Холодная кровь

Запрос: Кто такой Джеймс Иган? Ответ: Джеймс Иган — генеральный директор ведущей корпорации будущего, безупречно воплощающий идеалы своей семьи и непоколебимую верность великому создателю технологии разделения — Киру Игану. В его руках сосредоточена не только власть над самой передовой и революционной разработкой в истории человечества, но и ответственность за наследие, оставленное великим предком. Как верный последователь, он продолжает путь Кира, неуклонно следуя его видению — пути, который обещает не только трансформацию общества, но и достижение абсолютного человеческого величия. Дети: Хелена Иган. Источник: www.lumonindustries.com       Хелена никогда не знала свою мать. В её памяти не осталось ни тёплых объятий, ни тонкого шлейфа цитрусовых духов, что когда-то были в моде, ни тихой, незамысловатой мелодии, что напевают детям перед сном.       Образ далёкой незнакомки складывался в сознании из скудной совокупности нескольких фотографий и редких едких отцовских фраз — коротких, бесстрастных и лишённых всякой сентиментальности.       А про своего деспотичного отца, для которого она никогда не была достаточно хороша, Хелена знала слишком многое.

Кир дал нам цель, а ты до сих пор не научилась соответствовать.

      Джеймс Иган с удивительной точностью находил в ней изъяны — бесконечный перечень недостатков и каждую мельчайшую слабость, которые, по его мнению, были недопустимой роскошью для Наследницы Идей Великого Кира.       Как будущая правая рука великой корпорации, Хелена не имела права быть хоть в чём-то несовершенной.       Его слова по отношению к ней всегда были тщательно выверены и остры, как швейные иглы, которыми девочку учили зашивать дырки на игрушках с изображением Великого Кира. Эти жестокие фразы одновременно несли в себе всю ненависть мира и в то же время ощущались обезличенными замечаниями на каждый промах. Будто бы Джеймс не удостаивал дочь даже ненавистью — ведь она требовала сил, эмоций, а чувства к собственному отпрыску были излишеством.       Слова проворно проникали в сознание, одно за другим, никогда не забываясь и бесконечно прокручиваясь в мыслях без её воли. Отцовские упреки были каждодневными спутниками Хелены куда бы она не пошла.

Ты носишь имя Иган, но пока оно делает тебе одолжение, а не наоборот.

      Отец никогда не критиковал дочь конструктивно — с целью помочь и направить на путь истинный. Каждый раз это больше походило на издёвку над раздражающим домашним зверьком, от которого избавиться всё никак не предоставлялось возможности.       Для маленькой Хелены каждое отцовское замечание было подобно концу света: как точный, болезненный надрез скальпеля у виска, медленно, круг за кругом, обводящий её голову, а затем переходящий к осознанию, что с неё снимают скальп, не щадя живой ткани. Иган, не ведая пощады, методично разрушал любые мечты и стремления ещё совсем неокрепшей девочки, единственным желанием которой было найти любовь и понимание с его стороны.       Его холодный, расчётливый и безразличный взгляд практически никогда не скользил по её чертам с характерной для родителя нежностью, которую она так жаждала почувствовать. Он воспринимал Хелену не как дочь, а как инструмент, предназначенный для выполнения чёткого, безошибочного плана. Как робота, лишённого права на собственные желания и мечты.       Каждый раз, когда девочка переламывала себя, чтобы угодить ему, отец ненадолго её замечал. В эти редкие проблески милосердия его взгляд становился немного мягче, а слова чуть менее холодными, словно он видел в ней не просто средство достижения цели, но и кого-то, кто действительно старается ради него.       Хелена бесконечно вглядывалась в эти глаза, чей серьёзный взгляд так никогда и не становился по-настоящему тёплым и гадала, чем она заслужила такое отношение. Он всегда оставался разумно довольным, чтобы поощрить, но не перехвалить.       Добрым отца она знала редко, если не сказать, что исключительно в дни торжеств — либо когда компания достигала очередных высот, либо по праздникам, связанными непосредственно с великим и «непостижимым» Киром.       Хелена терпеть не могла Кира.

Когда ты говоришь, мне слышится только шум. Кир не оставил нам места для сомнений, а ты до сих пор сомневаешься.

      В те редкие моменты отцовской благосклонности, когда он позволял ей забыть об унижениях, Хелена была вынуждена слушать о своей важности как неотъемлемой части великого замысла, служащей целям компании.       Понимание того, что для отца она лишь предмет, который можно подставить в нужный момент, пришло к ней слишком поздно.       Это случилось, когда на одном из вечеров, посвящённых реорганизации внутреннего отдела предприятия, он раскрыл долго вынашиваемый им план по подъёму уровня доверия к компании в глазах общественности.       Конечно же, не без участия его любимой и неповторимой на тот краткий миг, дочки.

Люди помнят имя Игана, а не тех, кто бросал на него тень. Сделай из этого выводы.

      В тот день его мозолистая рука аккуратно легла на её хрупкое женское плечо, и он, глядя на дочь с нездоровым, фанатичным энтузиазмом, торжественно произнёс:       — Хелена Иган, наследница Великого Кира, воплощение совершенства компании, путеводный свет, что приведёт каждого к истине нашей великой идеологии. — Отец нервно облизнул губы и его глаза широко распахнулись.— Люди слепы перед истиной Кира, погрязли в своих мелких заботах и не замечают безграничного океана возможностей, который может даровать им технология «Разделения». Они глупы, если не сказать — до абсурда тупы. Но ты, дитя моё, способна это изменить.       В зале почти никого не осталось — вечер близился к концу, и большинство гостей предпочло уйти раньше, прежде чем их начнут деликатно, но настойчиво направлять к выходу.       Отец сжимает её плечо чуть сильнее, чем следовало, и, не позволяя вырваться, уверенно ведёт к панорамному окну.       Не то чтобы Хелена действительно планировала куда-то убегать.       Дочь покорно следует за ним, сосредоточенно следя, чтобы туфли не задели подол длинного платья в пол.       Она долго выбирала между этим — зелёным, с кружевным орнаментом по краям — и другим, синим, с открытой спиной. Почему-то сегодня хотелось выглядеть особенно хорошо.       Когда Джеймс Иган останавливается перед большим, идеально вымытым окном, она поднимает взгляд от туфель вверх и сталкивается с его лицом, находящимся слишком близко.       За его спиной беспорядочно мерцает огнями вечерний город, по улицам спешат люди, поглощённые своими заботами. Небо темнеет, затянутое тяжёлыми тучами, и в воздухе ощущается лёгкое предчувствие чего-то плохого, как тихий нарастающий шёпот перед бурей.       Она слегка заметно приподнимает уголки губ, чуть наклоняя голову вперёд, к отцу, и прикрывает глаза, показывая, что она готова слушать его заявление.       На второе плечо тоже ложится рука.       Хелена на мгновение замирает, а её дыхание прерывается, когда чужие пальцы, с нехарактерной для них мягкостью, начинают скользить по её коже. Внутри что-то напрягается, опасно натягиваясь, как гитарная струна на пределе своих возможностей. Там неприятно холодеет.       — За моей спиной ты видишь сотню слепых и глубоко несчастных людей, которые не понимают, что они теряют, не приходя к нам. — Отец мрачнеет, сводя брови к переносице. Его голос звучит глубоко и очень громко, пока не переходит на возбужденный шёпот. — Ты должна пройти процедуру «Разделения» самостоятельно. В этом твоё истинное предназначение, Хелена. Ты покажешь им свет.

Я не твой отец, Хелена. Я лишь тот, кто должен сделать из тебя то, чем ты обязана быть.

      Хелена ничего не отвечает. Её веки слабо дёргаются, прежде чем приподняться, и она внимательно, из-под лба, уставляется в отцовские глаза.       Сегодня они такие же, как в тысячи проведенных с ним дней до этого. Но смотрят на неё всё-таки чуть теплее, чем обычно.       Его глаза раздражающе серые, без особых отличительных признаков, именно такие, какие в пору было бы назвать посредственными и совершенно ничем не запоминающимися. У них нет потенциала стать красивыми, и единственная их «изюминка» — уродливо выступающий рисунок вен в уголке правого глаза. В них нет ни человеческой осознанности, ни соответствующей возрасту мудрости — лишь слепая уверенность в надиктованных кем-то правилах и собственной подавляющей контролирующей силе.       Каждый раз, когда Хелена видит их, в ней поднимается шторм.       Эти глаза вызывают в ней желание поежиться и стыдливо отвернуться.       Плюнуть, а затем, с выученной вежливой улыбкой, предложить носовой платок.       Вонзить в них оба больших пальца, безжалостно вдавливая глазные яблоки внутрь отцовского черепа, чувствуя, как его тело под ней дергается в беспорядочных судорогах, как конечности бездумно пытаются вырваться, а мышцы напряженно пульсируют от боли. Наслаждаться каждым его неловким дёрганием, каждым всплеском паники и страха, которое можно было бы разглядеть в искривленном от безумного вопля, рту. Смеяться его отчаянным попыткам спасти себя. Этим дрожащим рывкам, наполненным несовершенством и позором, будто бы его тело уже не принадлежит ему, а подчиняется только её жестокой воле.       А затем, сидя на коленях в вязкой луже чужой крови, долго и отчаянно шептать многоступенчатое извинение, раз за разом запинаясь в самом начале.       Голос отца становится всё тише, почти исчезая в звуках начинающегося дождя, а его лицо останавливается в миллиметре от её: — Ты — будущее этой компании.

Но ты же не до конца бесполезна, верно?

— Конечно, отец. — Хелена отвечает тем же праведным шепотом, с полной серьёзностью, не отводя взгляда, будто каждое слово для неё имеет священное значение. — Это будет честью для меня. Я сделаю всё как ты мне прикажешь.       Чужие расширенные зрачки опасно сужаются, когда в её голосе проскальзывает непрошеная дрожь, а в интонации звучит едва уловимая, не до конца ею контролируемая ярость.       Он никогда не бывает с ней нежен просто так.       Руки на плечах замирают, прекращая выводить на них незамысловатые узоры и вдруг сжимаются, причиняя Хелене острую боль.       Он дёргается вперёд и она чувствует горячее дыхание у своего уха.       — Это не шутки. Не смей разочаровывать меня, как ты это делаешь каждую секунду своей бесполезной жизни. — Отец произносит это с таким ядовитым презрением, что его голос резко становится хриплым и глухим. С каждым словом его дыхание тяжелеет, а произносимые фразы звучат всё более запутанно, превращаясь во что-то похожее на животное рычание.       Отцовские пальцы вонзаются в плечи, а коротко подстриженные ногти впиваются в светлую нежную кожу, оставляя глубокие красные следы, как если бы он пытался её разорвать.       Он слишком близко — его слишком много, весь фокус внимания Хелены сводится до двух рук прикасающихся к её телу с пропитанной в вечности ненавистью.       Сердце начинает истерично колотиться в груди, как птица, запертая в неволе, сбиваясь на бешеный темп. Вместо красивого вида из панорамного окна перед глазами встаёт пелена воспоминаний, как цунами, накатывающее одно за другим: его яростные крики, её маленькая фигура, стоящая в немом оцепенении, впитывающая отцовский ранящий гнев, словно маленькое деревце, поливаемое отравой. В голове не остаётся ни одной другой мысли — только его слова и только его присутствие, которое заполняет всё пространство.       — Ты должна выполнить свою работу. Ты должна быть счастлива. Ты должна быть благодарна. — Шипит отец. Его дыхание такое горячее, а каждый выдох ощущается на её коже ожогом, оставляя неприятное, почти осязаемое чувство.       Хелена чувствует, как что-то влажное скользит по ушной раковине, заставляя её ощущать волны вселенского отвращения. По коже пробегает холодное отторжение.       Хелена чувствует, как кончики пальцев начинает колоть. Она изо всех сил держит спину прямо, хотя каждый вздох даётся ей через силу.       — Я действительно благодарю тебя, отец. — С невероятным усилием выходят слова из её уст. Они звучат тихо и невероятно обречено.       — Джеймс Иган.       — Джеймс Иган. — Покорно кивает она.       Сильно сдавливающие кожу руки пропадают. Ощущение очередного унижения остаётся.       Хелена не поднимает склонённой головы.       — С завтрашнего дня ты начинаешь комплексную подготовку к выполнению своей задачи. — Безразличным тоном говорит отец, как будто ничего не произошло и обходит дочь по дуге, пока его фигура плавно не исчезает за её спиной. — В этот процесс входят анализы, встречи, и операция по внедрению импланта. Всё уже спланировано до мельчайших деталей и полностью готово.       Хелена продолжает стоять у окна, ощущая взгляд отца, скользящий по её фигуре. Её собственный устремлён на мраморный пол.       Через мгновение она слышит тяжёлый выдох, а затем дверь в зал громко хлопает, оповещая, что в помещении, кроме неё, никого не осталось.       Хелена тихо обвивает себя руками. Ладони ложатся точно на те же места, где ещё минуту назад ощущались отцовские руки.       Кожа под пальцами отзывается слабой, но заметной болью. На правой руке она наверняка чуть позже сможет рассмотреть парочку желтоватых синяков.       В горле встаёт ком. Глаза жжёт от обиды.       В реальной жизни она — лицо успеха и гордости. Женщина, которую боятся и почитают, у которой просят совета и внимательно слушают.       В одном помещении с чудовищем, с которым её связывают кровные узы — Хелена снова становится маленькой девочкой, которая когда-то искала хоть малейшее признание в его безразличных глазах. Тихая, застенчивая и совершенно неспособная постоять за себя.       Теперь она не успешная бизнес-леди, а просто рекламное табло, на которое приклеивают красивую картинку и завлекают людей в место, которое они совершенно не понимают.       Процедура «Разделения» никогда не вызывала в ней восторга и соответствующего интереса, чтобы позволить кому-то внедрить это в неё.       А теперь ей предстоит согласиться с перспективой жертвовать восемью часами своей жизни каждый день, погружаясь в небытие, словно подопытный кролик. Милой улыбкой встречать журналистов, безвольно отвечать на их вопросы, втирая им эту гнилую ложь о том, как она восхищается разработкой и насколько она удобна.       Каждое слово будет отдаваться горьким ощущением предательства к самой себе, будто она полностью растворяется в чьих-то чуждых интересах, отдавая всё ради компании, ради Кира — человека, чьи «гениальные» идеи она даже не разделяет.       Хелена мотает головой и поглаживает себя по плечам, неосознанно вторя чужим движения.       Она выпрямляется, опуская руки по бокам. Пара глубоких вдохов — и выдохов.       Сводя всё воедино, у неё не такая уж сложная задача. Вопрос не в её желаниях и принципах. Вопрос давно решён: она станет лицом системы «Разделения», независимо от того, хочет этого или нет.       Справится даже самое обреченное существо.

Слабость, ошибки, ненужные чувства — всего этого не было в видении Кира. Значит, не должно быть и в тебе

      А за окном продолжали сновать люди. И лёгкое эхо её шагов к выходу заглушалось звуками дождя.