le silence qui résonne

Ton sourire et tes cheveux Sont les choses que je veux Ici et dans ma tombe

Су Бон не подпускает к себе никого. Ни в душу, ни, тем более, в постель. Вместо этого предпочитает обмотаться новым слоем колючей проволоки, зашипеть, оскалить зубы, стоит кому-то подобраться ближе, укусить за протянутую руку. Метафорически, конечно. Иначе бы ни один лейбл не рискнул связываться с бешеной псиной. Он гордится своей неприступностью. Бережет ее. В шоу-бизнесе – это почти подвиг. Большинство его коллег по цеху срывают голоса, захлебываясь в откровенных интервью, членят свою жизнь на куски, и самые лучшие продают по подписке. Су Бон не из таких. Он любит и умеет говорить громко, но о чём угодно, кроме себя. Забавно, но даже при всей закрытости умудряется оставаться извечной душой компании. Это в вежливых терминах. Сам он предпочитает говорить о себе “клоун”. Так хотя бы честно. Всегда заливисто смеется, рассказывая самые мерзкие из своих анекдотов, громко здоровается и крепче всех пожимает руки. Его любят за это. За наглый, открытый, живой образ. Он с удовольствием раздает автографы, делает смешные фотки с фанами, устраивает фристайлы на камеру, всегда наготове устроить стендап за символические улыбки. Но не терпит касаний. Почти параноидально. Если кто-то пытается обнять – одергивается, словно от удара током. Не любят такое? Еще б его это ебало. Он довольно неплохо держит свою оборону, для такой медийности. Даже немного гордится этим. Поэтому стоит мелькнуть редкому интервью – и сайты взрываются заголовками в духе “Танос – один из самых недоступных рэперов индустрии”. Еще бы. Он столько въебывал ради такого признания. Всё тело Су Бона – запретная зона. Случайные касания в толпе вызывают у него ту же реакцию, что у загнанного зверя – вырваться и рвануть прочь. Редкие кадры, где его руки не прикрыты натянутыми по самые костяшки пальцев рукавами лонга разлетаются по соцсетям быстрее, чем пирожки из собачатины на вокзале. Су Бон злится, громко и отвратно матерится, списываясь с менеджером, но фото уже не стереть. Старается игнорировать разлетающиеся твиты с собственными запястьями, разобранными на пиксели. Давит рвотный рефлекс, когда читает комментарии. “Я хочу его обнять((((“ “Что с ним произошло?..” “OMG, надеюсь с ним все в порядке(“ Блокирует телефон. Блядская пятиминутная вылазка за сигаретами. Он не терпит чужой жалости. Точно так же, как и личных вопросов. Стоит кому-то завести разговор, который хоть немного касается его жизни – застывает, как олень в свете фар. За секунду представляет, на какие пикчи сейчас разлетится в интернете его ахуевшее выражение ебала по всевозможным фан-аккаунтам и оттаивает. Отшучивается. Улыбается – широко, искренне, задорно. Камеры довольны. Уже дома прикуривает косяк и нервно выдыхает. Все, что у него есть – это стены, что с каждым годом становятся все крепче. Слишком долго он собирал свою жизнь по кускам, чтобы все разрушить.

***

Рю Нам Гю в его жизнь вливается неожиданно. Непрошенно. Словно сквозняк в щель плохо закрытого окна. Чужая рука, внезапно сомкнувшаяся на запястье в темноте. Звук старой мелодии, которую не слышал годами, но вдруг узнал с первой же ноты. Нам Гю ощущается холодом по коже, дрожью вдоль позвоночника, ударом тока. Тревожным, липким напоминанием о прошлом, которое Су Бон так старательно хоронил. Странно. Ужасающе. До кома в горле и дрожи в коленях. Страшно увидеть хоть одно знакомое лицо после стольких лет нулевого контакта с людьми, абсолютного вакуума. Особенно с теми, кто знал его до. Нам Гю его, конечно, не узнает. Не может узнать. Они общались еще в те времена, когда Су Бон не был ни Су Боном, ни, тем более, Таносом. Когда его голос звучал иначе, намного, намного выше. Мягче. Когда эластичный бинт врезался в ребра так, что невозможно было дышать. Сейчас все иначе. У него другая жизнь. Другой голос. Да и сам Су Бон теперь другой. Закрытый, резкий и острый, как бритвенное лезвие, следы которого на запястьях его фанаты все еще разбирают на мыльных кадрах. Теперь он – он, в конце-то концов. И этим "он" восхищаются миллионы. Теперь на него смотрят, любят, ждут. Никто не знает, кто он на самом деле. Все это просто цирк уродов. От самого себя противно. Когда Нам Гю на правах менеджера заходит в ВИП-кабинку, уточняя, все ли в порядке, его взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Щурится, чуть склоняет голову, будто что-то не даёт ему покоя. Су Бон напрягается мгновенно. Вариантов два: либо Нам Гю забыл дома очки, либо не надел линзы. Он всегда плохо видел. Су Бон это помнит. Помнит, как Нам Гю хмурился, силясь разобрать мелкий текст, как щурился в учебники и теребил оправу очков в задумчивости. Смешно морщил нос, стараясь разобрать, кто ему машет через улицу. Но если он все-таки вспомнил.. Паника ледяной пружиной сжимается в груди. Обычно Су Бон не допускает даже мысли, что кто-то узнает. Он слишком долго строил этот панцирь, слишком долго контролировал каждое движение, каждый звук, каждое слово. Он не может позволить всему разрушиться. Не сейчас. Не ради какой-то призрачной ностальгии. – Всё нормально? – голос Нам Гю ровный, профессиональный, заученно-вежливый, но в глазах всё ещё тлеет это непонятное выражение. Неозвученный вопрос. Су Бон щелкает зажигалкой, делает глубокую затяжку и лениво улыбается. – Абсолютно. Откидывается на спинку дивана, стараясь выглядеть расслабленным. Прячет дрожь в пальцах. Надеется, что выглядит нормально, потому что, чисто по собственным ощущениям, его сейчас вывернет наизнанку. Если он будет вести себя достаточно отстраненно, если не даст Нам Гю ни одной зацепки, возможно, тот так и не вспомнит. Возможно, этот вечер закончится – и прошлое останется там, где ему и место: только старыми шрамами на теле. И Нам Гю не вспоминает. Или делает вид, что не вспоминает. Когда Су Бон уезжает домой, где-то там, глубоко за ребрами, что-то больно свербит. Может, просто ностальгия. А может, невыплаканные слезы. Он оставляет водителю щедрые чаевые за курение прямо в машине.

***

Су Бон возвращается через неделю. Не специально. Просто так сложилось. Ладно, пиздит. Специально. Нам Гю работает за стойкой. И снова смотрит. На этот раз в очках, отмечает про себя Су Бон. Ему идет эта оправа. – Ты зачастил к нам, – замечает Нам Гю, ставя перед ним стакан. Фамильярничает с клиентом. Он всегда таким был – не признавал авторитетов. Су Бон лишь ухмыляется, закидывая руку за спинку дивана. Будний день, людей мало. – Хорошее место. Пиздит как дышит. Он бывал в местах и получше. Нам Гю заправляет отросшие темные волосы за ухо. Обдумывает что-то. – Ты.. напоминаешь мне одного человека. Стакан с виски вдруг кажется слишком холодным. Тяжелым. Ладонь гадко потеет. Су Бон делает глоток, оттягивая паузу, прежде чем поднять бровь: – Да? – Да, – Нам Гю щурится. – Но.. неважно. Наверное, просто кажется. Слишком долгая пауза. – Я твой отец, Люк, – наконец выдавливает из себя Су Бон. Нам Гю забавно фыркает. Почему он помнит?

***

Нам Гю становится в его жизни чем-то постоянным. Константой. Тенью на периферии зрения. Никогда не давит. Не задает вопросов. Просто подливает виски и улыбается всем историям Су Бона, изредка язвя в ответ. Су Бон не может понять, насколько сильно это его напрягает. Он слишком долго жил в страхе. В полной изоляции. Выстроил стены, которые никто не мог пробить. Но Нам Гю и не пытается. Пока он просто подливает ему алкоголь, сияя из полумрака стойки своими неземными, кошачьими глазами. Дышать почему-то становится трудно-трудно, прям как в старшей школе.

***

– Как ты вообще здесь оказался? – спрашивает Су Бон однажды, крутя стакан в руках. Нам Гю удивляется, но не так, как должен бы. Он не ухмыляется, не бросает язвительно “Ого, наконец заговорил первым!”. Просто пожимает плечами: – Как и все. Ищу, где платят нормально. – Херня. Я про город, а не про клуб. Нам Гю чуть напрягает плечи, но быстро берёт себя в руки. – Давно хотел переехать, – говорит он. – Ты же знаешь, как там было. Ты же знаешь. Су Бон вздрагивает. Знает. Они оба сбежали. Просто разными способами. – Ты не спрашиваешь. Это вырывается прежде, чем он успевает подумать. Нам Гю чуть наклоняет голову. – О чём? – О том, помню ли я тебя. – А ты помнишь? Тишина. Су Бон хмурится, отводит взгляд, делает долгий глоток виски. Нам Гю тоже не настаивает. Сам все слишком хорошо понимает. Тактичный, зараза.

***

Они сидят на крыше клуба. Романтично до пизды. Нам Гю вывел его после закрытия, и теперь достает сигарету, тут же глубоко затягиваясь. Су Бон смотрит на город у их ног. Свешивает носки кед с края крыши. – Ты же всё-таки узнал, – выдыхает он, когда молчание становится невыносимым. Нам Гю смотрит на него долго. – Я узнал тебя сразу. Долгая тягучая тишина. Су Бон впивается пальцами в предплечья, оставляя следы от ногтей чуть выше давно побледневших продольных шрамов. – Тогда почему ты не сказал? Су Бон прикрывает глаза, позволяя ночному прохладному ветру забраться под очередной лонгслив, начать трепать подол. Голос Нам Гю слишком мягкий. Раньше он никогда таким не был. Резким, язвительным, когда они ругались, с учителями – да. Слегка кокетливым, когда он перед выпускным пытался подкатить к парню из параллели. Но никогда таким мягким. – Я теперь другой. – Выдыхает через зубы. – Глаза у тебя красные, Су Бон.

***

Ночь на крыше меняет что-то между ними. Не слишком резко. Не как в дорамах, где все вдруг становится проще. На самом деле, все только сложнее. Все становится каким-то медленным, что-ли. Неспешным. Словно бредешь через туман, а он забивает тебе глотку патокой. Метафоры подбирать Су Бон не то, чтобы мастер. Он продолжает походы в клуб. Чаще, чем должен бы. Обычно, после закрытия, когда Нам Гю устало протирает стойку и задвигает стулья. Каждый раз, переступая порог, он заставляет себя сделать глубокий вдох, выпрямить спину. Странно стесняться чуть ли не единственного человека, который знает о тебе все, но привычка – панцирь, прочно натянутый на его неправильное, кривое тело. Стоит увидеть Нам Гю за стойкой – что-то внутри дергается. Почти каждый раз. Су Бон не хочет себе врать. Это ощущается почти приятно. Почти. Но скорее все же осколком, застрявшим где-то в грудине. Нам Гю замечает его рваные телодвижения, но молчит. Не давит. Это еще хуже. Иногда он подливает ему виски, спрашивая, как прошел день, и Су Бон ему рассказывает. Конечно, как обычно, превращая все в клоунаду – иначе он не умеет. Периодически подшучивает. Смотрит томно, тягуче. В полумраке его глаза кажутся совсем лишенными белков. Су Бон не хочет о них забывать больше никогда в жизни. Хочет, чтобы они отпечатались на обратной стороне собственных век.

***

Однажды Су Бон откровенно перепивает. Он чувствует это, но не может остановиться. Стадия веселого хохота давно прошла, как и та приятная ленность, когда мир плывет перед глазами мягкими акварельными пятнами. Остался только вязкий туман в голове, тяжесть в конечностях и низкий гул глубоко в черепной коробке. Воспоминания – наждачная бумага по нервам. Су Бон сидит, свесив голову, локти уперты в колени, взгляд в столешницу. Кажется, его тошнит. Руки еле-заметно телепаются. Он давно не напивался до такого состояния. Не позволял себе напиться до такого состояния. Рядом кто-то садится. Тихо, почти неслышно. Нам Гю. Су Бон не поднимает глаз. Только слышит, как он выдыхает, как чуть скрипит неудобное кожаное сиденье – чертовски липкое, если прийти в шортах, а не в джинсах. – Чего тебе? – голос хрипит. – Да так, – Нам Гю пожимает плечами, – Выглядишь так, будто щас зонтиком для коктейлей харакири сделаешь. Дай хоть посмотрю. Су Бон скептически косится на него. – Не сегодня, тут полы мытые. И то правда. Нам Гю молчит рядом, сопит где-то под боком, разглядывая давно опустевший танцпол. Где-то в углу убирают последние бокалы, кто-то говорит приглушённым голосом. Су Бон раздраженно выдыхает, проводит ладонью по лицу. – Ты всегда так делаешь? – Как? – Ждешь, пока я наебенюсь, как свинина, чтобы вывести на глубокие беседы? Нам Гю фыркает. – Много чести. Понимает, кажется, что ляпнул глупость. Замолкает на пару секунд, словно прикидывает, говорить дальше или нет. Потом всё-таки выдыхает: – Просто знаю какого это – когда тебя вечно пытаются исправить. Су Бон, не поворачивая головы, косит на него взгляд. Зубы сжимает крепче. – Со мной все нормально. – Ну да, твои заебоны – это не депрессия, а признак слишком чувственной натуры. Су Бон коротко фыркает, качает головой. – У тебя всегда был талант заебать человека, даже не стараясь. – Это врождённое. Замолкают. Су Бон вглядывается в чужие острые черты лица пристально, словно старается отпечатать их в памяти навсегда. Сделать бы обложку альбома с его фото, – думает он лениво. На мыльнице, чуть-размытую, с потертостями и шумами. Из них двоих – это Су Бон всегда был странным и нескладным. А Нам Гю.. Нам Гю всегда казался ожившей статуей, вышедшей из под руки самого умелого мастера. Су Бон всегда на него засматривался. Он помнит, как Нам Гю щурился в книжки, сидя напротив, заправляя за уши волосы, которые всегда падали в глаза. Помнит, как он мог часами что-то чертить в блокноте, а потом злился, если кто-то пытался заглянуть. Помнит, как они отсиживались в закрытом на извечный ремонт спортзале, потому что хоть там никто не заебывал. Нам Гю стучит костяшками пальцев по стойке, говорит: – Пойдем, проведу тебя домой. – Я могу сам. – Ну да, конечно. Поползешь по-пластунски. Су Бон закатывает глаза. – Заебал, Нам Гю. Тот лишь усмехается. – Давай, вставай. И, блять, Су Бон встаёт.

***

Су Бону всегда сложно с этим. Со взглядами. Прикосновениями. Даже когда он строит из себя дохуя уверенную личность, замыкается в личине Таноса, в каждом его движении читается напряжение – тугое, невидимое, как натянутая струна. Будто кто-то где-то всегда выжидает момент, чтобы ткнуть в самое уязвимое место. Конечно, Нам Гю это чувствует. И, конечно, замечает как Су Бон едва заметно дёргается, когда их пальцы случайно соприкасаются, пока он передает стакан. Как тот нервно выкручивает пальцы, ловя на себе чужой долгий взгляд. Как неловко отшучивается, стоит разговору лишь на полшага выйти за безопасные границы. Вот такой он. Неприкасаемый. Обмотался с ног до головы колючей проволокой – не лезь, порежешься. Нам Гю присаживается на край стойки, закинув ногу на ногу. Наблюдает. Не то чтобы специально – так, мимоходом. – Опять макияж не смыл. – Спасибо, мама, – ворчит, закатывая глаза. Подводка на глазах размазалась, чуть стерлась, тушь осыпалась с ресниц. Не сравнить с тем, что было несколько часов назад, когда его только готовили к выступлению. – Просто предупреждаю, – Нам Гю пожимает плечами, – А то проснешься утром, а на подушке – ксерокопия. Су Бон фыркает, упираясь лбом о тыльную сторону ладони. Он все еще никак не привыкнет к чужим безобидным подколам. Раньше все те из них, что были обращен к нему, были довольно обидными. И иногда, когда Нам Гю говорит ему что-то простое – "Тебе идёт эта рубашка" или "Сегодня выглядишь классно", – Су Бон вздрагивает так, будто его кто-то дал ему сочную затрещину. Похвала, обращенная к Су Бону, а не Таносу, – незванный гость. Неловко, не к месту. Нам Гю замечает это не сразу, но подметив один раз, уже не может развидеть. – У тебя нервный тик? – спрашивает он между делом, будто просто заполняет паузу. Су Бон моргает. – Че? – Ты дёргаешься каждый раз, когда я говорю что-то нормальное. – Я не дёргаюсь. – А я любовник Ким Ир Сена. Су Бон прыскает громко. Нам Гю задумчиво поправляет оправу. – Ты вообще когда-нибудь перестанешь ждать подвоха? – Чего? – Ну, – он пожимает плечами, – каждый раз, когда я говорю что-то хорошее, у тебя вид, будто я щас в лицо плюну. – Бред, – Су Бон морщится, натягивая привычную маску безразличия. – Just рефлексы, you know. – Ага. Рефлексы. Нам Гю усмехается, проводит ладонью по затылку. – Били часто, что ли? Су Бон не отвечает. Чуть поводит бровью игриво, но все же молчит. Нам Гю знает это состояние – когда хочется что-то сказать, но слова застревают на полпути, словно заевшая пластинка. Поэтому он просто меняет тему: – Так ты серьезно собираешься лечь спать с этой штукой на глазах? Су Бон выдыхает шумно, почти раздраженно. – Да какая разница? – Ну, если хочешь выглядеть как ебучая панда.. – Отвали. – Нет, серьезно. У тебя под глазами уже разводы. Как у тех чуваков из Kiss. – Ты даже не слушаешь Kiss. – И че? Сравнение достаточно точное. Су Бон качает головой, но не прячет улыбку. Не до конца – чуть-чуть, краем губ. Нам Гю смотрит на него. Не в упор – мягко, со стороны. Привычно. Так, будто мог бы смотреть вечно. – Я серьезно, умойся. – Хорошо, мама. – Обращайся, сына. Тишина повисает теплом. Пледом на плечах. Мягкая. И никакой колючей проволоки.

***

Су Бон ненавидит прикосновения. Нет, не так. Он не против, если все идет по сценарию. Он совершенно раскован на репетициях, на концертах, когда подтанцовка почти что лапает его, когда чужие руки хватают, скользят по коже, надавливают так, как в любой другой ситуации он ни за что не допустил бы. Там он хотя бы знает, чего ждать. Там все под контролем. У Нам Гю в этом плане особого контроля нет. Он человек жестов и касаний – совершенно непредсказуемых, но живых. Трогает за плечо, когда смеется, дергает за локоть, чтобы привлечь внимание. Щелкает по носу просто потому, что так захотелось. Ненавязчиво, на самом-то деле. Наверное, даже естественно. Но для Су Бона – слишком. Вот и сейчас. – Ты опять дернулся, – замечает он, когда его пальцы касаются чужого полосатого запястья. Неправда. Су Бону просто срочно потребовалось начать теребить порванную коленку джинс. – Нет. – Дернулся, – выдыхает Нам Гю. – Кончай работать среди алкогольных паров, тебе мерещится. Нам Гю молча убирает руки. Су Бон выдыхает разочарованно. Облокачиваясь на стойку. Болтает трубочкой в своей безалкогольной пина-коладе. Внутри неприятно тянет. Тягуче, вязко. Так себя чувствуют, когда случайно наступили на чужую ногу в автобусе и не извинились. На следующий день он верной собакой ждет на привычном месте. Не извиняется – это было бы странно. Вместо этого просто садится у стойки. Вечер ленивый, музыка играет тихо – не для танцев, а для тех, кто уже почти собирается домой. Нам Гю мелькает на периферии зрения, лавируя среди полупьяных тел и подсаживаясь рядом. – Превращаешься в местную достопримечательность, – улыбается он открыто, заправляя свою темную прядь за ухо. – А ты в бабку-сплетницу? – приподнимает бровь Су Бон. Нам Гю улыбается, покачивая головой. – Не выёбывайся. И всё было бы нормально. Обычно. Но потом – снова это. Касание. Легкое, невесомое. Такое, какое осталось бы незамеченным кем-то другим. Пальцы Нам Гю лишь слегка касаются его руки, и у Су Бона все внутри сжимается на долю секунды. Мгновенный импульс – отдернуть, спрятать. Он перебарывает себя и не двигается. Нам Гю замирает. На секунду. Потом опускает взгляд на их руки – коротко, будто не хочет привлекать внимания. Когда он поднимает глаза обратно, в них уже другая эмоция. Что-то теплое. Радостное. – Ого, – он выдыхает со смешком. – У нас прогресс? Су Бон закатывает глаза, откидывается на спинку стула. – Не льсти себе. Но что-то в голосе звучит мягче, чем обычно. Нам Гю замечает это. Его улыбка становится шире – светлее. – Ну-ну, – качает головой. – Я всё видел. Су Бон смотрит на него – уже прямо, без косых взглядов. – Видел что? – Что ты меня любишь. – Заебал. – Это не “нет”. Су Бон снова закатывает глаза, пряча улыбку в стакан. Но он не отдергивается. Не уходит. Пальцы Нам Гю лежат рядом – достаточно близко, чтобы снова случайно соприкоснуться. И Су Бон знает, что это ещё не конец. Что он снова дернется. Снова будет злиться на себя. Будет чувствовать себя мудаком. Но сейчас – в этот конкретный момент – он просто сидит. И это уже что-то.

***

Су Бон срывается. Периодически. Обычно, после концертов, когда он появляется полуживым и вымотанным. От него воняет потом, сигаретным дымом и дешёвыми освежителями воздуха из гримерки, когда он заваливается посреди ночи. Нам Гю по инерции тянется поправить чужую влажную челку, когда Су Бон от него отшатывается, будто бешеная собака с гидрофобией. Нам Гю отдергивает руку. – Если я делаю что-то не так.. скажи. – Ты ничего не делаешь. – Серьезно. – Я серьезно. Пауза. – Просто.. не смотри на меня так, ладно? – Как? Нам гю приподнимает бровь. – Как будто тебе меня все время жалко. – Мне тебя не жалко. – Тогда почему ты так смотришь? – Потому что ты мне нравишься. Это звучит так просто, что кажется уже неприкрытой издевкой. – Че? Нам Гю пожимает плечами. – Ну да, нравишься. Не знал? Ну, очевидно нет. Су Бон смотрит на него так долго, что начинает болеть шея. – Я.. – он осекается, проводя языком по пересохшей губе. – Не знаю что сказать. – Тогда не говори. Просто привыкай к мысли. Су Бон чуть прищуривается, откидываясь на чужом неудобном диване. – Посмотрим. Он засыпает прямо здесь, пока чужая рука лениво перебирает его волосы.

***

Легче становится постепенно. Су Бон учится не дергаться от чужих прикосновений. Иногда даже позволяет себе коснуться в ответ – коротко, неловко. Но ему нравится видеть, как от таких мелочей расцветает Нам Гю. Как у того чуть приподнимаются уголки губ, а глаза теплеют. – Выглядишь хуево, сегодня без алкашки, – бормочет Нам Гю, протягивая ему что-то из своего безалкогольного меню. С маленьким цветным зонтиком. – Спасибо, man. Всегда знаешь, что сказать. – Без бэ, – Нам Гю пожимает плечами, – Всегда тут, чтобы поднимать тебе самооценку. Они смеются. Су Бон не помнит, когда в последний раз мог просто посидеть с кем-то и посмеяться. Без того, чтобы постоянно одергивать себя и не давать выскользнуть лишнему слову. Нездорово это все, наверное. Проблемы, конечно, никуда не деваются. Он все еще слишком напряжен, когда на него долго смотрят. Все еще напрягает плечи и каменеет, стоит отвесить ему небрежный комплимент. – Ты знаешь, что у тебя до сих пор лицо младенца? – вдруг говорит Нам Гю. Подперев щеку рукой, смотрит на него чуть прищуренно. Су Бон фыркает. – Иди в жопу. – Нет, я серьёзно. Ты всё ещё выглядишь на шестнадцать. – Прекрасно. Всю жизнь к этому стремился. Нам Гю ухмыляется. – Я тебе серьёзно. Это не комплимент. Это факт. – Я сказал "иди в жопу"? – Сказал. – Ну иди в жопу. Нам Гю смеется – звонко, с каким-то щенячьим азартом. И Су Бон улыбается вслед.

***

Это не было запланировано. Впрочем, как и все, что происходит между ними. Просто вечер давно плавно перетек в ночь. Фильм фоном, какие-то разговоры – больше, чем шутки, меньше, чем что-то серьезное. Слабоалкогольные сладкие коктейли давно закончились – Нам Гю отказывается пить что-то крепче. Свет в комнате тусклый, мягкий. И слишком поздно, чтобы уйти. – Останься, – вырывается у Су Бона слишком быстро, будто боится передумать. – Ладно, – отвечает Нам Гю. Делает вид, что не знает, что это значит для Су Бона. Только вскидывает взгляд, ленивый, теплый. Су Бон игнорирует тремор в руках, пока достает с верхних полок запасное одеяло. “Просто переночует”, – повторяет про себя, но воздух застревает в горле, когда их взгляды пересекаются. Все это еще слишком ново. – Ты чего такой нервный? – спрашивает Нам Гю, улыбаясь уголками губ. – Я не нервный, – огрызается Су Бон. – Конечно. А трясешься ты от радости. Шутка выходит несмешной. Су Бон не смеется. – Ты в душ? – спрашивает Нам Гю, мельком бросая взгляд на часы. – Да. – Я подожду. Но он не ждёт. Когда Су Бон выходит из ванной – отросшие волосы влажными прядями липнут к шее, в широкой футболке и шортах, – Нам Гю уже сидит на краю кровати, непринужденно, будто так и должно быть. И это его спокойствие – вот что выбивает Су Бона из колеи. Он делает пару шагов, направляясь к шкафу, но едва не спотыкается, когда Нам Гю тянется за бутылкой минералки и случайно сносит её. Пластик опрокидывается с глухим звуком, крышка соскакивает, и холодная кола выплескивается на футболку Су Бона, оставляя бурые липкие пятна. – Бля, – рефлекторно выдыхает он, дергаясь назад. – Дерьмо, – говорит Нам Гю, вскакивая, – Извини, я не хотел.. – Да все нормально.. – бурчит Су Бон, машинально оттягивая мокрую ткань, которая неприятно липнет к телу. Переоденется, не вопрос. Проблема начинается, когда он, развернувшись, чтобы снять футболку привычным движением, застревает. Яркая ткань цепляется за локоть, и он тихо шипит, застряв в состоянии квантовой неопределенности, да так, что Нам Гю подходит к нему. – Давай помогу, – спокойно предлагает Нам Гю. Его голос звучит где-то сбоку, а через мгновение его пальцы тянутся к шивороту. – Не надо! – слишком резко одергивает его Су Бон, пытаясь расправить футболку. Но Нам Гю уже тянет её вверх. Блять. Су Бон мгновенно разворачивается на сто восемьдесят градусов, резко сутулясь, пытаясь свернуться в клубок. Это уже не имеет значения, потому что Нам Гю успел увидеть шрамы. Те, которые он прячет сильнее, чем продольные на запястьях. Глубокие, давно успевшие выцвести, став на пару тонов светлее кожи. Рваные. Ребра – слишком острые, торчащие. Тело – нескладное, неправильное. – Чёрт.. – сорванным голосом выдыхает Су Бон. Слишком резко хватает футболку, желая натянуть обратно. Пальцы путаются в ткани, не находя горловины, сердце колотится так громко, что отдается гулом в ушах. Не смотрит в его сторону. Не может. – Эй, – голос Нам Гю мягкий, осторожный. – Не смотри, – говорит Су Бон резко. – Почему? Потому что знать – одно. Видеть – совсем другое. А то, что он увидел, – мерзко. Если Нам Гю увидит все.. что, если он развернется и уйдет? – Просто не надо, ладно? – голос срывается. Тишина. А потом шаг. Один. Второй. Су Бон не двигается. Стоит, склонив голову, будто пытаясь провалиться сквозь пол. – Я знаю, как это выглядит, – наконец выдыхает он. – Не говори, что это не мерзко. Нам Гю не отвечает сразу. Подходит ближе. – Придурок, – наконец фыркает он. – Схуяли это должно быть мерзко? Су Бон сглатывает. Моргает часто. Ему-то самому противно от себя, от собственной зажатости, плаксивости, желания забиться в самый темный угол, и чтоб никто его никогда не трогал. Его плечи напряжены до боли, когда Нам Гю касается его руки – осторожно, только кончиками пальцев. Он не оттягивается. – Скажи, если не хочешь, – шепчет Нам Гю. – Я не обижусь. – Я не знаю, чего хочу. – Голос ломается. Но когда Нам Гю осторожно ведёт пальцами вдоль его предплечья – проводит кончиками пальцев по тату, обводит тонкие белесые шрамы – медленно, будто давая возможность передумать, что-то внутри отпускает. – Я не знаю, как это работает, – выдыхает Су Бон. – Никто не знает, – отвечает Нам Гю. – Разберемся. Он касается его увереннее – теплая ладонь ложится на талию, но не давит, не заставляет. Это не желание, не похоть. Это.. тепло. Настоящее. Человеческое. – Ты не обязан ничего делать, – тихо говорит Нам Гю. – Я просто.. останусь. Су Бон кивает. Молча. Позволяет ему остаться. Воздух в комнате тяжелый, неподъемный, будто пропитан осязаемым электричеством. А возможно, дело не в воздухе, а в неисправном теле Су Бона. Нам Гю рядом молчит. Его ладонь все еще на чужой талии, но он не двигается, не торопит. Су Бон выдыхает медленно. – Окей, – шепчет он. Нам Гю чуть склоняет голову, будто не до конца понял. – Окей? – Окей. Просто.. останься. – Ну, я же сказал, что останусь. Просто слова. Но почему-то от них внутри всё замирает. Су Бон закрывает глаза. Считает удары сердца. Происходящее здорово сбивает его с толку. – Ты устал? – тихо спрашивает Нам Гю. Су Бон кивает. Не просто устал. Вымотан. Выжат досуха. – Давай ляжем. Его ладонь соскальзывает с талии, оставляя после себя фантомное тепло. Су Бон вдруг чувствует себя пустым. Но он делает шаг назад. Тянется к шкафу за футболкой, но Нам Гю останавливает его, коснувшись запястья. – Не надо. – Надо, – огрызается он. – Почему? Су Бон не находит слов. Вместо ответа он упрямо натягивает ткань через голову. Кожа до сих пор пылает – от смущения, от всего, что произошло. Он не смотрит на Нам Гю, пока забирается на кровать и натягивает одеяло до ушей. А Нам Гю.. просто делает то же самое. Как будто всё это – в порядке вещей. Как будто лежать рядом с ним – это не что-то противное, а вполне себе естественное. Су Бон чувствует, как кровать прогибается под чужим весом. Нам Гю ложится на бок, вытягивает ноги, устраивается поудобнее. Но не приближается. Просто ждёт. И от этого ожидания внутри что-то сжимается. – Ты не обязан, – говорит Су Бон. – Я знаю. – Тогда почему?.. – А почему бы и нет? Су Бон не знает, что на это ответить, поэтому просто остаётся лежать, смотря в потолок. Нам Гю двигается ближе. Осторожно. И следующее, что Су Бон чувствует – теплая ладонь, скользящая под его запястье. Простое движение. Почти невесомое. Большой палец поглаживает изрезанные запястья прямо на координатах, где он пытался поставить на всем жирный крест. Не получилось, Су Бона откачали после звонка его менеджера. – Так нормально? – уточняет Нам Гю. – Не знаю. Тишина. Нам Гю медленно переплетает их пальцы. Не так уж крепко. Деликатно, как будто дает возможность передумать. И Су Бон, медленно моргая, вдруг понимает, что ему хочется ответить. Он сжимает его пальцы в ответ. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы Нам Гю улыбнулся. И Су Бон чувствует это даже в темноте.

***

Для публики, кажется, ничего и не меняется. Он по-прежнему отыгрывает того, кем привык быть на публике. Смех на грани хрипов, заливистый и наглый. Длинные грязные анекдоты, которые только он умеет рассказывать так, чтобы всем вокруг было смешно, а не стыдно. Громкие приветствия, похлопывания по плечу, которые делает он сам, но ни за что не позволил бы хлопнуть себя в ответ. Он – центр внимания, харизма, выверенная до миллиметра. Все знают Таноса. Все любят Таноса. А те кто не любят, могут сходить нахуй – заливается он в ответ на очередной вопрос. В гримерке шум. Он сидит в углу, вытянув ноги, листает телефон бездумно. Рядом стилист поправляет его рубашку, чуть дольше задерживаясь на запястьях. Мягко поправляет рукава – вежливо, ненавязчиво, но пальцы все равно касаются кожи. Су Бон дёргает рукой. Стилист мгновенно убирает руки, просит прощения. – Всё норм, – отвечает Су Бон беззлобно. Меняет позу, поправляет рукава сам – выше, плотнее. Закрывает. Су Бон вообще-то, как оказалось, любит прикосновения. Вернее, мог бы любить, если бы позволил себе. Если бы не считал каждое чужое движение по отношению к себе угрозой. Попыткой разнюхать лишнее. Если бы его тело не отторгало даже дружеские жесты, как отторгает пересаженный орган. Но так безопаснее. Так привычнее. Он не думает об этом, пока отрабатывает интервью. Все по привычному сценарию: улыбается шире, чем чувствует, делает смешные рожи, притворяется балбесом, а не человеком с высшим образованием. Камеры едва успевают ловить его калейдоскопом сменяющиеся выражения лица, аудитория влюбляется в него ещё больше. Стабильно. А потом день заканчивается. И он уходит из гримерки, переодевается, выходит из-под вспышек камер, закрывает за собой двери. И идёт домой. Туда, где по вечерам привычно включен ночник, мягкий и теплый. Туда, где тишина не угнетает. Туда, где на краю кровати развалился с ноутом Нам Гю – так, будто всегда был здесь. Су Бон молча скидывает куртку, отпинывает кроссовки в сторону. Ничего не говорит. Просто проходит в комнату, расстегивает пуговицы, задирает рукава. И застывает. На несколько секунд. Потому что Нам Гю смотрит. Его взгляд теплый, темный – такой, что Су Бону хочется убежать от него и слиться с ним в одно целое одновременно. Он до сих пор не может поверить, что однажды это не закончится. Что Нам Гю не встанет и не уйдет без слов, когда Су Бон окончательно его заебет. На такие слова Нам Гю обычно щелкает его по носу. И Су Бон выдыхает. Привычно сбрасывает рубашку. Только здесь, только с ним он может так, не думая, как выглядит его тело в чужих глазах. Не боясь, что кто-то сделает снимок, отсканирует его по пикселям, разнесёт по сети. Валится на кровать, раскидывая руки в стороны и бормоча куда-то в одеяло, как он сегодня заебался. Нам Гю лишь фыркает в ответ, откладывая ноут. Су Бон, сам того не замечая, тянется ближе. Перекатывается под чужой бок. Позволяет чужим пальцам скользнуть по его предплечью, провести губами вдоль тату. И не отстраняется. Да он бы и не смог уже. Он так и не лишился своей колючей проволоки. Но Нам Гю нашел способ за нее пробраться.