Вылазка

— Это плохая идея, Саша, — Пущин бубнит, Пущин боится, но всё равно рядом идёт, не забывая оглядываться. Ну как же он одного Пушкина отпустит? Ему всё в себе это сделать не позволит, только будет в голове мысли раскидывать, что произойдёт, если попадётся один. А когда рядом за него не так страшно. Получать люлей будут вместе. — Мы только за ответами. Возьмём и уйдём, — шепчет, оборачиваясь на товарища, глаза задерживая, а потом снова вперёд идёт, перебегая лестничный проём. А потом рукой показывает, чтобы Ваня следом побежал. Только он вздыхает, себя пытаясь убедить, что не увидит никто. И наклоняясь бежит. Сердце бешено стучит, а Саша улыбается и в ладони хлопает бесшумно. Чтоб ещё раз этот дурак спорил с кем-то! — Если нас увидят, ils nous tueront, — сразу говорит, губы поджимая. Внутри действительно все вертится, а вроде бы не первая такая вылазка. Но до этого же они не вдвоём ходили, а втроём. — Тогда не иди. Пущин только молчит, понимая, что Пушкина бы одного не оставил. Он бы тоже не оставил. — Спасибо, что не за саблями, — он бы этого не выдержал. Пушкин останавливается и на него оборачивается, прямо в глаза смотря. Слова прям на мозг давят, в себе уверенность подавляя. Ваня умеет менять всё, что с Пушкиным связанно — тем более. — Туда я уже пойду с Данзасом, он тревожить не будет мою душу своими «быстрее обратно», — он бровями играет, а потом путь продолжает. Не красиво. — Я тревожу? — сразу же вылетает вопрос. И Пущин уверен, что ничего серьёзного не имелось ввиду, но в горле неприятный ком все равно появляется. Пушкин ударить себя хочет, потому что слышит прекрасно, как слова влияют. — Я не в том смысле, — шикает тихо, но продолжает идти, даже не оборачиваясь. Пущин за ним, а как по-другому? — Спасибо. — Ты в обиде на меня? Est-ce sérieux? — нет, Пущин не в обиде. Ему всего лишь в голову что-то стукнуло, что решил Сашу всерьёз послушать. Сам понимает, что тревожится сильно и волнуется. А кто бы не волновался? Он не отвечает ничего, успокоиться пытается. Только не получается ничего. Ноги, спасибо что не подворачиваются под себя, а идти продолжают. А идут они уже в тишине, и слышно только громкое дыхание. И когда к двери подходят нужной, Саша ключами шумит случайно и под нос бормочет. Ваня по сторонам смотрит внимательно, руки сжимая, пока дверь юноша открывает. И он готов перед дверью остаться, чтобы сказать, если кто-то подходить будет. Только Саша его за руку берёт, не слушая Ванины возмущения, и внутрь заводит. — Было бы лучше, если бы остался там, — было бы лучше вообще отговорить от этого спора Сашу. Ваня руками по воздуху водит, наблюдая, как Пушкин к столу подходит, открывая все подряд ящики. И только улыбается коварно, бумажки перебирает. — Что здесь должно быть написано? — он голос не понижает и несколько бумажек вверх поднимает, чтобы на них Ваня посмотрел. Только он не видит ничего, взгляд не фокусируется. — Ответы, Саша, проверка, — шепчет, ближе подходя. На надписи смотрит на бумаге, где точно не та информация, которая нужна им. И Саша дальше смотреть продолжает, изредка на Ваню взгляд поднимая, который кабинет рассматривает. Шкаф, стол, окна закрытые, лампа большая. Ничего интересного. Полки с книгами. Желание подойти к ним слишком велико, потому что фамилии известные видит. Ваня не замечает, как оказывается там, и пальцами по корешкам проводит. Державин. Брать такое точно нельзя. — Глупые ответы по математике! — слышит сзади юноша и смеётся тихо. Ему-то они не нужны, но если есть, то почему бы нет? — Ваня, où es-tu allé? — Саша говорит слишком громко, что Ваня вздрагивает и глазами быстро на дверь смотрит. Тишина. — Иди сюда, — уже значительно тише говорит, когда видит реакцию друга. Пущин вздыхает и к Саше идёт, который бумажкой в воздухе машет и улыбается слишком красиво, хорошо и радостно. Он говорит что-то, только Ваня не слышит. Нет, ладно, слышит эхом, но внимание не обращает. — Я говорил, что надеру этому белобрысому cul. — Саша! — Ваня привык, что Пушкин не очень культурно выражаться любит, но слышать каждый раз такое и оставлять без ответа — не весело. А Саша веселится, с колен встаёт. Ваня глазами только моргает и теперь ещё больше хочет уйти отсюда. А Саша будто не собирается, он по кабинету ходит. — Ты нашёл — теперь уходить можем, — тихо напоминает, понимая, что не очень словами в настроение вписывается. Но руки опять дрожать начинают, чувствуя по всему телу дрожь неприятную. Саша кивает, но к стеллажу подходит, где Ваня стоял, заинтресованно смотря на полки. — Здесь есть Державин, — Ваня знает. Саша также по корешку проводит и, в отличие от Пущина, в руки берёт, открывая. Ваня тоже хотел это сделать, он уверен. — с личной подписью и словами! — Пущину интересно самому посмотреть, но только издалека может позволить, не обращая внимания на Сашины движения руками. — Иди сюда, посмотри, почувствуй это! — Саша воодушевленно страницы перелистывает и к лицу подносит, нюхая. Только их обоих отвлекает звук. Ужас. В замок ключ вставляют. Ноги немеют. За дверью слова слышны. Им точно, как говорит Саша, cul. Ваню за руку берут резко, который с раскрытыми глазами стоит, и тянут вглубь кабинета, где шкаф стоит. В следующую секунду они в нем. — Странно, я закрывал его, — Ваня слышит это плохо, потому что в ушах сердце стучит. И если бы не рука на кисти, то точно бы думал, что не в сознании и упал прям перед дверью. Он успокоиться пытается, но не выходит. Грудь поднимается тяжело, дышать трудно. Глаза сжимает до звёздочек. Телом чувствует полки сзади, Сашу спереди. В его руку ногти впиваются. Он здесь с Сашей. Он не один. — Молодец, я говорил тебе быстрее уходить, — шепчет совершенно тихо. Глаза открывает и моргает быстро. Все равно также темно. Ничего не видно, только слышно за дверью разговоры на французском и изредка на русском. — Не возмущайся, услышат, — говорит прям в ухо, но легче не становиться от слов. Саша спокоен. Ему несвойственно. Он понимает, что двое волнующихся друзей, такое себе. — Они и так нас найдут, мы просто уже убиты, — слова не складываются в предложения правильно, но дела до этого нет. Глаза не привыкают к темноте, поэтому закрывает. Зато уши к шуму внутри привыкают. У Вани ноги косятся, что назад опирается, что-то задевая. Оно не падает, просто двигается. Саша рядом вздрагивает и глубокий вздох делает. — Что за звуки? — Ваню трясёт, что из-за него их сейчас точно поймают. Да какая разница, их и так поймают! — Vent fort, — спокойно отвечает второй голос. Но трясёт всё так же. Саше не нравится. Только сейчас доходит, что стресс у друга из-за него. Мог же послушать! Ваня не чувствует руку на кисти и готов уже возмутиться, но теперь на лице руки чувствует. Грудь в грудь и ноги рядом. Его будто держат. Саша и старается держать, чтобы вниз не рухнул. — Пожалуйста, успокойся. Мы живы, — Саша спокойно также говорит и тихо, понимая, что даже эти слова сейчас риск. Ваня его спокойствию только позавидовать может, потому что теперь и щёки от касаний красные. У Саши тоже. В голове нет цепочки логической, что делает и делать будет, чтобы из шкафа не выпали. — Трупы, просто трупы перед комиссией, — губы еле двигаются, потому что лицо сильнее сжимают, пытаясь заткнуть и успокоить. Не получается. У Вани картина, как домой обратно едет. С позором. — Всё хорошо, — сам верит, значит и Ваня должен. Пушкин вздыхает тяжело перед тем, как Ваня ещё сказать что-то хочет. И целует. Просто обычное прикосновение, лёгкое и быстрое, чтобы внимание его переключить. Похожий просто на чмок, как в лоб. Но совершенно в другое место, интимное. Саше нравится, Саша хотел. Только Ваня глаза раскрывает, Саша это понимает по сбитому дыханию. Что он творит? — Успокойся, — самому бы успокоиться. Дышит в губы, разделяя воздух один на двоих. — Что ты сейчас сделал? — Ваня не понимает для чего, Ваня не понял, не прочувствовал. Да и не должен чувствовать, такое неправильно! — Поцеловал, — действительно? Будто Ваня не знает, как это называется. Что за глупость. — Зачем? — главный вопрос. Ваня глаза Сашины в темноте видит, которые почти напротив. Дыхание сбивается по новой. — Ну, будь дурачиной, чтобы успокоить, — чтобы почувствовать каково это? Саша головой трясёт, руки убирая. Ваня не оценит. — Болван! — Саша удивлён, Ваня тоже. Общение между ними даёт плоды в виде ругательств. — Но подействовало же, — и в правду. Юноша перестал крупно дрожать и дышать тяжело. Только теперь это делает Пушкин. Он губы облизывает. Глаза закрывает. Пущин вздыхает глубоко, руки в кулак сжимает. Распереживался, как девчонка! Так ведь нельзя. Саша же не боится, а делать что-то пытается. За дверью рядом шаги слышны. Разговор точно услышан был. Ваня уверен, поэтому то, что отпустило, вновь возвращается. Ему же помогло то неправильное от Саши, значит в ту же степь надо действия двигать. Голову на плечо Сашино кладёт, дыша прямо в шею. Прикасается слегка и так по-новому. А Сашу слегка и так по-новому в дрожь бросает. Он такого точно не ждал. Шаги вновь тихо слышно, а может из-за того, что не концентрируется на них. — Убери свой рот, меня успокаивать не надо, — тихо на ухо шепчет, почти не говоря даже. Губы по коже перемещаются, оставляя мокрые следы. Саша чувствует, Саше нравится, Саша хочет оттолкнуть, потому что волна приятная слишком по телу проходится. — Я себя успокаиваю, — Ваня знает, что Саша потом его может всеми выражениями нецензурными покрыть, но сейчас им главное не попасться. А как они уже узнали. Саша сам придумал. Он виноват. И Пущину непривычно так стоять близко, друг о друга опираясь и касаясь всем. Непривычно и губами к коже чужой прикасаться, языком слегка ведя. Ноги коситься действительно перестают. Это действительно успокаивает. И неважно, что в других обстоятельствах этого бы не было. Саша вздрагивает, когда Пущин к уху поднимается. Ване нравится. Он не знает почему. Он просто делает всё, как чувствует, всё, что, может быть, и хотелось. Ваня зубами касается. А Саша чувствует, как мурашки по коже бегут даже сильнее, чем с дамой той на балу, что закрытый рот помогает звуку не вырваться. — Сукин ты сын, прекращай, — Саша не выдерживает. Он жар чувствует приятный. И, наверное, целовать Пущина — план так себе был. Услышав ругательства, Ваня отстраняется и закрывает глаза. Голову назад на стенку опрокидывает, в этот раз не задевая ничего. Чувствует, что Саша рядом стоит также, что дышит тяжело. — Идиотская идея, — уже все равно на слова, Саша зубы сжимает. Он пошёл за ответами, а если бы не пошёл то всего того, что сейчас, не было. А разве плохо получилось? Ваня только кивнуть может, не зная точно, что именно за идиотская идея. Наверное, всё. Наверное, к шее прикасаться не надо было. Наверное, идти не надо было с ним, а сразу Данзаса послать, чтобы Саше на нервы не капать. Только Саша думает о том, как ещё раз прикоснуться к губам по-взрослому. Пока возможность есть, пока сил и смелости хватает. Потому что потом её не будет, не будет возможности эти кучерявые рыжие кудри потрогать, прикоснуться всем, чем хочется. А губами хочется сильнее всего, и этого будет точно достаточно до самой смерти. Даже если оттолкнёт. Раз. Саша глаза открывает. Ваня в темноту всё также смотрит. Два. Саша руки возвращает на лицо Ванино. Ваня удивлённо глаза раскрывает вместе с губами. Три. Саша прикасается губами к губам. Ваня громко вздыхает. Ваня чувствует движение губ и точно никак в первый раз. Ваня повторить пытается. Саша этому удивляется больше всего. И это хорошо, по-настоящему хорошо, по-настоящему искренне. И голова не думает, и сердце не слушается. И хочется поглощать, что дают друг другу. Движение за движением, касание за касанием, губа за губой, язык за языком. У обоих голова кругом, Ваня готов от такого чувства внутри себя кричать все слова неприличные, как Саша говорит. Готов соглашаться на всё. На фоне не слышно ничего лишнего: никаких разговоров, никаких движений. Только звуки того, что останется здесь. Хочется быть ближе, хочется одним целым стать. Руки на торсе, руки на шее, поглаживания нежные, будто оба сейчас исчезнут, будто сломаются. Ядом напитываются сладким, таким запретным и теперь правильным. Таким нужным. Руки сжимают одежду, в такой коморке, где шагу сделать нельзя, только сейчас жарко становится, только сейчас прикосновение тел друг к другу ощущается слишком резко, слишком непривычно. Дышать трудно, первые пуговицы рубашек обоих душат. Саша губу прикусывает, Ваня звук тихий издаёт, который в стенах растворяется, который жаркую волну пускает. И это больше, чем когда-либо хотел каждый. Ваня в волосах руку чувствует. И дрожат ноги теперь не от мысли быть пойманным. Он теперь не боится. Да и как рядом с Сашей бояться можно чего-то? Особенно когда он пальцем по шее проводит, позади уха. Ваня согласен, что он был сукиным сыном, когда губами к этому же месту прикасался. Это приятно слишком, это не успокаивает точно, только разжигает всё возможное. Саша не жалеет, что рискнуть решил, что делает это сейчас. Как можно такому не радоваться? Как можно жалеть, если юноша руками на рубашке у шеи пуговицу расстёгивает, которая так мешала, и пальцами к ключицам прикасается? А сам может волосы оттягивать мягкие, также движения повторять? И тесно обоим точно не от первых пуговиц. И как бы хорошо не было, как бы не хотелось целовать дальше, отсюда стоит убираться. — Прости, — но как только Саша отстраняется, Ваня снова тянется к губам, завлекая в новый поцелуй. Он быстро учится, потому что языком по губам проводит, кусает, из Саши звук неприличный, как и его язык, выходит. Здравого смысла нет. Есть желание касаться и теряться в этом. Только Саша все больше чувствует, как брюки неприятно сидят. Чувствует и то, что Ваня сам отстраняется, тяжело дыша. И Пушкин этому рад. Ване до неприличия неловко чувствовать то, как внизу живота огонь горит, не прекращаясь, а только усиливаясь от всех действий. Дверь открывается резко, чего Пущин не ожидает. Никого нет. Пушкин к столу подходит, в ящик лезет, бумажку ту забирая, пока Пущин глазами просто моргает и на месте стоит. Чувствуя, что краснеет весь по новому кругу. Какой ужас! Какой Сукин сын! Его самый лучший друг только что сделал то, что не особо можно. И продолжает делать то, что нельзя, а именно ответы в брюки прятать. Как и Ваня возбуждение своё, из-за которого горит и тянет всё, даже глаза Сашины на себя. Отчего даже уши загораются, и желание появляется руками лицо прикрыть. В темноте было легче. — Пойдём, пока не заметили, иначе опять завопишь, — или сам завопишь. Ваня отчётливо слышит, как голос Пушкина дрожит. Отчётливо видит, что не только сам уходит с этой проблемой, но и друг. И больше сегодня они не говорят. Да и ответы им особо не помогают, потому и спор проигрывает. Но будто бы вылазка всех устроила. Первая, но не последняя. Хотя они и не будут знать, что последняя вылазка будет последней, как и встреча. Как и то, что один из них будет ещё долгие годы жить один, вспоминая всё и виня себя, перечитывая то, что он и так может без сознания рассказать:

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он заточенье

Лучом лицейских ясных дней!

И действительно, лучом лицейских ясных дней будет озарена вся жизнь и все моменты. Поэтому сейчас их точно всё устраивает.