Призрак листа

Прошло уже несколько недель с тех самых похорон. С тех пор, как земля приняла Кагами — того, кто был для Наруто не просто другом. Он был как старший брат, как тень, что всегда шла рядом, направляла, защищала. Потеря Кагами стала для Наруто настоящим переломом. Мир, каким он его знал, больше не был прежним. Он стал молчаливым. Взгляд, раньше полный огня и дерзости, теперь был тяжёлым, будто нес в себе груз всего прошлого. Его сердце будто сжалось, но оно продолжало биться — не из упрямства, а потому что была одна, кто не позволяла ему окончательно сломаться. Саске. Она не давала ему утонуть в собственной тени. Была рядом — молча, спокойно, нежно. Иногда слова не были нужны. Одного её взгляда хватало, чтобы напомнить: он ещё жив. Он ещё может идти. Наруто изменился. Это уже не был наивный мальчишка. Он знал, что значит боль, знал, как хрупка жизнь. Но вместо того чтобы спрятаться, он сделал выбор. Выбор, которого не смогли бы сделать многие. Он нашёл в себе силы... не просто пережить смерть брата. Он сумел проститься. С уважением. С тяжестью в груди. Но с прямой спиной. Последний подарок Кагами — шаринган — стал для Наруто не просто реликвией, а мотивацией. Он решил стать сильнее, стать совершенным. Для этого Наруто обратился к Итачи — одному из немногих, кому он доверял. На тренировочном полигоне, в самый разгар дня, двое стояли друг напротив друга. — Шаринган — это не просто техника, которую можно освоить за неделю, — начал Итачи, не отводя взгляда. — Большинству нужно потратить годы, чтобы пробудить его. И ещё больше, чтобы научиться управлять. — Я знаю, — ответил Наруто, — но если я смогу овладеть им, это сделает меня сильнее. Я готов на всё. Итачи слегка улыбнулся. — Хорошо. Ты и так атлет, физическая подготовка не проблема. Значит, сразу к делу. Прошло немало времени. Наруто упорно тренировался, день за днём оттачивая навыки управления шаринганом. Он научился не только активировать его по собственной воле, но и использовать три томоэ — основные этапы пробуждения этой силы. Несмотря на то, что его умения всё ещё оставались далеко позади тех, что демонстрировали Итачи или другие Учиха, Наруто смог сделать огромный шаг вперёд. Его зрение стало острее, реакции — быстрее, а понимание боя — глубже. Он знал, что путь ещё долог, но теперь у него была цель, и он не собирался сдаваться. После очередной изнуряющей тренировки с шаринганом Наруто шел домой, чувствуя, как с каждым шагом усталость растекается по телу. Но больше всего его не отпускали мысли. Мысли о Саске. Он не мог понять, что именно притягивает его к ней. То ли взгляд — уверенный, чуть дерзкий. То ли её способность очаровывать без усилий. Казалось, она всегда знала, как себя подать. Как сказать одно слово так, чтобы оно застряло в голове на целый день. Он знал, что влюблён. По-настоящему. И всё, что прежде казалось важным — сражения, признание, сила — меркло перед этим чувством. Ради неё он мог бы отдать всё. Даже... даже близких. Когда он подошёл к дому, всё выглядело, как обычно. Небольшой двор, открытая калитка, как будто мать ждала его. Он толкнул дверь и, как всегда, сказал: — Я дома. Ответа не последовало. Он замер. Обычно Мито сразу отзывалась. Легкий голос из кухни или из соседней комнаты. Её отсутствие повисло в воздухе чем-то холодным. Он прошёл внутрь. Тишина казалась глухой. Ни шагов, ни звуков с кухни, ни скрипа половиц. Только слабый сквозняк, шевелящий занавески. Он шагнул в главный зал и остановился. Тело матери висело у стены. Прибитое кунаями. Распятое. Руки разведены в стороны. Кровь стекала по стене в чёткой линии, образуя лужу на полу. Глаза были открыты. Пустые. Мёртвые. На щеке — грубые, неровные царапины. Слово, вырезанное с намерением оставить след: «Камень». Наруто стоял, не двигаясь. Мысли остановились. Грудная клетка сжалась, дыхание стало рваным. Его вырвало прямо на пол. Потом — ещё раз. Колени подкосились, и он упал перед телом матери. Он не кричал. Не звал на помощь. Только прошептал: — Мама... Сказал он тихо и слабо. Слёзы катились по щекам. И в этих слезах был страх, вина, ярость. Но больше всего — пустота. — Даже тебя, мама... — выдохнул он. — Они убили тебя… из-за меня… Голос дрожал. Он не мог поднять глаз. Не мог посмотреть на её тело. Смотрел в пол — в лужу крови, густую, тёмную, отражающую потолок, как застывшее зеркало. В ней дрожало его лицо. — Человека, который больше всех... волновался за меня… защищал меня… верил в меня… Он сжал кулаки. Пальцы побелели. Всё внутри сжималось, словно кто-то скручивал его изнутри. Он попытался удержаться. Сделать вдох. Но не смог. Всё, что он чувствовал — страх, гнев, боль, вина — прорвались наружу одним потоком. Он закрыл лицо руками и разрыдался. Громко, открыто, как ребёнок. Не сдерживаясь. Дом больше не был домом. Слово "мама" больше не значило "уют" и "тепло". Теперь это было имя боли. Он долго не мог подняться. Но, выдохнув, заставил себя встать. Подошёл ближе. Руки дрожали, но он всё же снял тело матери со стены — аккуратно, бережно, словно боялся причинить боль даже теперь, когда боль была невозможна. Ткань одежды была влажной от крови, но он не замечал. Просто держал её, как раньше, в детстве, когда она укачивала его, чтобы он уснул. Он уложил её на диван, поправил волосы, как она делала ему в детстве. Сел рядом. Смотрел на её лицо. Такое спокойное. Словно просто спит. И в голове всплыли воспоминания — обед на кухне, как она ругалась, когда он терял носки, как смеялась, когда он упрямо пытался сварить рис, а он снова подгорал. Её голос. Её руки. Её запах. Он не сдержался. — Мама... Тихо. Словно звал из сна. — Почему мир такой жесток?.. Он смотрел ей в лицо, будто надеясь, что она сейчас моргнёт. Скажет, что всё это — ошибка. Что она здесь. Что всё будет хорошо. Но тишина только усиливалась. — Я понимаю… я не самый хороший человек. Я делал ошибки. Был груб. Не всегда честен. Но почему они убили тебя? Он сглотнул. Грудь сжалась. — Почему не меня?.. Он закрыл глаза, и слеза скатилась по щеке. — Неужели я это заслужил?.. — прошептал он. Он сидел на коленях перед диваном, где лежала его мать. Лицо бледное, но всё ещё родное. Такое, каким он его знал с самого детства. Такое, каким он хотел его запомнить — живым. — Это моя кара?.. — голос дрожал, почти ломался. — Я убил многих… слишком многих. И у них, наверное, тоже были семьи… дети… матери… Он закрыл глаза, вдохнул глубже, но внутри всё горело. — Значит, я виноват… правда? Это всё я. Всё из-за меня... Он аккуратно наклонился и закрыл её веки, чтобы она наконец могла "отдохнуть". Её глаза больше не смотрели на него — ни с упрёком, ни с заботой. Просто тишина. Он взял её ладонь в свою. Она была холодной. Он держал её, как в детстве — когда боялся грозы и прятался за её спину. Сжимал крепко, будто от этого зависела его последняя связь с жизнью. — Прости… — прошептал он. — Прости меня за всё. Он разрыдался. Беззвучно сначала, потом всё громче. Слёзы капали на её пальцы. Он не мог остановиться. Не хотел. Пусть слёзы скажут то, что он сам уже не может. В доме стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь всхлипами. Наруто всё ещё держал её руку, когда вдруг… послышался скрип. Дверь. Входная дверь медленно отворилась. Наруто резко вскочил. Слёзы тут же высохли на лице, дыхание сбилось. Он инстинктивно потянулся за кунаем — весь сгусток боли мгновенно превратился в ярость. Он был готов. Готов убить. Готов умереть. Он шагнул в коридор, босыми ногами по холодному полу. Взгляд острый, как лезвие. Сердце билось, как во время боя. Он подошёл к двери. И замер. На пороге стояла Саске. Она увидела его — измученного, с покрасневшими глазами, руки в крови, одежда пропитана ею. Кровь — чужая. Женская. Её взгляд метнулся внутрь дома. — Нар… Наруто… — её голос сорвался. — Что… что случилось? Он не ответил сразу. Просто стоял и смотрел на неё. Как будто не верил, что это реальность. Потом сказал глухо, почти безжизненно: — Кто-то… убил мою мать. Тишина накрыла их обоих.