. Тишина сгущается. Сначала мягко. Потом удушающе. Он не разговаривает. Не спит. Он пьет слишком много кофе. Иногда ночами он часами сидит в темноте, просто ожидая. Он не уверен, чего именно. Дни сливаются воедино. Недели утекают, как вода в канализацию. Эндрю не двигается. Так же, как обувь Нила, так же, как толстовка с капюшоном, так же, как пыль, медленно покрывающая все вокруг, — все они застыли во времени. Ожидая кого-то, кто не вернется.

***

Рак Кейтлин протекает медленно. Он не вызывает драматических осложнений, такие как внезапные обмороки или срочные операции. Он подкрадывается незаметно, вежливо — дает каждому время на надежду, прежде чем все равно заберет все. С ним борются. Конечно, они борются. Врачи, планы лечения, второе и третье мнения. Аарон с головой уходит в исследования, его челюсть сжата, а глаза ввалились. Кейтлин улыбается сквозь все это, словно пытается подбодрить их. Как будто смерть — просто небольшое неудобство. А Эндрю? Эндрю не ходит в больницу. Сначала. Не потому, что ему все равно, а потому, что он и так полон призраков. Нил все еще сидит с ним по ночам, молча или разговаривая, или вообще ничего не делая. Места для ещё одной потери больше нет. Но когда Кейтлин начинает забывать разные вещи — имена, даты, как разблокировать свой телефон, — звонит Аарон. — Просто приезжай, — говорит он. — Пожалуйста. Эндрю крепко сжимает телефон, так, что пальцы белеют, но не срывается. Он тоже не соглашается. Но появляется.

***

Последний раз, когда он видит Кейтлин, от неё остаются только кости и одеяла, но в глазах всё ещё есть острота. Она смотрит на него и улыбается. — Выглядишь дерьмово, — хрипит она. — Кто бы говорил, — отвечает он. Она смеется, и на секунду все кажется нормальным. Но затем она кашляет, и ее тело складывается, как лист бумаги, и Эндрю вынужден отвести взгляд. — Позаботься о нем, — говорит она позже, когда Аарон выходит за кофе. — Он не будет знать, как быть человеком без меня. Эндрю не отвечает. Потому что она права.

***

Когда она уходит, это происходит тихо. Мирно, говорят они. Почему-то они всегда так говорят. Как будто это что-то значит. Аарон не плачет на похоронах. Он молчит. Он не моргает, когда гроб опускают в землю. Он просто замыкается в себе. Продает дом. Переезжает в слишком маленькую квартиру с пустыми стенами. Он перестает отвечать на групповые сообщения. Перестает отвечать на звонки Кевина. Перестает притворяться, что с ним все в порядке. И вот однажды телефон Эндрю снова звонит. Аарон, унылый и разбитый говорит: — Я, черт возьми, не могу справиться с этим в одиночку. Эндрю думает о том, чтобы сказать «нет». Думает о том, чтобы сказать Аарону, чтобы он смирился с этим, как и все остальные. Что каждый кого-то оплакивает. Что у Аарона было больше времени, чем у большинства. Но затем он оглядывает свою квартиру. На кофейном столике все еще лежит сложенная толстовка Нила, нетронутая. Кроссовки у двери стояли, не двигаясь, уже несколько месяцев. На заднем плане булькает кофеварка, как будто она теперь часть дома, как будто она ждет кого-то, кто не вернется домой. И Эндрю понимает: Аарон один. Он тоже. Он не говорит «да». Не собирается намеренно. Просто берет то, что ему нужно, запирает за собой дверь и уходит. Два разбитых горем зеркальных отражения, разделяющие гостиную, в которой ни один из них не хочет находиться. Они продержались сорок восемь часов до первой ссоры. Все начинается с мусора. Переходит к вопросу о том, кто забыл купить бумажные полотенца. Заканчивается тем, что Эндрю говорит Аарону, что его горе не делает его особенным, а Аарон называет Эндрю бездушным роботом. После этого они не разговаривают три дня.

***

Жить снова вместе — все равно что пытаться срастить две сломанные кости. Возможно. Но больно. И некрасиво. Аарон несчастен. Срывается на все, спит в странные часы, пьет гораздо больше, чем раньше. Он двигается так, будто в мире слишком шумно. Эндрю никак это не комментирует. Эндрю еще хуже. Он бродит по квартире, как призрак, его присутствие ощущается скорее как смена температуры, чем как присутствие человека. Он оставляет толстовку Нила на спинке дивана. Не распаковает и половины своих вещей. Проводит много времени, уставившись в стену, как будто она способна что-то изменить. Они погружаются в рутину, построенную на молчании и сарказме. Кто выносит мусор? Никто. Он переполняется, пока однажды не появляется Кевин и не делает это сам, бормоча что-то об эмоциональной некомпетентности. Кто ходит за продуктами? Эндрю, потому что Аарон постоянно забывает самое необходимое и возвращается ни с чем, кроме лапши и лекарств от аллергии. Кто из них хуже готовит? Объективно, Аарон. Он умудряется сжечь пасту. Эндрю позволяет этому случиться, просто чтобы было на что пожаловаться. Затем Аарон заводит собаку. Аарон заводит собаку. Не спрашивает. Не предупреждает. Просто появляется с потрепанной дворнягой, которая выглядит так, будто ее собрали из запасных частей и сожаления. — Что это такое, черт возьми? — спрашивает Эндрю. — Собака. — Я это вижу. Почему это в моей гостиной? — В нашей гостиной, — огрызается Аарон, — и я подумал, может, это поможет. — С чем? Аарон пожимает плечами, как будто устал объясняться с людьми, которые ничего не понимают. — Здесь тихо. Эндрю сразу же возненавидел пса. Она линяет повсюду, скулит у двери без причины и не знает, что такое личное пространство. Он называет его Нилом, просто чтобы быть придурком. Пес слушает только Эндрю. Аарон делает вид, что это его не задевает.

***

Ночи странные. Они сидят в своих креслах в гостиной, оба лицом к телевизору. Они не выбирают, что смотреть, позволяя функции автоматического воспроизведения решать за них. Иногда они смеются над одной и той же глупой шуткой. Иногда они оба замолкают во время одной и той же тяжелой сцены. Но они никогда не говорят об этом. Кевин иногда навещает их. Он смотрит на них, как на какой-то социологический эксперимент. — Вы двое похожи на старую супружескую пару, — говорит он однажды вечером. — Отвали, Дэй, — ворчит Аарон. — Я бы предпочел умереть, — добавляет Эндрю. Кевин только вздыхает. — Честно? Я тоже. Они не говорят о Ниле. Или о Кейтлин. Или о чем-то действительно важном. Они просто выживают. И иногда этого достаточно.

***

Эндрю никогда не был так благодарен за свою эйдетическую память. И никогда не ненавидел ее так сильно. Потому что забыть было бы милосердием. Он помнит все. Каждый взгляд, каждое слово, каждый чертов вздох, который Нил когда-либо делал рядом с ним. Он помнит, как смеялся Нил, когда думал, что Эндрю его не слушает. Как он потягивался по утрам, как кот, закидывая руки за голову, и как футболка задиралась ровно настолько, чтобы раздражать. Как он бежал, напрягая все свое тело, словно скорость могла его спасти. И он помнит то утро. Тот самое, когда Нил отправился на пробежку. В этом не было ничего особенного. Вот что его больше всего бесит. Никаких последних слов. Никакого прощального взгляда. Просто хлопок входной двери, и Эндрю даже не поднял глаз от своего кофе. Сейчас везде слишком тихо. И все же иногда он с ним разговаривает. Это не осознанное решение. Это просто случается. Комментарий здесь. Бормотание там. Он даже не осознает, что делает это, по крайней мере, сначала. И вот однажды вечером, сидя в гостиной с чашкой кофе в руке, он бросает взгляд на пустое кресло напротив и говорит: — Я же говорил, что ты уйдешь первым. — Он ждет. — Ты должен мне пятьдесят баксов. Он почти чувствует ответную реакцию. Закатывание глаз. Тихая усмешка. То, как Нил обижается и говорит: — Ты невыносим. Эндрю слегка ухмыляется и отхлебывает кофе. — Ты просто злишься, что я выиграл. Кресло остается пустым. Но Эндрю наклоняет голову, как будто все равно прислушивается. Воспоминание достаточно сильное, чтобы заполнить тишину. Он не знает, что Аарон стоит в коридоре и наблюдает за ним. А если бы и знал, ему было бы все равно. Это единственное, что удерживает его на плаву. Разговаривать с призраком, как будто это нормально. Как будто Нил никогда и не уходил. Потому что если он остановится, если позволит тишине быть тишиной, то он не уверен, что переживет это.

***

Несколько лет спустя они сидят на крыльце. Небо серое, но дождя нет. Такой день, когда просто чувствуешь усталость. Соседские дети снова вышли на улицу, проверяя возможности своих велосипедов и черепов. Аарон нарушает молчание. — Мы должны заключить сделку. Эндрю не смотрит на него. — Мы уже заключали. — Нет. Другую. Эндрю приподнимает бровь. Аарон говорит: — Тот, кто умрет последним, должен надеть на похороны другого как можно более уродливый наряд. Эндрю замолкает. Задумывается об этом. Делает глоток уже остывшего кофе. — Дай определение уродливости. Губы Аарона приподнимаются в улыбке. — Что-то, от чего Кевину стало бы физически плохо. Эндрю издает тихий, неожиданный смешок. Только один. — Сделка. Тем вечером, когда в квартире снова становится тихо, Эндрю садится в свое кресло и смотрит на пустое кресло напротив. — Он становится странным, — произносит он вслух. — Тебе бы это понравилось. Он не ожидает ответа. Но все равно ждет.

***

Аарон умирает первым. Конечно, он. Везучий ублюдок. Эндрю всегда подозревал, что вселенная затеяла личную вендетту против него. Как будто она засекла его при рождении и сказала: «Вот этот. Давайте разрушать его медленно». И это никогда не прекращалось. Эндрю находит его утром, все еще лежащим в постели, одна рука свешена с кровати, как будто он хотел встать, но забыл, как это делается. Он выглядит умиротворенным. Как будто сон просто... продолжался. Эндрю долго стоит в дверях. Не двигаясь. Ни о чем не думая. Просто там. Пес — Нил — сидит у кровати, опустив голову и поджав хвост. Он не скулит. Просто остается рядом, как будто понимает, что произошло что-то важное. Эндрю не прикасается к телу. Никого не зовет, пока что. Он просто проходит в гостиную и садится в кресло. Кофеварка включается автоматически, как будто в квартире появился еще один призрак, который продолжает работать по заведенному порядку. Когда Кевин звонит час спустя, Эндрю говорит: — Он умер, — и больше ничего. Кевин говорит, что уже едет. Эндрю кладёт трубку, ещё до того, как тот успевает приехать.

***

Похороны небольшие. Аарон не оставил инструкций, но Эндрю знает, чего бы он не хотел: ничего эмоционального, ничего драматичного, ничего, что связано со слайд-шоу или бдениями при свечах. Поэтому он делает все просто. Закрытый гроб. Короткая служба. Минимум цветов. Тихо. Но наряд? Наряд чертовски отвратительный. Он слишком долго выбирает его. В конце концов он оказывается в каком-то модном магазине пляжной одежды на окраине города, потому что, конечно же, он так и поступит. Он находит гавайскую рубашку, такую яркую, что она должна быть запрещена законом — неоново-розовая, вся в ананасах, с фламинго в солнцезащитных очках и, возможно, танцующими кактусами. Он надевает ее с шортами цвета хаки и носками с сандалиями. Нил бы рассмеялся. Аарон пригрозил бы нанесением телесных повреждений. Идеально. На службе Кевин видит его и закрывает глаза, как будто ему физически больно смотреть на него. — Ты представляешь угрозу. Эндрю пожимает плечами. — Сделка есть сделка. После этого Эндрю не задерживается. Ники плачет, уткнувшись в плечо Кевина. Рене присылает цветы через всю страну. Кто-то читает стих, который Аарону был бы безразличен. Эндрю стоит у могилы, засунув руки в карманы, рубашка светится, как радиоактивный фруктовый салат. Он не произносит ни слова. Пока все остальные не уходят. Затем, так тихо, что ветер почти уносит слова: — Ты победил. Пауза. Вдох. — Придурок. Ветер не отвечает. Он этого и не ожидает.

***

Годы идут. Время, в своей бесконечной жестокости, продолжает двигаться. Времена года меняются. Города меняются. Люди исчезают один за другим. Эндрю переживает их всех. Он этого не хотел. Это не нарочно. Это просто импульс. Инерция. Тело продолжает жить, даже когда душа уже давно умолкла. Ники уходит первым. Автомобильная авария на дождливой дороге в каком-то забытом штате. Годы спустя уходит Кевин — болезнь, которая быстро подкрадывается и не оставляет после себя ничего, кроме больничной койки и нераспечатанной бутылки виски, которую Эндрю оставил на тумбочке. Рене отправляет письма до тех пор, пока не перестает. Мэтт и Дэн стареют вместе, пока они больше не вместе. И Эндрю… Эндрю просто продолжает жить. Последний оставшийся. Защитник всех. Один за одним он хоронит их всех. Тихо. Осторожно. Как если бы укладывал их в землю, где ничто больше не сможет причинить им боль. Он никогда не произносит надгробных речей. Никогда не плачет. Просто стоит сзади в том, что ему кажется подходящим, засунув руки в карманы, и ничего не говорит. Он возвращается домой, в такую тяжелую тишину, что она пробирает его до костей.

***

Пес Нил стареет незаметно. С каждым годом он становится все седее. Медленнее. Он перестает лаять на почту. Больше спит. Не отходит от Эндрю. В конце концов, Эндрю перестает выходить из квартиры. Там все равно ничего не осталось. Мебель со временем изнашивается. Все меньше посуды. Все меньше одежды. Все меньше признаков того, что здесь когда-то кто-то жил. Дом превращается в музей давно минувших событий. За исключением гостиной. Там два кресла все так же стоят друг напротив друга. Это никогда не меняется. Каждый вечер Эндрю сидит рядом. В руке у него кофе, хотя он его больше не допивает. Одна нога закинута на другую. Пес свернулся у его ног, дыша неглубоко и тихо. А напротив него — ничего. Но он все равно смотрит. Он все равно говорит. Он рассказывает старые истории. Жалуется на погоду. С невозмутимым видом комментирует все передачи, которые он включил в тот день в автоматическом режиме. Иногда он делает паузу, как будто ждет, что его прервут. Притворяется, что слышит смех. Притворяется, что голубые глаза напротив него все еще видят его. Притворяется, что мальчик с раскрасневшимися щеками и телосложением бегуна просто опаздывает домой. Что с минуты на минуту откроется входная дверь. Что он поднимет голову и спросит: «Ты по-прежнему пьешь черный кофе, да?» как будто совсем не прошло времени. И каждую ночь Эндрю ждет. Разрешения. Чтобы тяжесть спала. Чтобы кто-нибудь — кто угодно — сказал, что ему больше не нужно выживать.

***

Мягкий свет. Золотистый, тихий, тот, что медленно проникают сквозь приоткрытые шторы и оседает на коже, как дыхание. Он пахнет теплом. Как будто кто-то оставил окно приоткрытым, и мир снаружи тихий и ласковый, хотя бы на этот раз. Эндрю моргает, просыпаясь. Он не один. Рядом с ним тепло. Твердое. Устойчивое. Знакомая тяжесть давит на его ребра, длинные ноги запутались в простынях, пальцы легко касаются подола его рубашки, как будто им там самое место. Нил. НилНилНилНилНил. Он крепко спит. Дыхание медленное, щеки раскраснелись от сна. Ресницы отбрасывают на кожу едва заметные тени. Одеяло сбилось где-то на талии, а одна рука спрятана под подушкой. Другая лежит между ними, расслабленная и открытая. Эндрю не двигается. Его сердце бьется так, словно хочет вырваться наружу и прыгнуть навстречу НилуНилуНилуНилу Он смотрит, затаив дыхание, не веря своим глазам и не находя слов, чтобы выразить то, что ощущает. Он медленно протягивает руку. Ничего не ожидая. Но его пальцы касаются кожи. Кожа под его ладонью теплая. Не похожа на пыль. Нил слегка шевелится от прикосновения, не открывая глаз. Он издал тихий сонный звук — не то вздох, не то мурлыканье — и потянулся навстречу прикосновению, словно это было его второй натурой. Как будто он всегда так делал. Как будто у них всегда было такое утро. У Эндрю перехватывает горло. У него щиплет глаза. Он не понимает почему. Здесь нет боли. Нет утраты. Только Нил, он так близко, что его можно коснуться, вдохнуть. Нил шевелится, медленно, как прилив. Его глаза приоткрываются ровно настолько, чтобы разглядеть его сквозь пелену сна. Синие. Вся их сила поражает Эндрю, как удар в грудь. — Привет, — говорит он, слегка хмуря брови. — Что не так? Ты плачешь? Эндрю сам не знает, что плачет. Он поднимает руку к лицу и обнаруживает, что щеки мокрые. Он приоткрывает губы, но ничего не говорит. Никакого сарказма. Никаких объяснений. Только резкий выдох, который, кажется, может разорвать его пополам. Потому что он не знает. Он действительно не знает. Нил придвигается ближе. Прижимается лбом к плечу Эндрю. Одна рука поднимается, пальцы сжимают сердце Эндрю, словно он пытается успокоить его. — Все в порядке, — бормочет Нил, все еще полусонный. — Я здесь. И он здесь. Боже, он здесь. Эндрю закрывает глаза и вдыхает его запах. Цепляется за тепло, вес, доказательство. И сейчас ему не нужно это понимать. Он просто держится.