Наваждение

1.

      Слишком густое варенье.       А солнце – к закату.       Кружит пыль на свету. Радужные блики беспорядочно пляшут от витринного стекла. Мёд липко блестит в прозрачной банке, и от начищенного паркета, покрытого арабскими коврами, до лепнины под высоким потолком всё заполнено несуществующими запахами мокрого песка, зноя, наркотической лихорадки…       Слишком густое варенье никак не падает с ложки. Блюдце ждёт. Гость – тоже.       Ярослав морщится. Склоняет голову набок с уложенными гелем – блестящими, словно медовые – волосами. Сдержанно, но с напором трясёт рукой.       — Это ж который час теперь? — спрашивает гость едва слышно, скромно сложив руки.       — У вас нет часов?       — Да что вы, есть, конечно! Подумалось что-то… а вдруг.       — «А вдруг»?       — Вдруг время здесь… иначе!       Ярослав улыбается, молчит. Его синие глаза очень внимательны.       Этим днём очень светло, снаружи – привычно тихо. Он не заколотил окна… пока.       От носика чайника, стоящего подле, медленно тянется дым. Язык тяжелеет от жажды. Игривые искры – не оазис посреди золотого моря, а всего лишь нагретая над костром вода. Гостю не терпится: старается дышать очень тихо и странно шевелит губами, будто то поможет лицу стать уже, а виду – серьёзнее; у него чуть вывернут указательный палец и не хватает мизинца.       Ярослав убирает грязные ложку с банкой, не закрывая крышку, ведь варенье не годится.       В воскресенье заглянуть бы к Александре…       Неспешно раскладывает на столе гостя вязанные салфетки, четыре штуки. Следом блюдце с таким себе вареньем, большая часть которого – цельные крупные ягоды. Затем две чайные пары. И, наконец, то, что заставляет гостя вздрогнуть и сглотнуть в нетерпении – чайник.       Приплюснутый с округлыми бочками. Медь. Мелкий мозаичный узор, венчаемый изящной ручкой и длинным носиком. Бирюза кажется совсем выцветшей, как и лазурная кайма по крышке и донышку, будто затёртая песком.       Ярослав наклоняет чайник. То, что казалось миражом, становится явью – зной пустыни, заветный оазис, жар прогретых солнцем обелисков, обтёсанных столетними ветрами…       — Каков же запах, — мучительно шепчет гость, чьи губы, кажется, становятся ещё суше.       Ярослав первый делает глоток. Перед синими глазами растворяется пыль. Листья растений в глиняных горшках боязливо поджимаются, теснясь у окон.       — Отдыхайте, — произносит, наполняя чашку гостя.       Хороший чайник.       Гость сидит тихо, пьёт медленно. Откинувшись на спинку кресла, смотрит в потолок, приоткрыв рот, и несказанное им так и остаётся загадкой. Ярослав протирает стекло внушительного шкафа во всю стену позади полукруглой стойки. Смотрит на своё отражение, за которым – множество чайников с совершенно разными отпечатками. Уже тронутые временем этикетки на краях полок, хранящие едва понятный бабушкин почерк, оглашают их имена. Приспускают саван умерщвлённой тайны: где и когда чайники были найдены.       — Мастер вы, Ярослав Евгеньевич, — говорит гость вдруг.       — Знаю.       — Спасибо вам.       — Не стоит, — Ярослав ждёт немного и спрашивает через плечо: — Получилось хоть, что хотели?       Гость мечтательно улыбается:       — Не умею я словами… но всё это хорошо.       — Вот и славно.       Лицо у Ярослава после чайного пара знойно-красное. Торчащие в стороны уши – тоже. Плотно сомкнуты губы. Царапины на костлявых пальцах щиплет, под тонкой кожей ходит вверх-вниз адамово яблоко, стоит лишь сглотнуть…       Он не ждёт ничего.       Прячет под стойку купюры, данные гостем, и, заканчивая со шкафом, считает в уме.       Мало.       Людей с каждым днём всё меньше!       И тут – дверь.       Отворяется широко, несёт перед собой морозец и порыв ветра, бросивший на порог горсть снега.       Ярослав поправляет манжеты. Морщится – не заметил, как измазал край левого вареньем. Поднимает глаза.       Этот – особый. Так он понимает, наблюдая, как вошедший снимает покрытую снегом шапку, как расстёгивает шинель с испачканным кровью воротом.       Ярослав приценивается. Быстро и цепко.       Широкий разворот плеч, грудь дугой. Черты лица… скорее резкие. Крупный нос с горбинкой, в противовес – тонкая переносица. Густые тёмные усы и россыпь щетины от щёк к угловатой линии челюсти. Небольшие глаза в тени надбровных дуг, носящих косматые брови.       Внушительный рост. Волосы, стриженные коротко, массивные бакенбарды от виска до нижнего края красного уха. Поступь уверенная, выправка военная. Выразительный подбородок с заметной ямочкой и сдержанная светская улыбка.       «С этим будут проблемы».       Ярослав не думает — знает.       — Вечер добрый, — говорит между тем.       Незнакомец находит его чёрными глазами.       — О-о-о, — тянет глубоким голосом, остановившись посреди небольшого зала.       Гость с медным чайником кротко глядит на вошедшего, а после вновь устремляет все свои надежды и радости к потолку, куда возносится пропахший мокрым песком дым.       — Проездом? — интересуется Ярослав, выходя из-за стойки навстречу. — Слышали о нас, или так?       — Или так, — бросает незнакомец, продолжая следить из-под чёрных бровей.       — Прошу, — указывает Ярослав на один из трёх столиков. — Располагайтесь.       — Что вы предлагаете?       — Чай.       — И всё?       — Мёд, варенье, — пожимает плечами Ярослав и, пораздумав, добавляет: — Варенья нет.       Гость не то заходится кашлем, не то смеётся, но, смяв шапку, опускается-таки в резное бархатное кресло, не снимая шинели. Думает, что не задержится надолго. Закидывает ногу на ногу, и Ярослав замечает, насколько крепки его бёдра.       Надо позвать Феодосия.       Ладно, чуть позже…       — Тогда чаю, — просит незнакомец, продолжая смотреть на Ярослава с прямотой, свойственной людям, судьбой не стеснённым. — Покрепче. С лимоном.       Ярослав терпеливо кивает.       — То не представляется возможным, — объясняет с тактом. — Вы выбираете не чай, а чайник.       — Ого.       — И затем говорите мне, каких чувств хотелось бы испытать.       — Рот ошпаренный хотелось бы испытать! Дайте что-нибудь, — незнакомец раздражён, нетерпелив. Немного погодя, он добавляет: — Холодно снаружи, понимаете?       Ярослав пожимает плечами:       — На мой вкус, в таком случае.       Незнакомец машет широкой ладонью. Снимает перчатки, разминает пальцы, хрустя суставами.       Тем временем «песочный» заканчивает с чайником. Собирается скромно, старается не шуметь. Ярослав замечает, что незнакомец в шинели внимательно наблюдает за ним, подошедшим попрощаться.       Гость протягивает руку с целыми пальцами – левую:       — Вы волшебник, взаправду. Спасибо! — говорит тихо, пока Ярослав, успевший закатать рукава до локтя и закрепить их зажимом, вежливо отвечает на рукопожатие.       — Не стоит.       — Право, скромничаете всегда! Доброго вечера. Ежели судьба – увидимся.       — До встречи.       Дверь закрывается, морозец едва успевает протиснуться в щель. Незваные снежинки остаются на пороге, а прохладному ветру быстро щемят нос.       Снова тихо. Мужчина в шинели устраивается удобнее, меняет ноги местами. У него высокие сапоги, что-то между солдатскими и охотничьими, такими, чисто для знати. Ярослав убирает столик и лишь после этого принимается заваривать.       — Даже чайник не выберете? — спрашивает из вежливости.       Мужчина молчит.       Ярослав отворачивается и, почесав нос предплечьем, берётся за дело.       Серебряный, вытянутый, пузатый к низу, с маленькой крышкой, украшенной ещё меньшего размера птицей в гнезде. Прекрасная резьба по начищенным бокам, и всё же время тронуло его больше любого духа. Изгиб носика, покрытый царапинами и вмятинами, почерневшая от времени ручка… Ярослав ставит его, бережно придержав бока, и стирает отпечатки пальцев белоснежной салфеткой.       На стойке крутится витрина. Под её стеклом – ещё больше стекла: баночки, шкатулки, пробирки. Ярослав размышляет.       Чёрный чай – так и быть, будет смолистый тон. Сушёный вереск, лимонные цукаты, клеветница. Сладковатый, терпкий аромат. Смазав чайник изнутри заговорённым маслом, Ярослав ставит его на тлеющие угли – выпариться, а сам мешает в ступке сбор, пока чёрные глаза следят за каждым его движением.       Чайник горячий. Ярослав бросает внутрь цветки вереска и осторожно подносит ладони к бокам. Он даже помнит, где собирал их.       По стойке начинает струиться могильный холод. Ярослав невольно вздрагивает. Слышит смешок.       Засыпав столчённый сбор, заливает водой из глиняного кувшина, медленно, боясь упустить, ведь холод строптив. Камни мертвецов обрастают вездесущим мхом. Слова, спрятанные под ним, забываются. Блекнет солнце. Реки размывают кладбища, унося на хребтах своих волн полнящиеся останками гробы…       — Долго.       — Торопитесь? — губы Ярослава почти синеют.       Обмороженные пальцы едва шевелятся…       — Не шибко.       — Тогда подождите.       Клубящийся пар, лоснящийся к паркету. Ярослав знает, что, перевернув чайник, не прольёт ни капли.       Достаёт чайные пары: вытянутые конусы с золотой каймой на белых рифлёных блюдцах. Салфетки. Всё, как обычно.       Дрожь не покидает тело, пока он, разложив всё на столе гостя, держит чайник за ручку, по традиции наполняя свою первой.       Глоток.       Кровь на вороте шинели становится ярче, её запах тянется, костлявые руки тревоги рвут занавеси на окнах, однако Ярослав кивает, ощущая, как образы и видения отступают перед терпким, землянистым вкусом, долго остающимся на языке.       «Этот особый» – думает он, уже не зная, про чайник ли или про чёрные глаза, блестящие перед ним.       — Угощайтесь. Отдыхайте, — говорит два слова вместо одного и возвращается прибрать стойку.       Новый гость молчит, не пьёт из наполненной чашки.       А через час уходит, не прощаясь.       Смертное умиротворение в размытых реками кладбищах и унесённых в неизвестность гробах остаётся никем, кроме Ярослава, не тронутым.       И это слегка расстраивает.

2.

      Снаружи Феодосий стучит молотком. Силуэт его грузной фигуры едва различим за кружевным тюлем, и с каждой приколоченной доской в чайной становится всё темнее.       Ярослав умывается. Случайно бьёт рукой по тазу и едва не роняет на пол. Закинув полотенце на плечо, выходит во двор осмотреться. Щёки щекочет мороз.       Снежно. Солнечно.       Дорогу меж домов (самый высокий – этажа четыре) вплоть до самых ворот замело за ночь. Никто не выходит расчищать, но радостно, что снега едва ли по щиколотку.       На низкой ограде палисадника сидит сорока. Чёрные глазки наблюдают за Ярославом внимательно, особенно за руками.       — И ты по чайники…? — спрашивает он шутливо, но сорока вдруг бьёт крыльями по белым бокам и улетает, скрывшись из виду.       Странный дух у этого дня…       К обеду все оставшиеся окна заколочены намертво. Феодосий уходит куда-то, и о том, что работа завершена, Ярослав понимает по возникшей вокруг тишине.       С самого утра во дворе никого нет, а потому скрип снега раздаётся нежданно – Ярослав, накинув Феодосьев тулуп, в эту минуту сидит на пеньке и чистит на морозе ковровые подстилки. На инее, покрывающем оградку, ещё виднеются следы сорочьих лап.       — Спросить хотелось, во сколько открываете? — раздаётся знакомый голос.       Птичьи следы исчезают под широкими рукавами облокотившегося об ограду гостя.       — И вам добрый день. Как вы сюда попали?       — Через отель, — незнакомец усмехается. — Вы знали, что рядом – отель, ещё и рабочий?       — Теперь знаю. Вы постоялец?       — Временно – да.       — Тогда через час приходите.       — Расписания нет у вас, полагаю?       — Для вас – нет.       Незнакомец усмехается. Приглаживает густые усы и, громко выдохнув, выпрямляется. Что-то величавое есть в нём, и Ярослав ждёт, оставив попытки оттереть щёткой со снегом пыль и сор одной из подстилок. На шинели всё ещё побледневшие, но заметные следы крови.       — Не самое приметное место для опиумной забегаловки, — произносит незнакомец вкрадчиво.       — Я опиум и не подаю, — ударив щёткой о подстилку, Ярослав бросает: — А если вам такое надо, где искать – не знаю.       — Однако…       Странная пауза продолжается недолго.       — Через час, — выдаёт незнакомец снисходительно, сцепив руки за спиной, и кивает будто сам себе: — Тогда через час.       После уходит.       Ярослав смотрит ему вслед. Руки краснеют от холода. На снегу остаются следы высоких сапог, и столь заметная фигура скрывается за задними дверьми вычурного, но побитого временем зданьица, назначения которого Ярослав и впрямь до этого дня не знал.       Отель, значит…

* * *

      Чернила быстро сохнут, пока перо скребёт по обветшалым листам бабушкиной книги.       Счета. Долги. Расходы.       Расходов много. Война.       Феодосий проветрил, но в чайной до сих пор пахнет жжёным сахаром. Ярослав заправляет липкую от геля прядь за торчащее ухо. В повисшем воздухе пляшет пыль, но теперь её видно лишь под абажурами торшеров. Кажется, из горшков шепчут растения. Глубокий вечер. Снаружи снова валит снег. Ярослав узнаёт об этом, выглянув во двор на минутку.       И не знает, ждёт ли кого-то или уже нет.       Позже ветер приносит в чайную скрип дубовой двери и отряхивающегося на пороге солдата, крепко держащего штуцер подле себя. Первый гость за последний час. У него невысокий рост, но широкие плечи и очень красное лицо.       — Здравия желаю! — выдаёт солдат слишком оптимистично на прерывистом дыхании. — Слышал, чай наливаете? Хороший? Все говорят, мол, есть тут чайная, до сих пор, дескать, пускают, поют, и хорошо-то становится…       — Присаживайтесь, — перебивает Ярослав, захлопнув толстую книгу.       Солдат смущается. Осматривается. Выбирает тот же столик, где обычно нравится старику с «мокрым песком» и «оазисами». Гость не знает куда деть свой штуцер и ставит его чуть искоса, стараясь не шуметь. Тот всё равно скользит боком по грани дубового стола и падает на ковёр. Солдат неловко расстёгивает шинель, ругаясь себе под нос едва различимым шёпотом, ставит обратно. Штуцер упрямо падает вновь.       — Оставьте, мне всё равно, — говорит Ярослав, встав сбоку.       — Да неудобно, как-то на виду, — неловко сетует солдат. — А теперь ещё и под ногами валяться, что ли? Эх… по войскам слух идёт, мол, тут расслабиться можно, не переживать ни о чём… может, одеться стоило прилично, как полагается, а я так пришёл...       Ярослав поднимает руку, останавливая поток сбивчивой речи:       — Выбирайте чайник и расскажите о желаемом.       — Точно! Чайники особенные, говорили ребята, да, — почесав щёку, солдат очень неуклюже поднимается, будто боится запачкать по-забытому уютное пространство. — Вы позвольте, я шинель свою…       Ярослав отступает на шаг.       Солдат вешает шинель на спинку кресла, кладёт на стол шапку. После резко дёргается и убирает её, расположив на коленях. Ярослав говорит первым:       — Итак? Чайник?       — А где посмотреть?       Он молча разворачивает перед гостем чуть затасканную, но прекрасного качества карточку с нарисованными от руки двадцатью одним чайником. Старание кропотливой Жени, с коей они после нескольких лет прохлады как-то да сблизились. Не было ничего приятнее, чем помощь сестры в такое время.       — О-о-ох, — солдат облизывает губы. — А тот, что… подешевле, он…       Ярослав подсказывает, указав на второй в первой строчке.       — Его вот! — приободряется солдат.       — Хорошо. Что насчёт чувства?       — Ч-чувства? — неловко переспрашивает и краснеет.       — Да. Что сварить для вас?       Мешкает с ответом. Кусает губы, нервно отбивает ритм сапогом. У него синяки под ясными голубыми глазами и лёгкая проседь в усах.       — Знаете, — начинает и совсем опускает голову. — Вспомнил что-то матушку, она гостила у Аллы Степановны…       Будто Ярослав мог знать, кто это.       — Гостила, в общем, поместье было скромное, но я там впервые, и там ещё розовый сад, и поле такое вдаль, и ветерок, был вечер… вечером, знаете, прям особо благостно… я один на веранде остался, да слуг пара, и на ромашки смотрел, и вот было мне тогда славно, может, как никогда больше…       Ярослав кивнул. Принял плату.       Ромашки. Васильки. Немножко роз, сушёных бутонами. Нежданно кристаллик заговорённой «соли», который задымился ещё до того, как Ярослав поднёс его к огню – слегка оплавить. Самым дешёвым чайником из бабушкиной коллекции был простой серебряный, безо всяких узоров и гравировок, вместивший в себя шёпот крестьянских молитв и крики осуждённых за еретичество. Бабушка отрыла его в Австрии, куда он попал из Британии, а глубже в прошлое историю уже не разгадать. Впрочем, именно тайны окружали эту коллекцию с самого начала.       Ярослав заваривает чай не спеша. Чувствует, как волосы теребит лёгким дуновением ветра, но то ложно – ветра нет, да и волосы крепко держит гель. В нос ударяет цветочный запах, а затем раздаётся едва слышное пение, будто из глубин чайника – между церковным и крестьянским, а может и то и другое разом, без слов, без значения. Ветер гуляет по полю, от дверей и обратно к ним, бьёт о них пыль и сорванные травинки, запахи и чувства, воспоминания о бытие в желании небытия, и в этих воспоминаниях, собранных со всего света, Ярослав утопает, почти чувствуя прикосновение белоснежной скатерти к щеке.       Он ставит две чашки, и солдат тут же восклицает:       — Нет-нет, я один, и никого не жду!       — Это для меня, — сдержанно отвечает Ярослав.       — А-а-а…       Наполняя свою чашку, он всё ещё наблюдает на красном лице смятение. Пробует.       Бабушка нежно берёт его за руку в прошлом, и бросается вперёд недостойным своего положения и возраста бегом, смеётся чуть ли не громче него…       — Отдыхайте, — говорит Ярослав привычно и, откашлявшись, добавляет: — Вы можете положить шапку в кресло напротив.       — Ох, точно! — солдат так и делает. — Спасибо…       Он тянется к чашке дрогнувшей рукой, любопытный, взрослый, но чистосердечно наивный.       Ярослав решает закончить с записями позже, не смея нарушить покоя чайной скрипом пера.       Солдат прислоняется виском к холодной стене. Ярослав привык сдерживать себя, но пока перед глазами гостя мчатся ведения прошлого и несбывшегося будущего, пока чувства, знакомые и таинственно новые овладевают им, он понимает, что в ушах всё ещё звучит бабушкин смех, а волосы, с которых вдруг безумно хочется смыть весь гель, «колышет» прохладным ветром… вот бы улыбнуться. Желание исполняется, щёки слегка тянет и…       Приходит тот. Черноглазый.       Ярослав узнаёт его по громкому стуку двери. Улыбка тут же сходит с лица.       — С возвращением, — говорит без особого энтузиазма, наблюдая, как расслабленным шагом тот медленно движется к стойке, осматриваясь.       — Ну, что же? — гость кладёт локти на стойку, нагло присваивает пространство себе, но чтобы сделать это, ему приходится наклониться: — Чаю?       Ярослав поправляет манжеты. Продолжает составлять баночки на крутящуюся витрину, наводя порядок:       — Вы не заплатили за прошлый.       — Pardon, — гость шарит под шинелью, бесстыдно достаёт бумажник и отсчитывает купюры, поглядывая на Ярослава из-под густых бровей: — Ваш брат случайно не учился в Александровской академии?       Ярослав замирает.       — Возможно. Откуда знаете?       Гость усмехается. Кладёт на стол сумму, превышающую раза в три стоимость вчерашнего чайника, и говорит снисходительно:       — Глаза узнал. Это у вас семейное.       Всё не так. Вcё не так, как должно быть…       Гость со штуцером тем временем в любопытстве приоткрывает крышку чайника, и Ярослав невольно передёргивает плечами, вновь ощущая дуновение прохладного ветра и запах, принесённый с изнурённых дневной жарой полей.       — Синие, — продолжает незнакомец в шинели, склоняясь ближе и разглядывая лицо Ярослава с запалом учёного: — Чуть-чуть янтарных вкраплений, зеленоватая кайма… и смотрите по-заячьи, как старший.       — Ещё слово, и я вас выпровожу.       — Вот как? Досадно. Il n’est pas criminel d’admirer la nature, или вы другого мнения?       — Вы меня утомляете, — Ярослав недовольно морщится от звука французской речи. — Говорите, чего угодно, либо уходите, развлекайте себя где-нибудь ещё.       — О-о-о, сейчас на улице много развлечений, — незнакомец хмыкает. — Но здесь у вас, скажем, настоящий particulier.       Он отталкивается от стойки и снимает шинель, под которой идеально выглаженный штатский костюм, сидящий по фигуре. Кажется, что на широкой груди едва сходятся пуговицы, стоит ему без стеснения вздохнуть.       Ярослав отводит глаза и, усилием держа лицо, интересуется:       — Снова на моё усмотрение?       — Вы догадливы, — черноглазый усмехается себе под нос, оставляя шинель на старой резной вешалке. — Ярослав Евгеньевич же, верно?       — Верно.       — Замечательно. Будьте любезны, Ярослав Евгеньевич, — приподняв полы пиджака, он опускается в кресло ближайшего к стойке столика и сразу же закидывает ногу на ногу. — Подайте к чаю мёд.       Ярослав не хочет, но смотрит на него. На высокие сапоги, ещё утром пересёкшие двор от отеля до его чайной и обратно, оставив вереницу глубоких следов. Стоит некоторое время, будто подбирая рецепт – гадая на сапогах, выглаженном костюме и пузатом от рублей бумажнике. Гадание бесполезно.       Кажется, ему нездоровится…       Чугун. Цветочная гравировка – быть может астры? Короткий толстый носик и резная ручка сверху, как у вёдер. Увесистый, крупный. Гравировка подстёрлась, отливает налётом. Ярослав берёт чайник в руки и чувствует, как слабеет тело. Чугун тянет его далеко от реальности, однако, поставленный на угли, вновь вынужден подождать. Ярослав готовит сбор. Самые тёмные ягоды, самые тяжеловесные травы. Он растирает сушёные листы смородины и вдыхает приторный запах лимонных цукат. Он плещет застоявшимся церковным вином по стенкам. Вино испаряется мгновенно, будто не было его никогда. В шипении пара чудится иной шёпот… или даже бормотание…       Дрожащий баритон отца.       Тот молится, глядя на гроб. Ладонь печёт расплавленным воском, что Ярослав собрал по кандилам, пока никто не видел. Сестра и брат стоят поодаль, солидно и правильно. Они не смотрят в его сторону, а Ярослав устаёт смотреть в их, в надежде поймать знак, намёк, объяснение… пахнет ладаном. Мать врывается в церковь, опоздавши. Под сводом громогласно раздаётся стук каблуков, шуршание тёмных одежд…       Ярослав слышит этот размеренный стук, пока подготавливает соусник с тягучим, медленно стекающим с ложки мёдом. В прошлом никто не смотрит на него. Он один стоит и мнёт в ладони остывающий воск.       Но в настоящем на него смотрит пара чёрных, как лак на гробу, глаз, и под ними призрачный воск липнет к ладони и на ней же истомлено тает.       — Прошу, — Ярослав сервирует салфетками, приносит чашки, соусник, дополнительное к нему блюдце, и сам чайник, тяжёлый, как горе утраты, тягучий, как день похорон.       Пробует, как обычно, первым.       Бабушка погибает вновь. Её смерть оседает на языке, и Ярослав понимает, что никогда не сможет избавиться от этого привкуса.       — Отдыхайте, — повторяет привычно, но, борясь с пошатнувшими душу воспоминаниями, добавляет слегка свысока: — Может в этот раз хоть глоток сделаете?       Гость отпивает, продолжая смотреть внимательно, пронизывая до самой души, и возвращает чашку на блюдце. Растягивает глоток, катает на языке, наконец, сглатывает и едва заметно качает головой.       Черноглазый настолько хорошо собой владеет, что если бы не пристальный взгляд Ярослава, уловивший перемену на мужском лице, можно было бы счесть, что чай не сработал.       Но то ложь. Гость медленно расслабляется в кресле. Дышит размеренно, так, что пиджак то натягивается на нём до предела, то покрывается лёгкими складками.       — Любопытно, — говорит и пьёт ещё, на этот раз осушив целую чашку разом. — Очень любопытно.       — Позовите, если что-то понадобится.       — On aura tout le temps besoin de vous maintenant, — протягивает гость с большим удовольствием и, подтянув чайник, пусть тот и весит прилично, наполняет свою чашку без лишних усилий.       Ярослав решает сделать вид, что не услышал или не понял. Подходит к солдату, спрашивает, всё ли в порядке. Солдат в блаженстве разлепляет веки. Интересуется, который час. Прошло всего немного, но в его понимании – чуть ли не целая жизнь, и сложно убедить его, смущённого своей расслабленностью, в обратном. Солдат собирается, тело не слушается. Накидывает шинель и выбегает, не застегнувшись, едва не забыв штуцер и бросив дрогнувшее «прощайте!».       Ярослав, прибрав за ним, вновь достаёт бабушкину книгу. Записывает в неё и деньги солдата, и купюры черноглазого гостя, которым, как бы сильно тот ни был Ярославу неприятен, он всё равно порадовался.       Гость больше не тревожит, но наблюдает, переживая нечто тайное наедине с собой. Ярослав не против. И всё же под наблюдением невольно заправляет липкую прядь за ухо, хоть та и не думает упасть обратно на лоб.

3.

      Ярослав предпочитает забыть, что ему снилось.       Он всё не может подняться с белоснежной постели и смотрит перед собой. Через доски на окнах пробивается свет – бледно-жёлтые полосы ложатся под пыльным потолком. В комнате тесно и тепло. Феодосий хорошо следит за печками.       Утро тихое.       Ни выстрела, ни крика...       Ярослав спускается по винтовой лестнице и изумлённо останавливается. Шелковистая шерсть цербера, замершего в проходе на кухню, черна почти так же, как собранные в пучок волосы выглянувшей навстречу сестры:       — Проснулся! — произносит она радостно, и, показав испачканные мукой руки, добавляет: — А я тут почти закончила.       — С чем?       — С тестом.       На сестре хорошо пошитый клетчатый жакет и юбка в тон по щиколотку. Чёрные перчатки и шуба лежат на тумбочке у задней двери. На розовых щеках следы от муки, а большие синие глаза наблюдают внимательно, и густые ресницы отбрасывают едва уловимые тени...       «Это у вас семейное».       К чёрту!       Цербер ложится в проходе.       Умываться Ярослав выходит на мороз.       — Послушай, — произносит, возвращаясь на кухню и коротко приобнимая сестру со спины в знак упущенной возможности поздороваться. — Не знаешь, случайно, Шура после выпуска... он не общается со своими…       — А ты с ним увидься и разведай, — перебивает Женечка, раскатывая тесто на широком столе. — Он не раз тебя упоминал за завтраками последнее время, может, даже скучает.       — Его однокурсник стал сюда наведываться, — Ярослав прислоняется к стене, сложив на груди руки. — Мне это не нравится.       — Он платит?       — Даже больше нужного.       — Тогда не понимаю, чем это плохо! — Женечка заливисто смеётся.       Ярослав кусает губы, жалея, что не может в своих откровениях зайти дальше. Кажется, ушей касается томная французская речь, на грани реального и вымышленного, преследовавшая его и во сне…       — Ладно, не будем, — сдаётся, оттолкнувшись от стены, и долго смотрит на цербера, пока тот, подняв массивную голову, не соизволит подняться весь и отойти в сторону, стуча по полу тяжёлыми лапами. — Спасибо, что пришла.       — Да не благодари! Печенья допеку – и побегу, много дел, очень много дел!       Она порхает у печи. Пока тесто на противнях румянится – отмывает всё, что использовала. Никогда не оставляет после себя беспорядка и грязи.       Ярослав, перебирающий банки с витрины, и заметить не успевает, как Женя, слегка толкнув его в бок, опускает на стойку полное печенья блюдо.       Как быстро летит время!       — Пусть день будет прибыльным, — шепчет она, целуя брата в щёку. — До встречи!       Ярослав просто кивает. Дыхание цербера слышится ещё долго после ухода сестры.       Снаружи вновь метёт, и следы огромных лап скрывает свежий снег.       Сердце давит. Тревожно.       Вот бы Женя задержалась подольше, но он не в праве был об этом просить.

* * *

      — Вот так да! — гулкий голос отдаётся эхом по всей чайной, и Ярослав, натиравший бочок одному из чайников, едва успевает совладать с собой. — Печенье?       — Был бы премного благодарен, если бы вы здоровались.       — Ах, pardon, — чёрные глаза следят из-под косматых бровей, и следят с ещё большим рвением, чем обычно. — День добрый, Ярослав Евгеньевич.       — И вам... эм, — он делает жест рукой, в надежде, что гость поймёт и представится.       Вместо этого незнакомец скидывает шинель и бросает её на самое близкое к стойке кресло. Снова в штатском.       — Сами пекли?       — Как вас зовут?       — Позволите? — гость тянет руку к блюду, игнорируя вопрос. — М-м-м... хороши.       Ярослав, кажется, уже готов звать Феодосия.       — Варенья пока нет, — говорит сдержанно, отодвигая блюдо подальше от загребущих рук незнакомца. — Могу предложить всё тот же мёд.       — Предложите-ка лучше чай.       Впервые за долгое время Ярослав признаёт, что вежливость – крайне лишняя вещь в такой обстановке.       — Лучше предложу вам уйти, — бросает раздражённо – сам стыдит себя за это – и, сложив стопку выстиранных салфеток на стойке, добавляет: — Если и дальше продолжите вести себя так.       — «Так» это как? — делая акцент на каждом слове уточняет гость и склоняется ближе.       В горле становится сухо.       Ярослав, наконец, понимает, что ему не нравится в происходящем.       — Будто вы здесь хозяин, — произносит, немного погодя, и отступает, чувствуя, что от сказанного словно сдавило шею. — Заблуждение.       — Разумеется, — гость пожимает плечами. — Хозяин-то вы.       — Иногда я с вашим приходом начинаю в этом сомневаться! — сил хватает на сарказм.       — Ваши проблемы.       Располагаться за столиком гость не спешит. Он ведёт взглядом по Ярославу, следом – по шкафу за ним, в стеклянные дверцы которого хозяин чайной упёрся спиной.       Не по себе. Чёрный взгляд слишком прямой, лишённый «границы», лишённый души, и от этого кажется, что глубина его бесконечна, в неё затягивает с силой почти что дьявольской... этот запах...       Что-то сжимает в носу.       — Нездоровится? — спрашивает гость с насмешкой, и глаза его вновь обретают «человеческое».       Кровь стекает на пересохшие губы. Ярослав, вздрогнув, стирает её пальцами.       — Пустяк, — берёт одну из салфеток и прикладывает к носу. — Так будете заказывать или просто время тратите?       Гость тянет ещё немного.       — Подойдите ко мне, Ярослав Евгеньевич.       Слушаться не хочется, но, чуть вздёрнув подбородок, он ступает несколько шагов и с вызовом останавливается, опираясь о стойку свободной ладонью. В чайной тишина. Слышится, как трещат дрова в чугунной печи, а снаружи завывает ветер.       Нитки в швах пиджака скрипят, когда гость подаётся вперед и, оттянув нагрудный карман белой Ярославиной рубашки, что-то опускает в него.       — Это как понимать? — голос не слушается, и Ярослав добавляет шёпотом: — Вы переходите грань.       — Я всего лишь положил на вас глаз, — усмехается гость, и его слова отдаются Ярославу по всему телу, становятся его частью. — Дышите, Ярослав Евгеньевич. И заварите чаю. Сегодня, м-м-м…       Он равнодушно смотрит на шкаф и показывает пальцем:       — Вот тот. Белый.       Ярослав продолжает стоять в оцепенении.       — Нельзя? — насмешливо спрашивает гость. Пригладив густые усы, пожимает плечами: — Ну, сварите в чём желаете, тогда. И ещё печенья, пожалуйста, оно у вас отлично выходит.       — Пёк не я, — зачем-то уточняет Ярослав и, отняв салфетку от носа, смотрит на ярко-красные пятна, покрывшие белоснежную ткань.       — Вот как?       «Сестра» – почти срывается с губ, но Ярослав думает, что незнакомец и так уже достаточно залез в его жизнь: чем меньше будет знать, тем лучше.       Белый чайник. Керамика будто складки юбки, а сверху на крышке – миниатюра чашечек, молочников, самого чайника, меж которыми скопилась пыль. Ярослав бережно протирает его, чувствуя, как пальцы липнут к стенкам, как стыд и сожаление отравляют воздух вокруг него…       Женя старше. Женя очаровательна. Её любит вся семья, любит бабушка, показывает ей то, что не показывает ему. Женя видела всё – от порванного портрета безымянного деда до фотографий с последних путешествий. Ярослав горит ненавистью так сильно, что сбегает из дома, и, путаясь в зарослях камышей у застоявшейся речки, пробует перейти её по изгибам замшелых ветвей. Он ничего не хочет и ничего не просит, лишь бы Женька держалась от бабушкиных дел подальше.       Сколько бы чайник не стоял на углях, он остаётся холодным. Ярослав терпит. Собирает сушёные цветы понемногу из стеклянных баночек, вертит витрину, видя в ней искривлённое отражение своих синих глаз, и, моргая, кусает губы, плюёт на то, что знает – гость наблюдает за каждым его шагом.       Становится всё равно.       Она умнее, она способней, она – как бабушка, почти её двойник, она напоминает той себя в юности, бабушка так часто говорит о ней, что у Ярослава вместо чая на губах остаётся след ненавистного имени, и он больше никогда не пускает сестру к себе, а ещё – перестаёт говорить с ней.       Цветы в чайнике чернеют. Листья белого чая сворачиваются, будто обугленные, и по залу тянется едва уловимый запах раннего весеннего леса, когда всё, что было заточённым зимней темницей, вдруг выходит на волю, и в свежести сходящих с полей снегов оживает умершая чёрная земля, и, наконец, дышит примятый снегом рельеф сухих трав.       Женя не получает чайную в наследство. Он получает. Ему всё это. От первого до второго этажа, каждая дверь, каждая баночка, каждая книга – всё его, всё ему! Теперь можно смотреть на фотографии сколько угодно, гадать о недостающих фрагментах портрета, можно всё, но…       Ярослав крутит чашку, задумавшись.       Но от этого не радостно.       Почему?       — Вам хватает денег? — разносится, вдруг, бархатным тоном по чайной.       Шея покрывается мурашками.       — Не понимаю.       — Как же? Вести дела в такое время, должно быть, difficile.       Ярослав подходит. Раскладывает ажурные салфетки, возвращается к стойке за чашками и блюдцем с печеньем.       — Всем трудно, — говорит, наконец, отстранённо, и ноги его становятся едва послушными.       — Бесспорно, однако, — гость принимает позу ещё более расслабленную, пока Ярослав несёт в его сторону полный весны чайник. — Прибыль страдает прежде всего, разве нет?       Ярослав наполняет свою чашку. Рука не слушается, и он случайно проливает пару капель на салфетку.       — Сколько я вот должен вам за это? — бросает гость пренебрежительно.       Голос Жени звучит в голове, пока Ярослав делает глоток. Из прошлого, из настоящего, из угасшего и невозможного для них будущего, её голос кричит:       «Не понимаю, чем это плохо!».       «Не понимаешь?» — спрашивает Ярослав про себя, чувствуя, как запах мёртвой травы ударяет в ноздри.       Ты ни черта не понимаешь, и никогда не…       — Отдыхайте, — по привычке говорит Ярослав, и, подумав, отвечает: — Если так сильно обеспокоены вопросом моего дохода, можете заплатить, сколько вздумается. В прошлый раз вы так и сделали.       Гость некоторое время внимательно смотрит, а после непринуждённо пожимает плечами и, достав наугад несколько купюр из бумажника, бросает их на стол.       Ярослав решает забрать позже.

4.

      Дрова потрескивают в печке.       Что насчёт письма?       Ярослав сидит в гостевом кресле закрытой чайной, откинувшись на зелёный бархат. Стоит ли? Поднимает конверт над головой, и электрический свет настенной лампы мягко обволакивает бумагу. Кажется, это размытое бледно-жёлтое пятно не должен никто увидеть. И всё же, резко опустив руку, он просит сходить за Тарасом.       — Давно ль про меня вспомнили, Ярослав Евгеньевич? — хитро щурясь, спрашивает тот с ходу, появившись у низкой калитки заднего двора через пару часов. Шапку снимает, несмотря на холод. — Думал, уж, не позовёте…       Без промедлений Ярослав вручает ему в одну руку письмо, в другую – деньги.       — Скажи, что без ответа не уедешь, — добавляет, запахнув пальто. — Если не застанешь Александра Евгеньевича на месте, жди до талого – это очень важно. Понял?       По-крестьянски простой, Тарас улыбается и кивает. Бережно прячет под тулуп и письмо, и деньги, и хочет ещё сказать что-то, но Ярослав уже скрывается за дверью. В кухонное окно видит, как посыльный ловко забирается на лошадь. Пистолет наготове, вид бесстрашный.       Лошадиный топот стихает. Ярослав долго стоит у окна, прислонившись к стене плечом. Может брат ещё помнит времена академии, и, может, помнит чёрные глаза, густые усы и отсутствие у их обладателя всякого стыда.       Ярослав надеется. Двор пуст. Взгляд невольно находит зданьице отеля, со стороны кажущееся совершенно безжизненным. Все окна зашторены, заколочены на первом-втором этажах, а на припорошенной снегом крыше копошатся птицы.       Так тихо…

* * *

      Тарас возвращается через пару дней. Запыхавшийся и взъерошенный, передаёт записку. Нет больше уверенной ухмылки. Та слетела и, дай бог, просто запуталась в густой бороде, а не покинула крестьянскую физиономию надолго. Ярослава не волнует, что происходит на дорогах между городом и братским поместьем. Он хватает бумажку – без конверта, без подписи – и, поднеся к лампе, вчитывается.       Одна строчка…       «Напишу, как всё устаканится. Держись от Николая подальше».       — Александр Евгеньевич с супругою и детьми уезжали, едва застал, — говорит Тарас между тем, неловко замерев в дверях чайной.       Гостей нет, и Ярослав тому радуется.       Николай. Николай…       — В спешке всё, повозки нагружены, сами господа-то на самоходах до порта, суетятся, я как подъезжаю – меня чуть не пристреливают! — Тарас вытирает лоб рукой. — Ух, Ярослав Евгеньевич, кровь бурлит, окажите милость, дайте ещё куда метнуться, надо ли вам подсобить как?       — Не знаешь, куда уезжают? — спрашивает слегка погодя и, сложив записку несколько раз, прячет в карман брюк.       — За рубеж, конечно, куда им ещё? Новая царская полиция, говорят, Александра Евгеньевича-то выслеживает! Знали?       — Не знал.       — Вот, дела серьёзные, — Тарас переводит дух и спрашивает. — А поместье-то, поместье какое, вечность не был, а стоит всё как прежде! Не долго, правда… как прознают, что господа уехали, вмиг народ размородёрит. На дорогах нынче… мчать быстро надо, кабы не поймали. Вот я и мчал.       — Спасибо, — произносит Ярослав. — Ты спрашивал про услугу.       — Спрашивал, Ярослав Евгеньевич, конечно, спрашивал! Душа служить просит, уж не обделите…       Достав ещё купюр, Ярослав кладёт их в покрытую мозолями ладонь Тараса, и произносит:       — Мчи к сестре, проведай. Если не застанешь – проверь у Александры рядом с рынком, она часто к ней ходит теперь.       — Сделаю!       — Передай, что, — Ярослав сглатывает и, чувствуя липкий стыд, произносит-таки: — В чайной на двоих места хватит.       Тарас кланяется и убегает. Как бы не загнал коня с таким запалом – думается быстро и коротко, пока под закатным солнцем поблёскивает усеянный лошадиными следами снег.

* * *

      Звёздной светлой ночью, в которую Ярослав лежит в постели без сна и пробует развлечь себя книгой, раздаётся щелчок. Город в мгновение поглощает тьма.       Время приходит: все дома в округе лишаются электричества.       Ярослав наощупь находит свечу. Зажигает её от печи, отворив чугунную створку. Мягкое тепло разливается по комнате, и в свете пламени всё становится угрожающе безмолвным, начиная с высоких шкафов, заканчивая заваленным бумагами столом у заколоченного окна. Ступая босыми ногами по ковру, Ярослав спускается по винтовой лестнице. Феодосий уже копошится в подвале. В проёмы меж досками люка резко ударяет всё тем же оранжевым отблеском пламени, подвижном и жадном до быстро кончающегося воска.       На утро Ярослав перерывает весь дом в поисках свечей и керосиновых ламп. Хочет разжечь камин, но понимает, что закоптит всю чайную, и прежде, чем затопить дрова – надо прочистить трубу, рвущуюся через верхний этаж на крышу.       Феодосий отлучается работать топором. Возвращается быстро, но Ярославу ничего, кроме многолетних слоёв пыли, не грозит.       Пока что.       Теперь свечи стоят по всему залу. На столах, на полке камина, под торшерами – невольно напоминая о том, что когда-то здесь был иной свет – и подле цветов, опасно к ним близко. На стойке и за стойкой.       Использует почти всё, что находит, но зажигает пока лишь одну.       Дверь отворяется. Ярослав, протирая под чайниками в застеклённом шкафу, замирает, ожидая услышать голос – колкость, насмешливое приветствие, что-то вроде…       Тишина.       Только петли скрипят, и гуляет ветер снаружи. Дверь закрывают тихонько.       Ярослав оборачивается.       Перед ним – человек пола неясного, облачённый в чёрное с ног до головы. Старомодная шляпа поверх скрытого маской лица, глаза – и те в тени шляпных полей. Плотно набитая сумка, подобная той, с которой Ярослав ходит за вареньем к Александре по воскресеньям, придерживаемая маленькой ладонью в перчатке. Гость делает шаг. Полы его плаща – странно, ведь снаружи всё тот же холод – следуют за ровными, бесшумными движениями. Ярослав не слышит даже его дыхание.       — Приветствую, — подаёт голос, оправив манжеты рубашки и шагнув навстречу. — Располагайтесь, я подойду.       Гость некоторое время думает, а после садится в первое попавшее кресло. Не сняв ни шляпы, ни перчаток, ни плаща. Что-то в этом неестественное, но вопросов Ярослав не задаёт, и, взяв карточку с чайниками, подходит к столу.       — Прошу, выбирайте чайник, — говорит, продолжая сдержанно разглядывать гостя. — А после скажите, каких чувств вам хотелось бы испытать сегодня. Можно сварить всё, что вашей душе угодно.       Он хает себя за излишнюю разговорчивость, а тем временем гость, слегка сутулый, достаёт из-за полы плаща странного рода записную книжку без обложки и карандаш. Перчатки настолько тонкие, что ему не нужно снимать их, чтобы писать с удобством – грифель скрипит по бумаге. Ярослав приоткрывает губы, заворожённо следя за тем, как левая рука выводит изящные слова. После гость поворачивает записку к хозяину чайной:       «Благодарю за гостеприимство. Я не задержусь. Я заплачу сверху, если окажете мне одну услугу».       — Какую же?       Гость переворачивает книжку и вновь принимается выводить каллиграфически безупречные буквы.       И тут Ярослав понимает, что в нём не так – вся одежда, от и до, не замарана ни единым пятном!       «Я хочу, чтобы вы перелили сваренное в мой термос».       — Оу…       Гость достаёт из сумки колбовидный сосуд и, открутив крышку, показывает Ярославу. Тот вспоминает рекламные колонки в газетах.       «Термос-бутылка». Иностранное чудо.       — Хорошо, — кивает, с любопытством поглядывая то на «колбу», то на скрытое тенью лицо. — Что сварить для вас и в чём?       Гость выбирает позолоченный. С изящным восточным носиком, тонкой изогнутой ручкой, идущей нимбом над крышкой. Поверх позолоты – узорное литьё, меж которым драгоценные, местами сколотые и потрескавшиеся камни.       Не самый дешёвый…       А на вопрос, что сварить, пишет короткое:       «Мир».       Ярослав приступает. У него немного дрожат руки, но он быстро приходит в себя. У позолоченного чайника свой «подогрев». Маленький чан под ним, точно в таких же узорах и камнях, куда Ярослав складывает щипцами раскалённые угли. Пока чайник прогревается, делает сбор, вертя стеклянную витрину туда-сюда…       Можжевельник. Сушёная клюква, кукурузные рыльца, чьи волокна спутались меж собой. Всё это к основе – сушёным черёмушьим листьям. Он поглядывает на гостя – тот сидит спокойно, сложив руки на коленях с «вызывающей» скромностью. Ярослав сглатывает. Он чувствует, как угол его зрения меняется, как кресло с чёрным гостем, чьих глаз он так и не увидит, скользит вбок, как комната, вся от пола и потолка, становится на острый угол, и всё медленно парит, стремясь раствориться…       Ярослав засыпает всё в чайник и заливает из подготовленного кувшина, того, который оставил без крышки на ночь.       Брат – прилежный студент академии, мечта отца. Воплощение всего, чего тому недоставало: красив, умён, строг и по уши влюблён в службу. Брат быстро женится на наследнице одной из графских семей, поднимается во звании, успевает кое-где повоевать, а после добраться до богатства, умеренного, но кружащего голову. Он посылает семье подарки – один дороже другого, но Ярослав не принимает ни выходного костюма, ни сабли, ни даже книг…       Ярослав, дыша размеренно, пробует пристроиться к новому измерению – где правое обращено левым, где север – юг, а правильное – ложное. Там, где всё готово сбить тебя с толку, он бросает в чайник переливающийся синим чёрный камень. Тот падает на дно, но прилипает к крышке, и слабый гул доносится до ушей, становясь всё громче. Эти волны…       Брат хочет продать всё, что осталось от неё – платья, украшения, мебель. Он хочет стереть бабушку из семейной памяти, потому что бабушка стоит очень много. Бабушку можно дорого заложить вместе с её дурацкими, никому не нужными чайниками. Поглядите… вот и первый покупатель!       Ярослава начинает мутить, но он держит руки подле чайника до конца, едва касаясь ногтями горячих стенок, пока потолок и пол не вернутся на место, пока край дома, средоточие жизни в одном уголке, не отложит своего рокового явления.       Он тяжело дышит. На лбу появляется испарина. Приоткрыв крышку, с замиранием сердца переворачивает её…       Камня нет. Ни на дне, ни под крышкой.       Это мама. Нежданно, как весть о войне. Чужой человек, пришедший из мира, в котором нет места ни чайникам, ни неприбыльным чайным – именно она вручает Ярославу завещание. Её бледно-розовые губы, не улыбавшиеся вечность, мучительно расцветают, чтобы сказать одну фразу:       — Ни один чайник не должен быть продан, Славушка. Понимаешь?       Да.       Ярослав снимает чайник с углей. Мир снова правильный, но в своей «нормальности» кажется таким безнадёжным и жалким.       Мир!       Забирает термос. Даже не пробуя сам, наклоняет чайник и ждёт, пока из тонкого носика, дыша паром несовершенства и дурмана, не прольётся весь чай. В термосе не хватает места. Ярослав закрывает крышкой, неловко держа удивительную колбу. Протягивает гостю, едва дыша.       Тот быстро встаёт. Плащ приятно шелестит. Он забирает термос и, пряча в сумку, низко кланяется Ярославу, а после скрывается за дверью, бесшумно прикрыв за собой. Чёрная тень мелькает у окна и исчезает.       Глаза начинают слезиться.       Всё – усталость. Всё – часть бремени.       И когда он, сидя в гостевом кресле, не в силах убрать всё на места, пытается собраться с духом, в чайную влетает тот, кого он и ждал, и нет.       Как наваждение…       — О-о-о, — нет, его не хочется слышать. — Cadre intime. Мне по душе. Почему вы зажгли лишь часть свечей?       — Сгорают быстро, — отняв ладонь от бледного лица, устало говорит Ярослав и с трудом поднимается. — А нынче мне их надо будет… много.       — Так всё же вам нужна финансовая поддержка?       — Вы за чаем пришли или как?       — Или вы наколдуете деньги так же, как ваши чайники – чувства?       — Дайте мне пару минут – приберусь.       Ярослав заходит за стойку – за ней он чувствует себя немного безопаснее. Всё в беспорядке. Начинает с банок, составляя на крутящееся стекло витрины, через которое видно грузную фигуру в шинели. На белом воротнике розовых следов крови больше нет.       — Ярослав Евгеньевич, а что вы делаете в свободное время?       — В свободное время? — переспрашивает, глядя искоса.       Черноглазый гость садится в ближайшее к стойке кресло – опять, снова? – и, закинув ногу на ногу, довольно кивает:       — Да, в свободное. Оно же у вас, pardon за любопытство, есть?       Ярослав сглатывает. Скрывается на кухне, где отмывает чайник от следов клюквы, кукурузных волокон и «мира». Возвращаясь в зал, отмечает, что гость сидит неподвижно на прежнем месте.       — Ничего необычного, — отвечает, наконец, приподняв голову. — Всё, что и другие.       — «Всё» это «что»?       — Читаю, прогуливаюсь. Веду дела.       — Дела-а-а, — тянет гость, улыбнувшись. — Да. Это правда, в вас упорства побольше, чем в старшем.       Ярослав, держась за ручку дверцы шкафа, холодно спрашивает:       — Что вы имели с ним? — и внимательно вглядывается в отражение гостя на начищенном стекле.       Тот, кажется, чувствует это и отвечает тем же, прожигая насквозь.       — Вам любопытно? — тянет низким голосом, откинувшись на спинку кресла. — Ничего особенного. Всего лишь la competition.       — Вот как…       В чайной становится тихо по-особенному. Ярослав осторожно закрывает дверцу шкафа и поворачивается.       — Вы в новой рубашке, — говорит гость невзначай.       — Вы внимательны.       — Она вам к лицу.       — Благодарю, — говорит Ярослав равнодушно, пока внутри него волнами колышется странная смесь тепла и страха.       Словно бездна, которой предстают чёрные глаза гостя, так и ждёт, пока он оступится и канет вниз.       — Вы были влюблены?       Вопрос вторит ускользающим мыслям так, что Ярослав теряется:       — Быть может.       — Быть может?       Сдаётся:       — Был.       — Какова она?       — «Она»?       Ярослав переспрашивает, не думая. Лицо гостя расцветает, он подаётся вперёд, ухмыляясь победно из-под густых усов:       — Значит, мужчина! А вы развратны…       — Это больше говорит о вас, чем обо мне.       — Да? И что же вы теперь знаете?       Пара свеч гаснет, их умирающее пламя тонет в расплавленном воске, дух его поднимается лёгкой дымкой. Ярослав, взяв длинные спички, идёт зажигать другие. Пока он обходит гостя стороной, медленно и безмолвно, тот продолжает следить.       — Как вас зовут? — спрашивает Ярослав, чиркнув спичкой и поднеся ту к свече на полке камина.       — Вы у каждого, кто приходит, спрашиваете?       — Я не знаю имён гостей.       — Так почему дознаётесь до моего?       Ярослав, вздохнув, тушит пламя спички:       — Вы – особенный.       Гость стихает. Ярослав, чья синева вдруг заполняет всю чайную, смотрит на него, чуть подняв брови. Отмечает, что впервые на столь нахальном лице загорается выражение серьёзное. Выражение абсолютно человечье.       — Не правда ли? — Ярослав стоит недвижимо, с закатанными рукавами белой рубашки, и смотрит так, как не смотрел ещё ни разу: — Николай?       Чёрные глаза становятся пустыми – настоящей темнотой. Гость поднимается с громким вздохом, улыбается краешком рта, смотрит ещё раз. Ярослав готовится звать Феодосия, и тянется к заднему карману, в котором пистолет.       — Однако, — говорит Николай тихо и, сунув руки в карманы шинели, поворачивается к Ярославу всем корпусом: — Значит, помнит меня ещё.       — Мой брат?       Николай кивает.       — Он уехал. Вы его не найдёте.       — С чего вы взяли, что я собрался его искать?       Ярослав опускает взгляд в пол, к углам паркетных узоров.       — Позвольте прояснить, Ярослав Евгеньевич, — скрип пола под тяжёлыми сапогами, и вот гость уже стоит перед ним.       Нужно смотреть, но Ярослав не может.       — Ваш брат для меня интересен ровно столько же, сколько судьба этой поганой страны, — произносит гость вкрадчиво, пока Ярослав противится желанию выстрелить ему в ногу. — То есть – нисколько.       — Тогда зачем вы третируете меня?       — Поднимите голову, ne soyez pas timide.       Ярослав медленно исполняет просьбу-приказ, и оказывается, что в бездну глядеть не так страшно. Он вдруг ощущает странного рода умиротворение. До тех пор, пока гость не произносит, вздохнув:       — Подумайте, Ярослав Евгеньевич, «зачем».       И уходит.       Его взгляд, кажется, оставляет отпечаток даже на костях.

5.

      Воскресным утром Феодосий приносит письма. Их четыре. Ярослав, уже накинувший на плечи пальто, обещает прочитать позже. Краем глаза замечает Женин почерк – и останавливается. Соблазн сразу же распечатать конверт велик, но тогда придётся задержаться, а это невозможно.       Выходя за пределы чайной, он не берёт ни документов, ни провизии. Только сумку и пистолет.       Улица мертва.       На грязной мостовой оставлены порванные мешки, свалены обноски, гниют недоехавшие до лавок фрукты и овощи. Ярослав ступает вдоль стены, осторожно обходя горы деревянных обломков, осыпавшихся стёкол витрин и пару свежих трупов. Знакомые вывески едва сохранились. Воспоминания стёрлись ещё быстрее.       Плечо тянет заплатанной сумкой. Он вооружён, а, значит, не безнадёжен.       С широкой мостовой, петляя по переулкам в тени безмолвных зданий, Ярослав добирается до окраины. Всё это ради варенья, но дом Александры пуст…       Пуст… а правильнее сказать – разграблен.       Ярослав стоит, осознавая, вглядываясь в чёрные провалы окон, частично забитые досками. Ступает на скрипучий деревянный порог. Стучать нет смысла. Прикрывая пистолет шерстяным пальто, он толкает дверь, и та медленно отходит вовнутрь. Резкий шаг. Вскинутая рука. Угол, ещё один. Пусто.       Позади, далеко-далеко, раздаются надрывные крики отчаянных торговцев, привозящих товар на гостиные ряды каждое воскресение, наплевав на войну. Смелых становится то больше, то меньше, зависит от дня.       На пороге так безмятежно…       Всюду перевёрнутые скамьи. Ярослав, не глядя, переступает через вздувшийся половик и лишь потом замечает под ним истёкшего кровью чёрного цербера. Убедившись, что тот мёртв – лоснящаяся короткой шерстью туша и не думает дышать – проверяет ошейник. На самом длинном шипе гравировка.       — Данэк, — шепчет Ярослав и, осторожно опустив голову пса обратно на треснувший пол, поднимается.       Это Женин.       По шее идёт холодок.       Это всё ещё ничего не значит. Ни грязные скатерти, ни перевёрнутые корзины, ни чёрный от гари пол. По всей избе тянет странным запахом. Ярослав подходит к когда-то чисто-белой печи, заглядывает внутрь. Сложно разобрать в груде обгорелых поленьев что-то, и он сдаётся.       У Александры церберов было семеро, и все исчезли – ни тел, ни их частей, только бездыханный сестрин Данэк у порога.       Ярослав проверяет даже погреб. С трудом поднимает тяжёлую крышку, скрипя ржавым металлическим кольцом.       Там темно.       Нельзя оставлять сумку, так что лезет с ней. Руки холодные.       Погреб, на удивление, не тронут. Пахнет землёй, а через брёвна глубоко за перекрестьями балок виднеется лёгкий просвет – прорытая, быть может, мышами брешь наружу. Ближе к вертикальной лестнице друг на дружке составлены банки, некоторые «шапки» на их горлышках прогрызены.       Ярослав не думает – делает: выставляет уцелевшие банки наверх, поднявшись на пару ступеней, одну за другой.       Дом поскрипывает, и только, будто противится невольному «мародёрству». Подавляемый страх рвётся наружу, но вместо голоса сестры Ярослав представляет бабушкин, и сразу становится легче.       В тишине, нарушаемой лишь сквозным ветром и вздохами бревенчатого дома, он собирает варенье в сумку. Неподъёмный груз уже не закинешь на плечо.       Он волочит припасы по полу до самого выхода, вспотевший, продолжая свободной рукой хвататься за оружие, и лишь когда дверь, отворившись, дарит ему всё тот же знакомый вид на пустую улицу, а голоса отчаянных торговцев вновь звучат под тоскливым пасмурным небом, он расслабляется.       Всё хорошо. Нет тела – нет смерти, значит, Александра ещё поживёт, как и её семь церберов, а вот Женя…       Письмо. Всё решится письмом!       Снег хрустит под ногами и жалобно поскрипывает под тяжестью сумки.       Сюда он шёл через ряды.       Обратно тащится обходной дорогой.

* * *

      Среди пустословия Ярослав цепляется за одно, самое важное: «уехала».       Уехала!       Отложив письмо в сторону, откидывается на спинку кресла, прижав кулак к губам. На широкой столешнице беспорядочно ждут своего часа целые кипы бумаг, коих не становится меньше. Среди них, по существу бесполезных, не рождается ни вдохновения, ни радости. Ярослав, придерживая голову, отчаянно смотрит вперёд себя.       Нужно подготовить тряпьё для прачки...       Она придёт через час.       Но Женя уехала…       Как и брат, как и мать, а он как будто и не переставал быть один.       По ушам невольно ударило знакомым голосом, подобно буре:       — А где ж печенье то, которым угощали?       — Это было последнее.       — Не печёте больше?       — Некому.       Ярослав смеётся. Так ясно он представляет себе, будто всё уже случилось. Будто Николай стал частью его чайной, а значит, и его собственной частью.       Вздор. Лучше о том не думать.       Он собирает бельё и рубашки, брюки, даже пиджак и тот отдаёт почистить. Наконец, находит ту рубашку, в которой работал, когда впервые ощутил, насколько бездонными и пустыми могут быть чьи-то глаза… чьи-то конкретные, Николаевы.       Вещь тяжелее, чем надо. Ах, точно. Карман.       Ярослав щупает вещь через ткань. Что-то небольшое, круглое. Странное. Такое же странное, как сухая вода, как мягкое стекло, то есть, невозможное. Что же?..       …это...       Какой силы воли стоит сохранить лицо, когда из кармана он достаёт человеческий глаз.       Тишина. Глубокий вдох.       Пальцы немеют.       Зрачок мечется из стороны в сторону. «Нечто» ищет. Смотрит. Покрытое странной прозрачной скорлупой, не отличимое от живого. Ярослав бледнеет, когда глаз вдруг останавливается на нём, замирает и не движется больше.       — Отче наш, — шепчет Ярослав невольно, хотя верить перестал многие годы назад. — Да святится имя твое…       Сглатывает.       Впрочем, выбросить находку не решается. Спускается вниз по винтовой лестнице, держа глаз на расстоянии от себя. Прячет его меж рабочих банок полки над «углёвницей». Глаз движется, но теперь следит только за ним. Плавно… не как в начале, будто в предсмертной агонии, теперь взгляд «нечто» осмысленный, и Ярослав не берётся даже представить…       Но рядом с ним кто-то есть, он знает.       На него смотрят…       Кто?

* * *

      Нет тела – нет смерти.       Так он считал. Всегда.       Переулок закрыт перевёрнутой телегой и сваленной поверх разломанной мебелью. Ярослав смотрит на эту вершину, и, царапая ногтем рукоять пистолета, решается – в обход! Через красную, через…       Надо идти тихо, но быстро, и это настолько невозможно, что ещё на повороте он замечает движение в окне сверху. Слышит скрип ставен.       Если она жива – так Ярослав лихорадочно думает, прижимаясь к стене и быстро-быстро пробираясь к следующей улице – то он отдаст ей всё должное за то, что вычистил погреб её разрушенного дома, не мучаясь совестью! Он спросит, где её семёрка церберов, вспомнит их по кличкам, от старшего и до молодого, он даже послушает о том, как Пётр Валерьевич снова не пришёл в субботу, и как она ждёт его уже месяц, и по возвращению обязательно покажет, насколько возмущена…       Скрип лестницы над ним. Быстрые шаги – людей несколько.       Ярослав срывается. Бежит.       Александра была постоянством, маленьким кусочком старого мира. Связующим звеном между ним и сестрой, которой больше нет – по крайней мере, здесь, в стране. Она умудрялась продавать то, что нельзя, и не попадаться ни царской полиции, ни, теперь уже, бунтующим солдатам. Она звонко смеялась, едва пролезала в узкие двери и никогда того не смущалась, шутя над своей жизнью чаще любого хамоватого мужика. Как и Ярослав, она торговала на все стороны, не заботясь ни знаменем, ни положением, ни политическими взглядами покупателей.       И страшно представить…       Сверху сыпется штукатурка.       …что именно это стало причиной её возможной гибели.       Дверь перед Ярославом распахивается.       Мужик наставляет ружьё, но Ярослав реагирует быстро и стреляет, не прицеливаясь – попадает в колено. Второй выстрел выше – в живот. Мужик падает, стонет. Ярослав выхватывает ружьё из ослабевших рук. Следующий разбойник получает прикладом в висок.       Ярослав отбегает назад и, завернув в переулок, мимо которого протиснулся ранее, бросается куда глаза глядят. Ружьё тяжеловато – бросает его в сторону, оставшись с верным себе пистолетом.       В кармане беспорядочно кружит зрачком дареный Николаем глаз.       Ярослав побоялся оставлять его в чайной.       Заколоченные окна бесконечны! Он хорошо бегает, и всё же чувствует, скоро – всё. И вправду… всё.       Сердце бьётся в горле, в моменте он видит тень сбоку и стреляет в неё – мажет. Хорошо, что мажет. Тень проскакивает мимо, в нём не заинтересованная, а после, спустя ещё пол квартала, Ярослав, выдохшись, падает на землю. Прячет лицо, боясь получить по нему сапогом, но…       Никто за ним больше не гонится.       Одежда пахнет порохом и побелкой. Гудит сердце, но тело замирает и, лежа надломанной кучей из сумки, пистолета и длинного пальто, Ярослав ждёт конца.       Но для конца ещё рано.       — Вряд ли чайникам ваша смерть на пользу, Ярослав Евгеньевич.       Он не знает, чудится ли ему. Продолжает лежать, сжавшись.       — Ну, будет вам, — крепкая рука тянет его за локоть. — Поднимайтесь.       — Как вы…       — Бросьте, — Николай ставит его на ноги и, небрежно отряхнув старое пальто в нескольких местах, останавливает руку возле груди.       Ярослав смотрит на красные от холода пальцы широкой ладони и задаётся вопросом, почему под ней его сердце неуправляемо замедляет ход.       — Сами знаете, «как», — наконец, произносит Николай.       Вне чайной он кажется иным. Спокойным, ещё более уверенным, чем обычно. На красном от мороза лице ни улыбки, ни издёвки. Губы ровные, взъерошенные усы. Чёрные глаза под косматыми бровями внимательно смотрят по сторонам, а уши, не прикрытые фуражкой, настороженно ловят любой шорох с округи.       Он стоит над ним, укрывая в своей же тени. Ярослав, поднимая с земли пистолет, смотрит, сколько патронов осталось.       — Вы следили за мной, — утверждает безо всякой обиды.       Роется в кармане.       Глаз случайно падает, ударяется о камень, и скорлупа издаёт неведомый звук, будто стон мертвеца. Бледный Ярослав смотрит на то, как зрачок то бешено крутится, то замедляется, плавно, как-то даже сонливо находя его фигуру.       — Ваше? — Ярослав указывает на глаз дулом пистолета.       Получает кивок.       — Как? — срывается с языка на выдохе. — Как это возможно?       — Вашей чайной коллекции я бы задал тот же вопрос, — Николай, наконец, усмехается.       Его револьвер выглядит слишком дорого. Ярослав неосознанно всматривается в гравированные узоры.       — Но не задаю, как можете заметить, — спаситель устремляет дуло к небу. — И вам советую.       Ярослав сглатывает.       — Я ваш должник теперь? — спрашивает без особой радости.       — Это решайте сами.       Николай склоняется. Ярослав боится, что это к нему, но нет – чайный гость всего лишь поднимает выпавший глаз. Повертев в пальцах, подкидывает на ладони и ловит игриво, на мгновение став похожим на хулиганистого гимназиста.       — Я бы на вашем месте оставил при себе, — говорит, протягивая глаз на раскрытой ладони. — Пригодился же.       Ярослав сглатывает.       — Что же, мне, теперь под вашим наблюдением жить?       — Можно и не жить, — Николай добавляет хитро: — Не жить вовсе тоже, впрочем, можно. C’est votre choix.       Хочется спросить, отчего и зачем, но вместо этого Ярослав, искушённый, берёт глаз и прячет в том же кармане.       Не зная, должен ли говорить и поддаваться, разворачивается и уходит. Николай не бросается догонять. Ярослав останавливается в конце улицы, обернувшись – грузная широкоплечая фигура не сдвинулась с места. Он спрашивает неловко, и даже не приходится кричать:       — Может, узнаете, не жива ли Александра Степановна с рыночной площади? Спекулянтка…       — Может, и узнаю.       Ярослав, прислушавшись к тиши вокруг, выбирает дорогу обратно.       Ему кажется, взгляд Николая остаётся с ним до самой чайной, пронизывая и плоть, и материю.       Видя всё и даже чуть больше.

6.

      Он не приходит неделями, и наступает весна.       Дикий ветер рвётся по улицам, а жар солнца снимает с города снежную шубу. Кажется, что всё будет в порядке – настанет в лучшем случае мир, в худшем – приостановится бойня. Гражданские побоища далеко, но Ярослав наблюдает день за днём, как родной квартал становится всё пустыннее.       Порыв заглянуть в двухэтажный отель, зайдя с чёрного хода, почти воплощается в жизнь, но стыд перед самим собой заставляет вернуться.       Не время. Ярослав ждёт.       Но ещё до появления Николая знает ответ.       «Да».       Нет тела – нет смерти, но… да.       — Я в последний раз к вам, — говорит «песочный» гость, пряча руку, на которой стало меньше на ещё один палец.       Перед ним всё тот же мозаичный чайник, поведавший секреты древних держав.       — Уезжаете?       — Можно и так сказать.       Старик вздыхает. Достаёт бумажник. Помяв немного в руках, оставляет его на столе и, поднявшись, надевает шляпу. Кланяется. Ярослав не решается спросить. Солнце едва пробивается через забитое досками окно, но в кружевных шторах успевают запутаться и поиграться нежные весенние лучи.       В бумажнике последние деньги «песочного» гостя, и Ярослав, поджав губы, закрывает тот обратно в желании выбежать на улицу, догнать. Однако знает, что не догонит.       Поэтому, не считая, перекладывает в сейф. Пригодятся.       Очень даже.

* * *

      Весна – это лес.       Пахнет землёй и в сушёной траве копошатся шмели. Так теплеет, что всё оживает кругом, и Ярослав, запрокинув голову к небу, дышит этой жизнью со всей страстью, что копилась в нём безумно долгой и тяжёлой зимой. Пальто нараспашку. Высокие сапоги, увязшие по щиколотку в грязи размытой лесной дороги. В ветвях мечутся птицы, видны лишь тени их хвостов и быстрых крыльев. Пение раздаётся отовсюду, шумит ветер. Ярослав, распахнув губы, дышит глубоко. Забывает почти, что в руке пистолет, холодящий руку, но наконец-то ненужный хотя бы на миг.       Забвение так опасно…       Ярослав идёт долго. Грязь чавкает под подошвой, увязнуть легко. Сумка перевешивает и скатывается с плеча. В такой носят пожитки солдаты. Похож ли он сам на солдата? Он никогда не хотел выбирать сторону. Выбор – слишком большая ответственность, выбор — это поступок.       Ярослав копается среди свежих стеблей, показавшихся из-под земли. Его взгляд цепляется за едва сформировавшиеся бутоны, за суховатые мшистые ковры меж корнями, усыпанные веточками. У него несколько тряпичных мешков, и он собирает, собирает, сверяясь со старой тетрадью, где бабушкин почерк размыло само время.       Пистолет, заправленный за ремень пояса, мешает. Губы сохнут. Волнение и тревога сопровождают его посреди пустого, но не обязательно безопасного леса.       Местами ещё лежит не успевший растаять снег, а цветы и трава уже рвутся на волю, и их радость, счастье, рождение откликаются в сердце. Ярослав чувствует себя как дома, и поначалу нервные движения становятся совсем мягкими. Он уже не стремится «успеть». Он наслаждается.       Целый мир, созданный далеко не для войн, вдохнул полной грудью с приходом тепла. Ярославу спокойно. Он думает, невольно, спрятать пистолет в сумку – так и делает. Кто его, в конце концов, здесь достанет?       Не до осторожности, когда вековые деревья, стволы которых и не обхватишь, скрипят над ним под холодным ветром. Ярослав прислоняется спиной к дубу, и, глядя в бесконечную паутину ветвей, почти забывает, за чем пришёл, медленно сползая к земле. От трав, кореньев и мха сумка пропитывается грязью и странным, непередаваемым запахом обители, из которой вьются корни страдающей родины.       Ярослав прикрывает глаза.       Его жизнь – чайная. Чайники – его боги. Травы, ароматные и дурманящие, ангелы-проводники.       Но есть искушение отдаться другому…       Чёрные глаза, кажется, вновь касаются его, и Ярослав, потеряв небо и землю, испуганно вздыхает, схватившись за горсть сырой земли.       Ч-чёрт…       Всё дело в этом чувстве. Словно поле, где никого нет, цветущее таинственной мертвенной травой. Ярослав знает – нельзя. Нельзя, потому что «противно»: природе, людям. В первую очередь им, конечно же. Почему это поле отличается? Тем ли самым, что «запрещено»? «Запрещено», но почему?       Почему в бытности нет ничего противнее незнакомого? Того, что отвергается по одному лишь запаху, виду, по одному лишь имени… не пробуя, ты уже знаешь, что оное мерзко. Но Ярослав же, не пробуя, знает, что «оное» до сумасшествия важно…       Он бредёт вдоль деревьев, царапает ладони о дубовые, берёзовые и тополиные стволы. На сапогах остаются бурые мёртвые листья прошлогодней осени. Ярослав словно изъят из могилы. В его мыслях – сплошные «да» и «если». Сплошные «а может», которым стоило бы прекратить существовать.       Николай, учившийся с его старшим братом, в жизни ощущается как взрыв.       Взрыв!       Ярослав резко останавливается. Прижимается виском к серому стволу – не то берёза, не то тополь, не вглядевшись не поймёшь. Слушает. Гул раздаётся вдалеке. Стаи птиц, сорвавшись с деревьев, бросаются в разные стороны, множеством чёрных клякс расплескавшись по небу. Ярослав задыхается от нагрянувшей вдруг мысли, вошедшей острым концом в непослушное сознание; нос закладывает запахами гари… пороха… серы…       Бомба разрывается опасно близко. Он видит только дымное пятно и слышит, как скрипят падающие деревья. Не успевая понять, чувствует ещё одну! Земля под ногами дрожит, лес рушится. Взрывы рядом.       Рядом!       Ярослав падает на землю. Звон в ушах. Гари слишком много.       Тополь-берёза скрипит над головой. Мягкий мох словно смертный настил.       Но ещё одна! Немного дальше.       В моменте, когда взрыв раздаётся словно над головой, Ярослав понимает, что это не закончится. Словно лес бомбят из-за него, и пока он жив, не сдадутся.       Абсурдно, конечно. Что им до жалкого владельца дурацкой чайной…       Глаза с собой нет. Ярослава парализует. Он лежит, прямо как на той мостовой, и всё зажимает уши холодными руками.       Грохот раздаётся по всему лесу, то близко, то далеко. Деревья падают. Может, быть погребённым под ними лучше, чем разорванным снарядами? Как это ощущается?       Ты – здесь, а твоя рука…       Наблюдать, как война расчленяет тебя?       Ярослава воротит от ужаса. Он поджимает ноги к груди, будто то поможет им остаться на месте.       Страшно.       И в этом страхе он находит заново дурацкую мысль, выбившую почву из-под ног ничуть не хуже снаряда.       Что, если…       Он не сразу понимает, что вокруг всё стихло.       Что если теперь, когда всё оборвётся в неясный час – через половину века или завтра – уже не важно, что естественно, а что нет?       Разбитая земля, пестрящая кратерами, словно рваными ранами, кажется чужой теперь. Ярослав не узнаёт любимый лес и с трудом находит дорогу обратно, не в силах унять лихорадочной дрожи. Где-то там он теряет пистолет. Из сумки следом вываливается пара мешочков, а он и не замечает.       Ноги едва держат, когда, выйдя на просёлочную дорогу, он видит перед собой открытое поле и треугольники деревянных крыш с выступами резных лошадиных фигур.       Ярослав никогда в жизни не бежал так быстро – не зная, от чего, и не догадываясь, к чему.

7.

      Феодосий в подвале. На сгорбленные плечи накинут прохудившийся тулуп. Он подкидывает в печку поленья. Те ворчливо трещат, пока оранжевое пламя растекается по комнате, и ласкает морщинистое смуглое лицо.       — Достань газеты, — просит Ярослав непослушным голосом, после того, как смотрит на верного слугу минуту или, быть может, больше.       Грузная фигура поднимается. Человек, ростом чуть ли не больше двух метров, ходит по подвалу сгорбившись и даже так едва не касается макушкой потолка. Ярослав спускается по лестнице, таща безвольно висящую сумку. Пахнет от неё землёй живой и новой, разодранной на части.       Ярославу нравится двойственность собственной жизни, и он не знает, стоит ли эта жизнь теперь столько, сколько раньше.       На расстеленных у печи газетах Ярослав раскладывает сушиться травы и мох, коренья и первые цветы. Феодосий сидит в стороне на полу, уставившись пустыми глазами вперёд. Мозолистые руки – руки дикаря и раба – перебирают складки потасканной рубахи. Чужой одежды чужой страны.       Печь трещит. Поленьев ещё много.       Ярослав тоже опускается на пол, прислоняется виском к табуретке с резными ножками. Спрашивает – в очередной раз – как на самом деле Феодосия зовут. Тот делает несколько жестов пальцами.       Впервые за жизнь Ярославу противно, что он не понимает ни единого.       — Слушай, — говорит, наблюдая за языками своевольного пламени. — Достань гармонь. Помнишь же?       В подвале ни окошка – всё заделано. Феодосий роется в пыльном шкафу. Ярослав ведёт пальцем по сухим губам и, тяжело вздохнув, прикрывает глаза. Позади слышится жалобный звук – слуга случайно роняет гармонь и подхватывает у самого пола.       Расположившись у огня, смотрит карими глазами, ожидая приказа.       Ярославу хочется, чтобы тот начал что-то своё, от самой души. Но «своего» нет. Известные Феодосию – или человеку иного имени – мотивы… это мотивы чуждые, рабские. Такие же, как земля, как одежда, как язык…       И, к сожалению, музыка.       Ярослав, всё ещё грязный с дороги, с налипшими на сапоги листьями, поднимается. Обогревшись у огня, идёт к замершему у стены фортепиано – за слоями пыли и не разберёшь, какого цвета то было изначально.       Клавиши гремят на весь подвал. Ярослав сглатывает. Где-то были ключи… может, подтянуть струны?       Он открывает внутреннюю крышку – оттуда на него дышит само небытие, от пыли тянет чихать и кашлять.       Отходит в сторону.       — Пробуем? — спрашивает Феодосия, зная, что пока попытается настроить – всякое желание предаться забытью пропадёт.       Феодосий жмёт плечами. У гармони ведь тоже, наверное, строй расшатан.       Кто знает, что с ней было в эти годы.       Двинув табуретку к фортепиано с громким стуком, Ярослав садится, скинув пальто. Достаёт носовой платок и проводит небрежно по клавишам, продолжающим галдеть наперебой, пока пыль серыми клубами падает на пол. Бросив платок туда же, Ярослав наконец-то касается инструмента всеми пальцами. Вспоминает маму... и бабушку с её очаровательной придурью.       — Так звучит лишь попытка быть, — уверенно и небрежно бросает она, раскачиваясь на качелях в саду. — Что мы о себе возомнили через это бряцканье?       Мама, одержимая клавишной музыкой, подолгу не разговаривает с ней после подобных высказываний, а бабушка, глядя на её надувшееся розовое лицо, только смеётся. Громко. Резко. Смеётся, зная, что та – домашняя, в сущности, дама – не слышала и малой доли мира, а она, старая путешественница с золотым карманом, – да, и тысячу раз да.       Кажется, воспоминания будят чайники. Их шёпот доносится из-за стеклянных дверец шкафа, проникает в люк через щели. Ярослав сглатывает. Его жизнь всё ещё пытается срастись после бомб…       А может, одной конкретной.       — Начинай, — бросает он через плечо Феодосию.       Тому не нужно говорить дважды.       Расстроенный лад знакомой мелодии врывается, грянув везде – от горячей печки до придвинутой к углу широкой кровати. Мотив из солдатских, что-то, что Ярослав мог бы услышать, выйди он за пределы чайной, леса и размародёренных кварталов.       Музыка хватает за запястья. Ярослав подчиняется, играет. Так же разлажено, но от того и совершенно – потому что в сущности бабушка была права: что они возомнили о себе?       И как пальцы бегут по пыльным клавишам, так же бодро хочется бежать самому. Отправляться в путь, собирать свою жизнь, свои чайники.       Но в этом поиске необходимо отвергнуть наследие.       Ярослав хочет ощутить пламя разгорающегося несогласия, но вместо этого находит лишь скорбь. Ему стыдно и одновременно всё равно, а музыка льётся и льётся, навстречу ей выходят боль, обида, и даже вечные вопросы «почему?».       Сквозь какофонию неправильных нот он слышит шаги. Вспоминает – забыл запереть двери. И кто бы то ни был, он вдруг осознаёт – не важно. Не найдя инструмента, он позволит незваному гостю взять кастрюли и половники, перевернуть чайную вверх дном и сыграть на разбитых чашках.       Лишь бы всё сводилось только к музыке. К воспоминанию о несбывшемся будущем, к побегу. Потому что, если музыка остановится… придётся выбирать, а выбор – это поступок.       Люк подвала открывается. Отблеск недогоревших свечей вступает в бой с тёплой, пропитавшейся новой симфонией печью.       Феодосий останавливается. Ярослав продолжает бить по клавишам, всё сильнее и сильнее, так, будто усердием своим хочет свернуть суставы.       — Ярослав Евгеньевич?!       Будь то партизанский отряд – не остановился бы.       Будь то соседка, не подававшая признаков жизни с месяц – тоже.       Будь то всего лишь гость, один из тех, что уже приходили, или новый…       Но, конечно же, то был Николай.       Ярослав останавливается, обратив бледное лицо к грузной фигуре, замершей на лестнице со свечой в руке.       — Опоздал к музыкальному салону? — весело спрашивает Николай и смотрит на Феодосия очень долго и внимательно, как и тот на него. — Что за представитель южной расы тут у вас?       — Вас не касается, — Ярослав громко хлопает крышкой, так, что последний музыкальный вой раздаётся не только по погребу, но и по всей чайной, до второго этажа и даже выше.       — Pardon, не хотел оскорбить. Я вообще-то, по делу заглянул, а…       — Прекрасно. Как раз о вас думал.       Ярослав поднимается, опрокинув табуретку. Кивает Феодосию, уже готовому нападать:       — Закончи с травами. Пока не позову – не выходи.       Феодосий подчиняется.       И Ярослав спрашивает себя, вдруг, почему…       Почему тот не убивает его до сих пор в обмен на свободу? Почему продолжает торчать в этой обречённой чайной, рубить дрова и подметать полы?       Почему?

* * *

      Гость ждёт его, сидя в зелёном бархатном кресле, снявший шинель. На нём всё то же неестественно штатское: костюм. Костюм, сидящий впритык.       — Где вы умудрились перемазаться?       Ярослав ведёт пальцами по щеке – та необычно сухая. Понимает, что и правда...       — Гулял.       — Вот как?       — Чаю вам? Развлечений?       Николай снисходительно хмыкает:       — Развлечений?       В чайной становится слишком темно, полумрак проникает в каждый угол. Ярославу нечем дышать. После пыльного подвала, после какофонии ненастроенных нот, ему всё чудится нелепым. Стены. Паркет. Начищенные столы и бархат зелёных кресел. Дрожащей рукой он берёт спички, бережно подносит пламя к свечам на стойке. Мягкий свет на время прогоняет тревоги.       Отсветы блестят на лакированной винтовой лестнице, отражаются от стекла витрины и шкафа... зловещие тени мечутся по широкому лицу Николая. Путаются в чёрных густых волосах, спадают на усы и едва касаются выжидающей улыбки. Гость наблюдает, подперев пальцами щёку. Ярослав больше не задаётся вопросом, отчего в чёрных глазах так пусто.       Он берёт одну из свечей и подносит ближе к Николаю, прогоняя тени, прогоняя улыбку:       — Я вам ни капли не верю, — произносит, будто отвечая на сказанное.       — Это же хорошо? — разводит тот руками, вскинув брови: — Le temps dicte la foi, не так ли?       — Положим, что так. А что с Александрой?       Николай откидывается назад, глядя на него из-под полуприкрытых век:       — Ответ сами знаете.       Ярослав не напирает, пусть и хочет услышать ясно. Отступает назад, за стойку. Ставит подсвечник на самый край, будто хочет, чтобы неведомые силы этого мира сожгли его жизнь дотла. Разом, без возможности повернуть обратно.       Всё, что должно продолжаться, заканчивается. Смерть дышит ему в спину, а он всё держится за давно ушедшее, будто ничего не изменилось.       — Где вы были так долго? — спрашивает, отвернувшись к стеклянному шкафу и пытаясь перебить непрошенные мысли.       Как на зло чайники ничего не нашёптывали и выглядели как обычная старая посуда, которой в городе тысячи.       — Скучали?       Ярослав невольно улыбается, переведя взгляд на резные ручки закрытых ящиков.       — Не стоит так смущаться, это лишнее, — Николай легко смеётся, пока Ярослав цепляется пальцами за стойку позади себя.       Тепло свечного пламени опасно близко. Хочется вляпаться в него рукавом, как бы нарочно и как бы намеренно.       — Откуда знаете?       — Вижу.       Ярослав коротко смотрит в сторону полки, где за глиняными ступками оставил глаз. Снова. Тело кажется таким мягким. От кончиков пальцев до шеи бежит волна трепета. На неясном порыве он тянется к воротнику рубашки, будто та его душит.       — О, вы и в искусстве соблазнения сильны.       — Вам бы поребячиться только, — бросает за плечо.       Николай сидит неподвижно. Ярослав успевает поймать момент: когда пустота вновь отступает перед человечным. Будто читая мысли, Николай медленно произносит, смакуя слова:       — Вовсе нет. Это интересно – я могу наблюдать вас с двух сторон одновременно.       — И как оно вам? Удовлетворяет любопытство?       Николай, прихватив зубами мизинец, качает головой. Ярослав ощущает себя плотью и кровью, и впервые жаждет отвести всё прочее в сторону.       — Наблюдения мало, — признаёт, наконец, гость, в какой-то мере «невинно».       — Да неужели…       — Мы играем с вами в «не скажи сути» партию вот уже который день, и, буду откровенен, мне это надоело.       Хочется стать свидетелем этой перемены – когда из одних глаз Николай бросается в другие, но Ярослав отворачивается, смутившись не то себя, не то самой сути «видения». Поняв, как тот путешествует между глазами, он никогда не сможет больше смотреть на жизнь по-прежнему.       Будто самой жизни после этого быть не должно. Лишь плоть и кровь. Ярость и…       — Я вижу вас насквозь.       Слова должны звучать колко, но Ярослав принимает их так близко к сердцу, как ни единые до этого. Он снова косится на полку, где в тени лежит «третий» глаз, и задаётся вопросом: сколько их всего, этих глаз «извне»?       Отняв руку от ворота рубашки, наблюдает Николая через отражение в двери чайного шкафа. В двоякой реальности позади – зелёное кресло. Впереди – бабушкин почерк, и чайник, тот самый, первый, в котором Ярослав варил для него, ещё не зная, как близко окажутся и шинель в следах крови, и чёрные глаза, и крепкие плечи...       Он сглатывает. Поднимает голову, продолжая цепляться за блёклый образ на чистом стекле:       — Вы имеете ввиду именно то, что говорите?       — Да.       Ясность собственной уязвимости кружит голову.       — Я могу сказать какого цвета ваши внутренности, — беспечно продолжает Николай, и добавляет куда тише и глубже: — А ещё – чего вы действительно хотите. Интересно?       Это конец.       Но это и начало.       — Нет.       Николай не успевает удивиться ответу, ведь Ярослав разбивает и свои, и его сомнения, вслед за «нет» добавляя:       — Лучше покажите.       Призрак в зеркале наблюдает за ним очарованно. Ярослав расправляет плечи навстречу собственной смелости:       — Чего я, по-вашему, хочу?       Быть античной статуей, навсегда оставшейся в мгновении несбывшегося мифа. Быть картиной, заточённой в золотой раме, быть придурью и прихотью, и всё это – здесь, в одночасье. Он хочет пасть и возвысится, сказать себе «да», прежде чем прозвучит вечно скорое «нет».       Скрипит бархатное кресло. Ярослав видит тень движения, но предпочитает закрыть глаза – каждый жест, каждый вдох Николаю заметен, и чувство, что прятаться бесполезно, становится полноценной частью распалённого разума.       Николай ведёт ладонью от лопаток до изгиба шеи, и за этим невозможно не потянуться, в надежде и страхе получить больше.       — Как же вы должны пахнуть? — томно спрашивает совсем рядом с ухом, от чего тело бьёт, как ударом: — Я всё думал об этом… невнятными чаями? Металлом? Воском?       Ярослав смотрит вперёд, тихо дыша приоткрытым ртом – там, в стекле чайного шкафа, он видит едва различимый силуэт необъятной тени, нависшей над ним.       — Нет, — мужские губы касаются его кожи под самым ухом, оставляя на ней и шёпот, и первое мгновение забытья. — От вас несёт гнилыми листьями, порохом, потом...       — Вас это разочаровывает? — Ярослав ещё в силах говорить.       — Вовсе нет.       — Тогда к чему вы?..       Николай обхватывает его поясницу. Через рубашку тепло чужих ладоней кажется приглушённым.       — К тому, что всё в вас очаровательно, Ярослав Евгеньевич, в той мере, в которой и должно быть.       Обернувшись, Ярослав едва ли не касается кончиком носа щетинистой щеки. В синих глазах плещется жадность до давно желанного. Слышно, как трещат дрова в печках, словно отовсюду. Плавится свечной воск. Николай тяжело дышит, а дыхание Ярослава пляшет бок о бок с его, вторя дрожащим от пламени теням.       — Вам доводилось бывать с мужчиной?       Ярослав отрицательно качает головой.       — Удивили, — Николай, коснувшись пальцами его подбородка, ведёт рукой ниже – по шее к рвано вздымающейся груди. — Вы довольно уверены.       — Правда?       — Да. Кажется, упади хоть солнце на землю, а вы-таки сохраните лицо.       — Страхи бесполезны.       — Однако, смерти вы побаиваетесь.       Ярослав молчит. Слова о мире ином его сейчас не заботят.       — О чём так старательно думаете? — Николай усмехается и, кусая губы под густыми усами, сжимает рубашку Ярослава в кулак там, где ещё немного и начнётся пояс брюк. Эта нежданная грубость как капля на раскалённые угли.       Необратимость запретного манит. Затекает спина. Ярослав недовольно морщится, пробуя выплыть из неудобной «в-пол-оборота» позы.       — Так о чём же? — повторяет Николай, сминая ткань с большей силой.       — Вас с такими усами, должно быть, целовать трудно...       Николай цепляется свободной рукой за край стойки и велит, тихо и жарко:       — Пробуйте. Весь ваш.       Ярослав не верит.       Но пробует.       Он выглядит, возможно, слишком серьёзным, когда неловко обхватывает ладонями широкое лицо и подаётся вперёд. Между ними всё ещё стойка. Рядом блестит начищенным стеклом витрина, отражая Николаев профиль, а после и профиль Ярослава, девственно прижавшегося к его губам.       Мгновение рушится быстро. Николай не даёт войти во вкус – тут же напирает, целует яростно и жадно, так, что слабеют вспотевшие пальцы, цеплявшиеся за его щёки. Он хватает Ярослава за плечи. Под мужскими ладонями кожа горит, как никогда раньше. Ярослав и не сопротивляется, когда Николай, пользуясь всей своей силой, тянет его на себя, помогая забраться на стойку, прильнуть коленями к отполированному дереву.       Теперь Ярослав даже выше. И Николай, одно сплошное желание, ласкает языком его шею, заставляет выгнуться навстречу широкой груди.       — Подождите, — срываясь на шёпот, бросает Ярослав, запрокинув голову под напором умелых ласк. — Мне бы умыться…       — Вот уж нет, — грубо и резко.       — Сами говорили, что я испачкан весь.       — И что с того?       — Ну…       Вторя своей решимости, Николай размашисто проводит языком по щеке с засохшими следами сотрясённой взрывами земли. Ярослава тянет сладкой судорогой, и он пробует сомкнуть бёдра, но Николай, вклинившись меж его колен, упиравшихся в дерево стойки, только раздвигает их шире.       Грядёт нечто похотливое, и Ярослав вспоминает…       — Дверь!       Он отталкивает Николая и мчит к ней, дрожащими руками берёт ключ, который носит у груди вместо креста. Поворачивает в скважине. Снаружи тихо. Ярослав прислушивается, прислонившись к холодному дереву виском. Воспалившееся сознание рисует картины возможного...       — Так боитесь быть застигнуты врасплох? — хмыкает Николай позади.       Ярослав не успевает повернуться, ощутив, как вся тяжесть мужского желания наваливается на него со спины. Николай прижимается вплотную, шаря руками вдоль его тела, не заботясь уже ни приличиями, ни прелюдиями.       — Что, если ваш дикарь ослушается и решит подняться? — шепчет, будто дьявол, на ухо.       — Прекратите…       — Может тоже вас пожелает, как и я? Он ведь вам верен, словно псина…       — Хватит!       Ярослав бьёт локтем Николаю в живот, но тот лишь сдавленно смеётся. Рокот смеха его отдаётся вибрацией в тело.       — Ладно, будет вам, всего лишь шутки, — будто извиняясь, Николай с необычной для последних минут нежностью целует Ярослава в шею, а после ещё и ещё, пока тот совсем не млеет, царапая дверь ногтями. — Говорите, где ваша постель?       «Там» – неопределённо ведёт головой, взгляд затуманен. Николай видит лестницу, и всё понимает.       Скрип знакомых ступеней. Ярослав закрывает глаза. Николай несёт его уверенно, руки даже не дрожат под человеческим весом.       Их в безмолвии встречают стол под тяжестью бумаг, книжные шкафы, весёлая от треска дров печь… Николай бросает его на постель, и пружины скрипят под вспотевшей спиной. Шуршит покрывало. Гость скидывает пиджак, пока Ярослав, приподнявшись на локтях, смотрит на него из-под дрогнувших ресниц.       Следом за пиджаком идёт и рубашка.       Весь мир сводится до движения обнажившихся мышц. Николай расправляет плечи, красуясь перед ним. Оставшись в одних брюках и исподнем, он окружён ореолом оранжевого света и кажется подобным греческому богу, явившемуся искушать смертную…       Вот уж и впрямь Ярослав теперь будто статуя, ведь не в силах двинуться с места.       — Весь ваш, — напоминает Николай почему-то и, шагнув ближе, опускается на колени перед постелью. — Или боитесь? Передумали?       Ярослав, потерявший дар речи, в силах только помотать головой, в надежде, что слова, едва не сорвавшиеся с приоткрытых губ, Николаю не нужны вовсе.       И впрямь, не нужны.       Любовник стягивает с него брюки. Ярослав, очнувшись, нервно расстёгивает рубашку, плавясь от жара грязных мыслей, бегущих вперёд. Вскоре он остаётся полностью нагим перед другим мужчиной, и чужие прикосновения кажутся поначалу аккуратными, едва ощутимыми, но вскоре Николай перестаёт играться и водит ладонями размашисто, довольно, удовлетворённый тем, что видит. Сжимает так, что кожа краснеет. Касается коленей и ведёт пальцами меж волос на бёдрах, подчёркивая, что всё происходит не как с женщиной. Девичьему здесь не осталось места, хотя Ярослав, невольно отдавая Николаю право вести, поддаётся и грешит этой дурацкой игрой – кто владеет, а кто овладеваем.       — У вас больше веснушек, чем я предполагал, — Николай, беспрестанно улыбаясь, изучает тело Ярослава и прикосновением, и взглядом: — Хорошо сложены.       — Спасибо?       Ярослав, разморенный ласками, смущается, что его возбуждение заметно невооружённым глазом.       И стоит только устыдиться, как Николай, коротко заглянув в синие глаза, касается его естества, ведёт широкой ладонью на пробу. Ярослав, весь поджавшись, следит неотрывно, сам не заметив, как прикусил губу. Нежданного любовника это только веселит.       — Не пугайтесь, — усмехается он и, склонившись ниже, продолжает небрежно оглаживать его. — Что мне разрешено? Есть ли грани?       — Я понятия не имею, что вы собрались делать, — сбивчиво произносит Ярослав, устроившись удобнее и невольно потеревшись членом о его ладонь. — Если это в пределах разумного…       — Что для вас разумно?       Ярослав тяжело выдыхает, заметно краснея.       — Если вы языком думали, то…       Не выдержав, он прикрывает лицо ладонью.       — Говорил же, — громко смеясь, выдаёт Николай и, похотливо глядя из-под густых бровей, бесстыдно и уверенно проводит по всей длине языком. — Вы очень развратны.       Ярослав цепляется за покрывало. Тело не слушается, вздрагивают бёдра. Хочется толкнуть Николая ногой, но он терпит, и через мгновение, когда гость обхватывает его член ртом, он уже не в силах разогнуть колено. Упираясь ступнёй в крепкое плечо, сдавленно дышит, запрокинув голову, потому что Николай всё умеет, знает точно, как… От горячих ласк теряются грани разумного. Ярослав зарывается одной рукой Николаю в волосы, словно просит не прекращать. Со слюной на члене остаются и все озвученные остроты. Ярослав доходит до предела, не успев даже вскрикнуть…       Николай довольно усмехается. В уголке его рта поблёскивает скопившееся семя.       — Вот оно, — шепчет Ярослав, обездвиженный удовольствием, и прислоняется виском к спинке постели. — Вот оно… как…       — Довольны?       Только кивает.       После говорит, не принимая возражений и, не заботясь одеждой, спускается по винтовой лестнице, отходя от тёплой печи. Липкий от пота и слабый от исступления, справляется с нагревом воды. Долгое время, что он купается в двух тазах, дарит возможность подумать. Однако в голове пусто так, что хорошо – и, ведя мочалкой по бедру, Ярослав вдруг понимает, что ждёт большего.       Он становится пленником фантазий, ещё даже не вернувшись в комнату, а по возвращении – будто всего, что было, мало – находит на своей постели уже полностью обнажённого Николая с книгой в мускулистых руках.       — У вас отличная библиотека, хочу сказать.       — А вы способны читать сейчас? — вскинув бровь, произносит Ярослав, утомившийся долгим мытьём.       — Чем-то надо коротать время, — Николай, захлопнув книгу, бросает её на тумбочку и, перевернувшись набок, смотрит в упор: — Самоудовлетворяться сегодня не в моих планах.       — Да неужели?       — И не в ваших, я погляжу, тоже. Признаю, умытым вы ещё краше. Вас хочется целиком и полностью.       — «Весь ваш» и всё такое…       — Аккуратней. Пока я ещё довольно сдержан, — Николай, пригладив усы, пожимает плечами: — Но чем дольше вы томите, тем меньше терпения. Давайте, падайте ко мне в руки!       Ярослав, невольно улыбаясь от присущей Николаю саркастичности, повинуется. Скинув скользящую по телу простынь на ковёр, подходит к кровати, сменив роль – ранее, спиной к печи здесь стоял Николай.       Ложится рядом, в своей наготе ощущая лишь умиротворение.       Николай ведёт рукой вдоль его тела, к колену от плеча, и ненадолго, совсем ненавязчиво задерживается на ягодицах. Ярослав улыбается, смаргивая смущение. Желание то приносит, будто прибоем, то отводит обратно... и в такие секунды хочется «знать», потому он вдруг нарушает тишину неторопливых вопрошающих ласк:       — Так и не расскажите, что у вас с моим братом было?       Николай недовольно хмурится. Сжимает грубо бедро Ярослава, но тот добавляет:       — Не хотите отвечать – не настаиваю.       — Были влюблены в одну… девицу.       — «Девицу»? — Ярослав в удивлении отстраняется.       — Не делайте такое лицо, — Николай лукаво щурится. — Мне все милы по-своему. Жизнь слишком коротка, чтобы выбирать.       Ярослав не хочет соглашаться, но, возбуждённый от того, что Николай ведёт пальцем меж его ягодиц, сдаётся и молчит. И этот кивок оставляет позади вопросы с ответами, потому что гостю наскучивает невинный обмен поглаживаниями, и он, прижав Ярослава ближе, накрывает его губы в требовательном поцелуе.       Смущение тает, когда всё случается – так это понял Ярослав, убедившись, что «истинно». В короткие моменты, когда он поддавался любопытству и пробовал себя с девушками, всё случалось почти так же. Сначала – смятение, после – равнодушие. Теперь? Смятение, а после… желание. И тело, и мысль – всё тянется к неизведанному. Это то, что правдиво. То, чего не хватало. Он, Ярослав, был извращён по своей природе, и больше себя не боялся.       Николаевы объятия низводят и возносят его до ощущений, которые он не надеялся испытать. Ярослав в них вязнет. Сам не успевает заметить, как оказывается лежащим на мужчине, прикасается бедром к чужой возбуждённой плоти, продолжая тягучий до бесконечности поцелуй. Он в шаге от содомии и знает это, чувствуя, как крепкая рука ласкает его, водит от поясницы меж ягодиц к члену и обратно, задерживаясь на плотном конце нетронутых похотью мышц.       — Вы этого хотите? — спрашивает Николай сбито, целуя Ярослава везде, куда падает взгляд.       Сразу ответить не получается. Но никто не удивляется в натопленной печью спальне, когда Ярослав, сам коснувшись члена любовника, говорит, едва ли не строго:       — Да, этого. И да, хочу.       — Прекрасно… дьявол, как горят ваши глаза.       — Звучит жутко, — Ярослав, бесстыдно севши на бёдрах Николая, поясняет: — Учитывая, что я о вас знаю.       Николай гортанно смеётся и, крепко обхватив Ярослава за пояс, подтягивает чуть ближе к животу, заставляя едва ли не сесть на возбуждённый член, но хозяин чайной сопротивляется, оставшись на том месте, которое сам выбрал – плотные, мускулистые, не очень удобные мужские бёдра.       — Вы про «глаз»? Их всего пять, — поясняет Николай немного погодя. — Пять глаз извне, плюс два моих собственных. И не переживайте, пусть ваши остаются там, где есть. Я с вами не из-за них.       — Теперь я думаю об этом немного больше, чем до этого, — хмыкает Ярослав, заправляя в кои-то веки не прилизанную гелем прядь за ухо.       — Хотя, — Николай немного погодя улыбается коротко: — Лукавлю. Без этих синих глаз я бы вас не узнал.       Ярослав решает смолчать, к тому же, слегка поёрзав на мужских бёдрах, понимает, что дальше только больше, и позволяет Николаю, воспользовавшемуся заминкой, подмять себя. Липкое от пота тело едва касается тёплой простыни, но Николай, отстранившись и поднявшись на коленях, велит, махнув рукой:       — На четвереньки и поворачивайтесь.       Это должно быть обжигающе стыдно, но Ярослав удивляется, с какой лёгкостью исполняет приказ. Он не уверен чуть больше, чем может показать, и, ощущая коленями складки смявшейся простыни, понимает, что смотрится теперь так, как ни перед кем больше – обнажённым, открытым, развязным.       Николай позади тяжело выдыхает. Ярослав смотрит на него через плечо. Поймав чёрный взгляд, выгибается в пояснице, испробовав роль не только соблазнённого, но и соблазнителя.       Работает. Николай в нервной спешке шарит по пиджачным карманам. Ярослав не знает, как, но не дрожит, несмотря на волнение – ждёт. Уже не важно. Всё, чего хочется, это края. Волны желания, бьющие в голову, размывают плотины давно выстроенных границ, а без них до безумия проще.       — Как вы относитесь к грязным словам? — спрашивает Николай вдруг, и Ярослав чувствует его руку, крепко сжавшую и оттянувшую одну из ягодиц.       — Никак, — равнодушно бросает, поджав сухие губы. — Мне их не говорили.       — Значит, я могу называть вещи своими именами?       — Если вы так об этом думаете…       — Они способны распалить ещё больше, — усмехнувшись, заверяет Николай, пока его свободные пальцы медленно оглаживают кожу вокруг входа. — Вы никогда не пробовали себя…?       — Нет.       — Однако… впрочем, заводит ещё больше.       — Кто бы сомневался.       — Знаете, что это?       Ярослав поворачивает голову, чтобы увидеть.       — Какая-то мазь?       — Верно, — Николай смотрит на него с нескрываемым вожделением. — Особая мазь. Наносишь на кожу, а той становится всё теплее… пока не начинает слегка жечь, но не болезненно, разумеется.       — И зачем вы такое с собой носите?       — Сейчас узнаете.       Невыносимое ожидание, растянутое мгновение, за которое Ярослав успевает усомниться в себе и вновь принять происходящее. Лёгкое касание, сначала сухого, а потом приятно влажного, липкого пальца. Ярослав замирает. Кожу вокруг входа начинает слегка печь, и под это выбивающее дух ощущение в него толкается палец.       Содомия. Это странное чувство. Уже через пару мгновений и стенки внутри жжёт. Николай движет пальцем словно штопором, вводя всё глубже, а следом, не найдя препятствия, не без труда добавляет второй.       Пытка на грани стыда и лёгкого страха.       — Ещё немного на кончики пальцев, — сопровождая слова действиями – от чего плоть горит ещё ярче – Николай вводит пальцы всё с большим напором: — С радостью влил бы в вас всё, но в моих планах пользоваться вами всю ночь.       — Вас на это хватит?       — Сомневаетесь?       Вряд ли. Выдохи, срывающиеся с губ, кажутся очаровательно грязными.       — Ну же, подвигайтесь на моих пальцах сами, — звучит томно и низко. — Не всё же мне соблазнять вас – соблазните и вы меня, заставьте овладеть вами.       Быть застывшей целью – легко, наблюдать за происходящим извне, повиноваться. Но самому сделать «нечто» – вот истинный шаг. Ярослав, ткнувшись лбом в сжатый кулак, сглатывает и, неловко двинув бёдрами, повинуется. Это кажется таким неестественным, что пробирает мурашками всё тело, и тяжесть, с которой он опускается на чужие пальцы, рвёт стон с губ уже у обоих.       Ближе и дальше… Всё словно гроза! Терпимая боль от первого проникновения. Особая мазь, от которой всё горит внутри. Касание третьего пальца, натянувшего его ещё сильнее – и Ярослав кончает на простынь, чувствуя, как побуждаемый похотливыми словами стыд становится сильнее после высшей минуты наслаждения.       Минуты, подобной молнии.       Николай вынимает пальцы и, небрежно шлёпнув его по ягодице, велит:       — Подымайтесь. Держите зад ровно. Всё только начинается.       Хочется придержать его, но на слова нужны силы, а сил нет – в ушах звенит, глаза мутнеют. По телу растекается «ничего», усталость сродни бессилию. Ярослав чувствует, как пульсирует растревоженное кольцо мышц, а после – липкое, мокрое прикосновение, от которого сердце прыгает к горлу. Николай напирает, не медля. Охнув, Ярослав цепляется за простыни, пока внутрь него толкается естество мужчины, по размеру значительно превосходящее его собственное.       Всё горит! И метафорически, и напрямую… в этой мази купается жаркое и мучительное желание. Ярослав выгибается, надеясь, что так скрасит дискомфорт, но Николай, грубо придавив его поясницу, входит до конца. Мир сводится до одного ощущения. И не ясно, жжёт от боли или от свойств мази, которой вымазан весь член, погружённый в него…       — Как вам? — кажется, что даже голос Николая способен прикасаться, и Ярослава от того размывает ещё сильней. — Должен признать, натягивать вас приятнее, чем пить чаи.       — Звучите глупо, — сказать, наконец, получается.       — Языком говорите одно, а телом – другое, — смеётся Николай, поглаживая его ягодицы. — Ни один мужчина ещё не принимал меня так, как вы. Вам так недоставало этого?       — Бросьте дурачиться, — Ярослав слегка раздражается, сумев приподняться – от движений всё внутри сладко тянет, и хочется, вопреки страху и неудобству, начать двигаться самому. — Если не продолжите, я перестану вас чувствовать вообще.       — Вот как? Ни слова больше, раз попросили сами.       Николай медленно отстраняется. Ярослав так возбуждён, что не различает грань между терпимой болью и тем, что должен чувствовать от проникновения в себя. Следом вновь движение – и снова тяжесть, пробирающая до дрожи. Распаляясь в нетерпении, Николай движется всё увереннее, держа Ярослава то за поясницу, то за ягодицы. Тот, кусая губы, прислушивается к себе. Находит, что плавно и почти незаметно обращается в бездумное сладострастное тело...       То толкаясь до упора, то выходя до самого кончика, Николай обладает им, более ни о чём не заботясь. Ему нравится, раздвигая ягодицы в стороны, растягивать и без того открытый членом вход, а после вновь толкаться в него, выбивая из Ярослава едва слышные стыдливые вздохи. Грань с почти болезненной грубостью достаточно тонка, чтобы будоражить фантазию.       Но Ярослав уже не способен мыслить, ему слишком хорошо для этого.       — Как оно? Чувствуете? — на выдохе спрашивает Николай и, потакая жадности, добавляет к члену ещё и большой палец, введя его поверх.       Ярослав, такого не ожидавший, стонет чуть громче нужного.       — Как это пошло, Ярослав Евгеньевич, — дьявольская радость сочится в каждом слове. — Будьте поскромнее, не то дикарь явится заткнуть ваш громкий рот.       Ярослав в нагом порыве поначалу возмущается, но после воспалённое сознание само рисует картину. Представив подле себя двух мужчин, он уже не может спрятаться за стыдом.       Хватает пары резких толчков, чтобы вздрогнуть всем телом и пошатнуться, слабея. Сердце галопом. Николай ещё немного движется в нём, что ощущается будто издалека, а после, резко выйдя, кончает на спину. Ярослав заваливается набок. Дышать тяжело.       Всё заканчивается...       Но, встретив горящие похотью чёрные глаза, он понимает, что его тело помучают ещё долго.

8.

      — Вы злитесь на меня, Ярослав Евгеньевич?       Перо продолжает резво порхать над бумагами.       — Не надо. Говорил всё то не от злорадства, а от похоти…       — Знаю.       — Так почему молчите сейчас?       — Вы… ты, — с языка срывается легко. Ярослав поворачивается, устало опершись рукой о подлокотник кресла. — Ты ждёшь, я что-то скажу?       Морщится и добавляет:       — Сидеть неудобно. Вот и только.       Николай похабно смеётся:       — Ещё долго так будет. L’amant из меня старательный.       — «Старательный», значит?       — Не согласен?       Тоже переходит на «ты».       Ярослав задумчиво улыбается.       На персидском ковре под креслом слегка подран ворс. Когда-то здесь жил вдовий кот, а теперь всё пропиталось стихийно расплескавшимся развратом. Кто знает, веком ранее, это, до сладости запретное, может и происходило уже, вероятно даже в этих стенах? Ярослав думает, что таких пошлых желаний, горячих и безрассудных, наверняка не мало вспыхивало за всю историю. Он не первый и не последний, стыдиться нечего. Николаю, этому «потомку» греческих богов, развалившемуся нагим на постели, точно не до стыда.       — Что за бумаги?       — Счета.       — Ты владеешь этим домом?       — Верно.       — Значит, можешь продать…       Вновь взявший перо Ярослав резко оборачивается:       — Что сделать?       — Продать, — повторяет Николай уверенно и, садясь на постели, лениво одевается, не потрудившись сходить умыться. — Или в твоих планах оставаться здесь, пока город не сравняют с землёй?       Ярослав медленно отстраняет перо, чернильницу, бумаги. Развернувшись всем корпусом в кресле, кладёт руку на потёртую спинку, в надежде, что ему кажется...       Николай, всё ещё румяный, млеющий под теплом отходящей страсти, не останавливается:       — Скоро отбывает мой пароход.       Ярослав прикрывает глаза.       — Ещё дольше мне здесь не продержаться, — хмыкнув, Николай небрежно застёгивает пуговицы рубашки. — Царского агента ищут все.       Приоткрыв губы, Ярослав удивлённо смотрит на любовника. Понимает, что поверить легко. В спальне становится угрожающе тихо. Снаружи что-то происходит – треск досок, церберский вой, пара выстрелов…       И снова ничего.       — Пять глаз, значит, — повторяет Ярослав бездумно, коснувшись большим пальцем зацелованных Николаем губ.       — Сколько бы их ни было, моё поместье разграбят со дня на день, если уже того не сделали, — говорит Николай беспечно. — Долго метаться из уезда в уезд я не смогу, денег много, но они не бесконечны.       Ярослав решает занять себя чем-то. Находит оставленную на полу простынь и укрывается, пока перебирает в шкафу чистые рубашки и брюки. Николай в себе уверен, и говорит, как отрезав:       — Отплытие сегодня вечером. После такой страстной ночи даже не думай сказать, что не поедешь со мной.       Ярослав молча одевается. Утро тёмное, светать начнёт через час-другой, и весна… весна принесла плотские радости, а ещё осознание, что он – вот это да – смертен. И, ведомый соблазнительным предложением, Ярослав не знает, хочет ли жить дальше и с тем, и с другим.       Николай натягивает сапоги и вновь обращается гостем, сокурсником брата, царским агентом – всем, чем угодно, кроме любовника.       — Бери с собой пару чемоданов. Дикаря своего тоже можешь захватить, будет кому нести вещи.       Ярослав продолжает смотреть на него в упор, сложив на груди руки.       — Я буду ждать тебя в белом порту на закате, от города три версты. А там, где всё спокойно, тебе и твоим чайникам точно найдётся, чем заняться. Ну?       Николай подходит ближе, половицы под ним скрипят. Придержав за подбородок, жарко целует, на что Ярослав отвечает вяло, будто во сне. Это обещание. Обещание Николая. Вещь, о которой сложно судить трезво…       Любовник исчезает в предрассветной темноте. Оставляет после себя запах похотливой ночи, боль на истерзанных губах, сомнения. Последнего больше всего.       Ярослав смотрит в просветы меж досками заколоченного окна. Смотрит так долго и недвижимо, что в печке догорают последние поленья, а город накрывает утренней дымкой.       Туман.       Там, в лесу, плывёт белый дым над растерзанной взрывами землёй… Ярослав чувствует себя ею. Растревоженной, взрытой. Прислонившись виском к стене, слушает своё дыхание, а меж тем успевает различить всё яснее стук беспокойного сердца. Слишком тихо для утра после всего, что было.       И Николай, и его касания кажутся вещами выдуманными, чем-то, что вместе с приходом солнца тает. Страсть уносится свежим ветром с заднего двора. Ни следа не остаётся от ночного наваждения.       Позже Ярослав стоит в одном пальто поверх криво застёгнутой рубашки. Зябко. Пряча покрытую синяками шею за высоким воротником, смотрит на зданьице отеля. Ни в одном из окон не видно движения или света. Дом кажется мёртвым.       Он знает, что Николая там нет. И потому, оставив следы пальцев на влажной от росы оградке, возвращается обратно в чайную. Вдыхает запах старого дома, протирает пыльные столешницы по привычке.       Феодосий тих. Ярослав должен бы чувствовать некий стыд перед ним, но вместо этого равнодушен, и в своём равнодушии абсолютно честен.       Стеклянный шкаф манит к себе. Ярослав смотрит на чайники, опершись на стойку. Ещё вчера отсюда начиналось его искушение. С этой самой позы.       Он бросает взгляд на полку.       И обнаруживает, что глаза там нет.

* * *

      Когда-то бабушка, бывшая совсем юной наследницей приличного состояния, сорвалась с места и помчала в путешествия, которые могла себе позволить. Порвала с прошлым, отправилась в неизвестность.       Если бы не она, не было бы на свете ни отца, ни его.       Ярослав понимал это, но для него вся жизнь была заключена не в поиске, да и не в себе самом. Бабушка дала не жизнь, она дала её смысл.       Шкаф кажется светящимся изнутри чем-то незримым, будто дух самого времени, дух настоящего и будущего заперт за натёртыми стеклянными дверцами. Ярослав, сложив руки, стоит посреди чайного зала, опираясь на один из столиков напряжённым бедром. Блики пламени от зажжённых свечей липнут к стенам, и впервые за всё то время, что провёл здесь в некоем отшельничестве, он понимает и находит себя…       Дом.       Жизнь.       Смысл.       То, что жаркому и порывистому Николаю не дано было понять. Настоящий Ярослав не там, где его плоть и кровь. Он там, где чайная.       Феодосий топчется в дверях, накинув тулуп. Выжидающе глядит ему в спину, пока Ярослав, в пиджаке, найденном в закромах, обретает спокойствие, какого давно в себе не замечал. Пламя играет, жадное, непостоянное.       Свеча догорает, оставляя воск, застывший расплывшейся кляксой. Тонким дымом уносит сожаление, а затем – тишина.       И Ярослав решает:       — Закрой двери. Никого не впускай. Держи ружьё наготове. Стреляй в любого, кто попытается вломиться, понял меня?       Феодосий безропотно кивает. В глазах – а, может, то лишь кажется – облегчение. Ярослав же, ощутив, как земля на мгновение уходит из-под ног, вновь стоит на ней твёрдо. Твёрже, чем когда-либо.       В душе навсегда останется восковая клякса прошедшей ночи, но выбор свой он делает без страха.

9.

      Варенья больше нет.       Солнце скрыто облаками.       Ярослав только-только заканчивает вымывать пыль с паркета. Пахнет сиренью и подгоревшим хлебом. Наступает лето. Лето, несущее тяжёлые времена.       Феодосий не возвращается вот уже пару часов.       Кажется печальным, что больше нет того кресла с зелёной бархатной обивкой, ближайшего к стойке, где сидело, закинув ногу на ногу, главное наваждение жизни. Нет, так-то, большинства кресел, как и мягкой софы того же гарнитура. Последнюю Ярослав продал не так давно. На её месте, там, где в паркет впивались ножки, украшенные позолоченными львами, остаются пятна, напоминающие, что жизнь была и могла быть иной. Чайная пустеет.       Растрёпанные волосы падают на лоб непослушными волнами, не стриженные, не уложенные. Внешнее перестаёт иметь значение. Ярослав утопает в бумагах, и за каждый рубль бьётся как никогда. Он всё меньше ест и почти не спит.       Самое главное остаётся неизменным. Стеклянный шкаф. Двадцать один чайник.       В минуты напряжённой тишины, когда он, склонившись над столом, переписывает ничтожный доход и растущий с каждым днём расход средств, по углам комнаты слышится бабушкин смех. Искренний, резкий. Настоящий. Так, будто вся её душа и является этой чайной. Ярослав, зарывшись пальцами в волосы, спрашивает себя...       Это ли действительно то, чем он должен быть? Беспрекословным слугой её яркого, насыщенного прошлого? Он сам не собрал ни единого чайника, не побывал в чужих странах. Он никем не является, кроме проводника между прошлым и настоящим, между памятью и реальностью.       Это так глупо, но достаточно, чтобы свести с ума. Однако просыпаясь утром и спускаясь по винтовой лестнице, обращая синий взгляд к родному шкафу, он забывает всё, что тревожило перед сном.       И так до тех пор, пока Феодосий, застав Ярослава с тряпкой в руках на коленях, не приносит письмо.       Глаз – пытливый, внимательный, знакомый – то, что он достаёт из плотного конверта первым. Следом – бумагу. Открывать не хочется. Но под пристальным наблюдением чёрного зрачка, Ярослав вынужден это сделать.       «Ярослав Евгеньевич, а вы упрямее, чем я подозревал! Впрочем, к лучшему. Верность – то, что и во враге вызывает уважение».       Ярослав улыбается. Почти наяву слышит Николаев голос, неспешно читая строчку за строчкой. Снова на «вы». Граница, шаг назад.       «Всё же не буду скрывать, не обнаружив вас на пристани, я был, мягко говоря, раздосадован. Если бы не отчаянность моего положения, я бы возвратился за вами».       Представив, как Феодосий пускает дробь в лицо Николаю, осмелившемуся вломиться в чайную, Ярослав бледнеет. Отведя письмо от себя, смотрит внимательно на глаз. Тот неустанно обращён к нему. Тягостное осознание… ведь Николай смотрит за ним, ведёт свой взор через тысячи вёрст, но видит это – измождённое, растрёпанное, никчёмное исхудалое тело.       Стыд за несовершенство. Стыд за то, что любовник, в общем-то, был прав – на плаву оставаться долго не выйдет.       «Жизнь мою с трудом назовёшь безопасной, но я могу уверить – в этих краях и ваша будет много дольше и приятнее. Может, даже скучнее, если вы не любитель покоя».       — Вынеси ковры! — кричит Ярослав, перечитывая строки о «жизни».       В ответ – тишина. Увлечённый, он не придаёт тому значения. Слегка сердится на Феодосия за нерасторопность, да и только.       «Посылаю вам один из своих глаз в знак серьёзности моих намерений. Могу не скрывать, что, возможно, прямо сейчас я вас с удовольствием созерцаю, если письмо нашло адресата. Вы уже убедились – я упрям, и просто так ничего не оставлю».       Осторожно взяв глаз, Ярослав поднимает его. Смущённо улыбается. Так странно… Не зная, где и как теперь Николай, он замечает, что на конверте нет ничего в графе об отправителе. Только адрес его чайной. Только мокрые пятна поверх.       «Если я вам неприятен, то можете мне это показать – я увижу. Если же нет…».       — Феодосий! Эй! — устало кричит Ярослав, глядя в проём дверей, ведущих на задний двор. — Куда делся? Ковры!       Тишина.       Сглотнув, Ярослав старается незаметно вытереть уголки заслезившихся от безнадёжности глаз. Он борется с пылью, словно та – злой дух, намеренный стереть всё, что осталось от бабушкиных величия и бесстрашия. Он смотрит на глаз Николая, и спрашивает себя – жалеет ли?       «Я пришлю за вами проверенного человека. Всё закончится быстро».       В ушах звенит.       Он вдруг слышит странный гвалт снаружи. Конский топот, человеческий бег…       Звук приближается. Ярослав, бледнея, бросается к заколоченному окну. В узкие просветы ничего не разглядеть, но гул нарастает. Крики, бой копыт, будто сама смерть рвётся вперёд по улицам. Ярослав, отпрянув, возвращается за стойку, дрожащей рукой сжимая письмо.       «Покажите мне всё, что считаете важным».       Первые удары брёвен обрушиваются на чайную подобно лавине.       Содрогаются стены.       В дверь ломятся, приклады штуцеров бьют по доскам, прятавшим ненадёжные окна. Неразборчивая брань и солдатский свист.       Держа глаз на вспотевшей ладони, Ярослав верит, что всё и вправду закончится быстро.       «Надеюсь, что до встречи».       Смяв письмо, суёт то в печку, где шкворчит в чугуне переваренная каша. Осыпаясь чёрным пеплом, последним мелькает имя – Николай.       Ярослав смотрит в глаз тому, кто почти стал его собственной «чайной».       В одном Николай ошибся. Ярослав только думал, что боялся смерти. На деле, осознавший себя одной из пылинок на чайном шкафу, ничего он уже не страшится.       Под звук срывающихся петель, под хлынувший в потускневший зал чайной свет и солдатский топот, он с размаху бросает глаз в сторону, куда-то во двор, может, к отелю… Свою смерть от штыка, вошедшего под ребро, он не считает достаточно «важным».       Смерть от солдата, которому этой же зимой варил воспоминания о ромашках и вечерних полях. На этом самом ковре, со скопившейся под ним пылью, лежало оружие, оборвавшее ныне его жизнь.       И последнее, что он слышит – звон стекла заветного шкафа. Он касается щекой паркета, словно белой-белой скатерти…       Ведь выбор – это поступок.

— Parce que tout choix est un acte, Ярослав Евгеньевич.