Ярко, как сама темнота

— Иуда, ты с ней спишь? — Тонкие пальцы рыщут под футболкой. Дэн не лезет к сердцу, застывает где-то между кишками и двигающимися рёбрами. — Ты с ней спишь? Его спокойный шёпот травит самым дешёвым алкоголем. В Москве такого не найти. Он пугает абсолютно не свойственно себе, он пугает не властью, не деньгами и не близостью, это что-то на забытом, но родном языке, что-то с кровью драки вместо материнского прикосновения. Он спит с Сашей? Спит. Но не так, как он думает. — Почему ты спрашиваешь? — Никита пытается откашлять первые предвестники рака. Курение в юном возрасте не кончается ничем хорошим. Но он взрослый. Он осознанный и не такой как все остальные в этом доме. Саша говорит, что у него злой взгляд. У Дэна глаза стеклянные и пустые, и он ничего не говорит про его глаза. Он смотрит в них дольше, чем позволено, но это совсем не кажется неправильным. Егор шутил, что Дэн пидор. А если не шутил? Откажет Никита ему, если тот опустит руку на пуговицу дешёвых джинс? — От тебя несёт палëным Баккаратом. — Теперь пуговица и петля смотрят в разные стороны. Он тянет вниз молнию, усмехается отсутствию брендовой надписи и жмурится. — Такой носят только девушки. Нужно что-то ответить? Нужно поддаться ему, направить руку? Поддержать, сорванным голосом умоляя потрахаться прямо здесь? Пока за стенкой играет ужасный рэп и жмутся в дëсна их ссыкливые друзья. Пока ночь ещё не наступила. Пока ему платят. — Она спит на кровати, а я рядом. На полу. — Никита поднимает глаза к потолку. Такой изящный, безумный, стильный, красивый парень перед ним не вызывает даже дрожи в сердце. Даже стояка. Не потому что Никита не гей, просто Дэну больно. Это чувство оседает на небритом лобке его мягкими пальцами. Дэн тоже не хочет. И пол трясется от музыки, отвлекая. — На полу? — Он передумывает. Или просто дразнит. Бежит пальцами выше, к прессу, который сформирован драками и постоянными побоями. Который совсем не кубики, а соединение гематом. Дэн шепчет заговорщицки: — Как Дэниел Дэй-Льюис? Никита упирается в плечо, на котором висят красивые кольца. Пирсинг на пиджаке, хороший парфюм, заумные фамилии и красивая причёска. Он — мечта любой девушки, и парня, наверное, тоже. Но Никита не хочет, хоть в петлю лезь, подобно Иуде. Подобно великим поэтам, сложившим стихи о Москве и молитвы о России. Дэн не должен заходить за черту, за ней начинается ложь — самое опасное из человеческих изобретений. — Тебя в честь него назвали? — Это глупо. Это провинциально до чëртиков. Никита нервно падает в кресло мешок, расширяет пропахший алкоголем и сигаретами пузырь расстояния. Дэн снимает пиджак. Под пиджаком рубашка, дороже аренды комнаты. Тëмная, темнее чем стены на чердаке в идиотском полумраке. Под рубашкой майка. Наверное, слегка потная. Под майкой бесценное сердце, которое не дрогнуло, когда умерла Лика. Никита мог бы уйти, но его сердце тогда не дрогнуло тоже. — Да. — Дэн не оставляет попыток пролезть в самую душу. Даже если душа под расхлябанной резинкой трусов. Его пухлые, почти болезненные губы хотят целоваться. Его пухлые, почти болезненные губы говорят то, что Никита не поймёт. — Моя мама любила искусство и поэтому назвала меня в честь плотника. Поцелуи с ним, наверное, нравятся девочкам. Потому что они все поголовно кусают подруг. Потому что Дэн ощущается шоколадом и противным спиртом где-то в глотке, но почти не ощущается на губах. Повалить красивую мордашку вверх к потолку. Ударить в хрупкие щеки и под шикарные глаза, не испытывая жалости. Куда-то пропал Толя, наверное, тоже убит, тоже Дэном, тоже хладно и бездушно. За это его кудри должны рисовать красным полукруги в равнодушной Московской подземке. Но Никите всё равно. По крайней мере, очень хочется, чтобы было всё равно. — Почему ты ещё не ушёл? — Дэн снимает очки, которые делают его похожим на Чикатило. Целует в Никиту щëки, сгорает своими щеками, наверное, со стыда. — Тебе так нужны деньги? Ты боишься тюрьмы? На его любимой толстовке навсегда застыла кровь. Он не боится тюрьмы. Наверное. Всё боятся, но Никита готов поспорить, что страшится бесплатного питания, спортзала и библиотеки чуть меньше, чем остальные. Явно меньше, чем сам Дэн, занявший его бёдра и мысли. Если у него однажды будут дети, он прочитает им сказку о прекрасном принце, имя которого начиналось на Д, и ужасном нищем, который потом наплодил детей и начал рассказывать им сказки. Только никакой девушки в этом рассказе не будет. Принц окажется голубых кровей, но не в аристократическом смысле. Принц окажется самым несчастным из всех сказочных героев. — Трагедии связывают. — Никита упирается носом в закрытую тканью ключицу. Умоляет остановиться лишь клетками мозга, а сам молчит. Руки тоже не использует. Хочет быть подушкой для слëз, мягким медведем для объятий, мамой, папой и каждой из мёртвых бывших Дэна, гниющих в лесу, но не его сексуальным партнёром. Не Никитой, которым богатому мальчику так весело играться. Не Иудой, которого он считает самым сумасшедшим из друзей. Просто чем-то из тысяч предметов, которыми блещет его богатый внутренний мир. Его взгляд на окружение, слепленный из пятитысячных бумажек. Его пульс, отбивающий курс доллара к рублю. Его самые прелестные на свете ладони. — Пообещай, что не заплачешь, когда убьёшь меня. — Дэн говорит спокойно, размеренно. Словно так и надо. Словно очевидно, что он умрëт. Что за убийство последует не наказание, а самосуд фанатов франшизы «Голодных игр». Что это обязательно случится, и он это не предотвратит. У Дэна либо есть безумный план, либо это его искренне отчаяние. Никита знает разумом, что это первое, но чувствует сердцем, что второе. Никита обнимает талию посередине невысокого тела и тянет меланхоличное облако к себе. Если алкоголь и никотин приводят к смерти, то пусть она наступит сейчас, неожиданно и прекрасно, избавляя их от наказания полицейского и от собственной совести. Если только Бог есть, пусть он смоет с рук Дэна грязь купюр и кровь мёртвых. Он слишком ласковый, чтобы быть таким жестоким. — Я не уроню ни слезинки. — Никита держит пышные кудри. Не хватает за корни, только щекочет руку о кончики. Обещает совершенно искренне. — Я забью тебя кулаками, не посмею даже испугаться. Кажется, в прошлый раз Дэн просил, чтобы его убили быстро. Он всегда был с ними, хотя Никита предпочитал думать, что он один. Всё равно было на других. На парней, что не отзывались о своём кошельке хотя бы прилично. На трусов и подлецов, которые боялись даже ударить. Никита помнил только себя и тени. Просто тень Дэна всегда была светлее и громче. Всегда остроумный и жуткий, он разговаривал так в реальности, он вёл себя так же во снах. Просто был чуть ближе остальных. Они вступали в близость в каждом сне, который Никита видел на кровати, на диване, в машине, в метро, на полу и в ванной. Но это был не секс. Они менялись секретами и держались за руки. Секреты ему доверяла Саша, и каждый раз, когда она самозабвенно танцевала в окружении грубых облезлых стен, Никита представлял, как её, в этой заброшке с пугающим изобилием света, заменит Дэн, как он убедит его рассказать всё о себе, подыгрывая. Но Дэн рассказывал всё сам, в собственном доме, и ещё платил за молчание. Он прижимается грудью к груди и нервно выдыхает. В карманах его брюк ломаются дорогие сигареты. Почти протекает зажигалка. Быстро протекает время, и их никто не тревожит. — Ты знаешь, как трудно жить, когда ты кого-то убил? — Дэн лапает Никитины губы. У него, кажется, фетиш. Не то, чтобы ему нравятся поцелуи, наверное, просто нравится представлять, как между уст встаёт пистолет, которым они играли в русскую рулетку. Дэн его уважает. Дэн ему доверяет. Дэн тянется за пультом, включает непонятный мультик и смотрит невинными глазами на него. Богатый выродок, для которого жизнь другого человека ничего не стоит. Жалкий ублюдок, которому нет ничего важнее собачьей преданности. Ничего не представляющий собой подросток, возомнивший себя центром мира. Никита хочет остаться с ним, но деньги второстепенны. Первостепенна душа, которую Дэн выдыхает через очередной неловкий поцелуй. — Я помню, как хорошо мне было до встречи с тобой. — Дыхание сбивается в пародию на человеческую жизнедеятельность. Никита объясняется грубо и честно. Ни один наркоман не хотел быть наркоманом, но ни один наркоман не откажется от дозы. Дэн — его доза. Наверное, кокаина, дорогого и безумно приятного. Опасного для здоровья. Порошок Никита никогда не пробовал. Только таблетками от которых спят или веселятся. Плачут или глупо смеются. От кокаина просто хорошо. Если лето приходит каждый год, несмотря на злую зиму, то, наверное, белые хлопья наркоты, всегда так же приятны, как предвкушение цветения. Так же приятны, как шоколад изо рта в рот его кривенькими зубами. — Только поклянись, что не терпишь меня. — Его голос срывается, его губы испачканы маслянистым и сладким, дорогие конфеты, дешёвые отдушки в его электронной сигарете, нервная чесотка от недавнего бритья. Дэн такой живой и интересный, что Никита готов забыть всё, что было с ними, все лопаты и безжизненные взгляды. — Поклянись, что ты здесь по своей воле. На крови? Чужой, что марала снег в лесу. На молоке? Том, что скиснет в холодильнике, пока разберут всё пиво. Мамой, которой у него нет? Никита сцепляет их мизинцы. Пусть отрубят этот бесполезный крохотный палец, если ему хоть немного разонравится холодная нежность. — Я клянусь. — Никита обнимает тело перед собой. Безликий облик страдающего мальчика. Не убийцы и не психопата. Открытого и доверчивого сироты, который не позволяет трогать свои игрушки, но позволяет лапать себя. — Только не вылезай у меня из души, чтобы пробраться под бельё. А то я не смогу тебя убить сразу и безболезненно. Будешь мучиться, как Христос.