ocean

      Бегство, отец и Балтимор остались в прошлом, перед этим забив Нилу легкие смогом и пылью. Провальная попытка вдоха, еще одна — лишь судорожное сокращение легких без поступления в них кислорода. Почему теперь, когда нужда скрываться и менять личности отпала, реальность жестоко обрушилась на него неподъемным грузом?       Шрамы горят. Хочется разодрать, избавиться от стянутой кожи и уродливых волдырей. Фантомные раны ноют, вынуждая Нила рывком сесть на кровати. Бежать, бежать, бежать. Сердце глухо стучит в крови, разгоняя кровь. Он приподнимается, намереваясь встать совсем, но порыв останавливает схватившая его поперек торса рука. Вместе с этим прикосновением наступает первый полноценный вдох, Нил наконец понимает, что происходит: он не в одном из их с мамой ночлегов, их не нашли люди отца, ему не нужно скорее сбежать. Со вторым глубоким вдохом до него доходит, что его обнимает сонный Эндрю, а не мама. Он в безопасности.       Эндрю проснулся с первым же движением Нила на кровати. Данный случай — не первый, лишь один из множества тех, что уже случились. После Балтимора Нил редко спит всю ночь: чаще всего, сон прерывается судорогами и паническими аттаками из-за сновидений, воспроизводящих события из прошлого. В последнее время кошмары настигают Нила все чаще, но Эндрю уже научился с ними бороться.       Ладонь давит на грудь, заставляя Нила лечь. Назойливое желание собрать вещи и выбежать из комнаты не исчезает совсем, но явно притупляется под действием поглаживающих его пальцев. Они невесомо бродят по торсу, шее, а затем перемещаются на изуродованные шрамы. Закрыв глаза, Нил четко видит, как получил каждый из тех, что трогает Эндрю. Не просто трогает — гладит. Перебегает подушечками пальцев от одного к другому, очерчивает, проводит целой ладонью по самым крупным из них. В какой-то момент Нил отвлекается, пытаясь угадать, какой шрам Эндрю тронет следующим. Дыхание становится размеренным, а шрамы больше не горят — лишь вспыхивают под пальцами. Тогда Эндрю убирает одну из ладоней с шеи Нила, предусмотрительно остававшейся там с самого начала. Этой рукой он поворачивает к себе Нила, гладит большим пальцем подбородок. Не прекращает трогать шрамы — показывает, что это не просто следы от ран, а символы его победы. Их победы. Над отцом, страхами и самим собой.       — Все закончилось, Нил. Дыши.       Может, окончательное осознание, а может, эти слова Эндрю, произнесенные именно сейчас, разбивают установившееся сомнительное спокойствие. Нил хватается за грудь, подтягивая к ней колени. Противный комок в горле раздражает, вызывая слезы. Ведь проблема явно в нем, а не окутавших все тело липком страхе и непрожитых эмоциях, чувствах. Нил позже себе в этом признается, а пока он крупно вздрагивает, судорожно вдыхая сквозь беззвучный плач. Он весь сжимается в комок, ощущая, как рыдания поднимаются из недр души, открывая все то, что он так тщательно хоронил. Все то, что не должен видеть никто, даже он сам. Но Эндрю видит. Более того, слышит, как рваное дыхание перерастает в заикающиеся всхлипы.       — Дыши, Нил. — Пытается распрямить его руками, дать больше доступа кислороду, но тот тщательно сопротивляется, не желая демонстрировать слабость. Путем отчаянной борьбы у Эндрю получается выудить лицо Нила из этого комка. Лицо, покрасневшее и орошенное слезами, которые так и не удалось удержать внутри. Эндрю не комментирует, лишь молча вытирает нескончаемый поток большими пальцами, не позволяя отвернуться.       В ту ночь Нилу выворачивает душу в безмолвии, сопровождающемся судорожными попытками вдохнуть и чуткими прикосновениями Эндрю. Они не поговорят об этом ни утром, ни через несколько дней, когда эта ситуация повторится. Потому что Нил вовсе не плачет, это всего лишь океан из его глаз.