в той сущности двоякой

Жёлтые пятна света от чужих ритуальных свечей пляшут в отражении зеркала, облизывают непривычно пустые полки и его собственный комод, на котором почему-то лежит лишь пара браслетов. Этот тёплый маслянистый свет изредка перемежается синими всполохами с улицы, проскальзывающими между незадёрнутых штор. Саша привык прятать личное, но сейчас ему плевать, кто может подсмотреть за ними. Закрытые наглухо шторы всё равно не спасут от взглядов, которые действительно важны. Самый важный — прямо сейчас направлен на него. Саша чувствует спиной нехарактерно колючие, до хруста отглаженные простыни; они обжигают прохладой слишком горячую кожу. Олег нависает над ним, такой же обнажённый, и будто изо всех сил старается не касаться, но получается так себе. Матрас продавливается под ладонями и коленями, Саша заперт под ним, и вывернуться, избегая прикосновения, не выйдет. Олег только смотрит на него, тяжело дышит приоткрытым ртом, пытаясь сдерживать стоны, но даже если бы он умел хранить эту свою бесстрастную маску в постели, его всё равно выдали бы глаза. Затуманенные, отражающие пламя окружающих их ритуальных свечей, неотрывно смотрящие на Сашу. Если подумать, он чувствовал этот взгляд с неполных тринадцати, и вопросом времени было, когда Олег отправится за ним. Было так странно расти самым младшим, а потом вдруг стать старшим. Гораздо более старшим для брата, который, очевидно, родился таким же, как он. Саше гадко и страшно, он ничего не может поделать, он не смог остановить, помочь, и не хотел учить в надежде, что Олег не пойдёт за ним и мамой. Но он пошёл, он учился сам, не использовал проторенные дорожки и заходил на такие — опасные — тропы, которых Саша и сам не знает. А смотреть и тянуться не перестал. Влада Саше не видно. Всё с ним наоборот: хороших детишек должно быть видно, но не слышно, а Влад не ребёнок и не хороший ни разу, и будь воля Саши, он бы не позволил им встретиться никогда. Но, отказавшись помогать и наставлять, права голоса он лишился тоже, и ему оставалось только принять сперва то, что Олег приехал к нему, а потом то, что он остался. Делиться с ним энергией после каждого испытания и смотреть, как его переламывает снова и снова, как он меняется до неузнаваемости. И не мочь ничего уже изменить. Влада Саше не видно. А вот слышно, напротив, отлично — влажные звуки, тихий смех и неторопливые шлепки. Саша даже не понимает, как до этого дошло. Только смотрит в глаза Олега, будто погружающие его в транс самой силой этого переживания. И да, Олег упрямо раздвигает бёдра, держится навесу, не опускаясь, но и Саше страшно хотя бы протянуть руку. Хотя бы убрать влажную прядь со лба, не говоря уж о чём-то большем. Пока он облизывает взглядом капли пота на виске и острый угол челюсти, Олег зовёт беспомощно, как в детстве, когда не мог справиться, не мог понять видения и объяснить себе, что за чужие бесплотные тени блуждают по их квартире: — Саш… Горячим и влажным обжигает живот. Олег роняет голову, наконец, казалось бы, разрывая эту цепь, протянутую между ними через взгляд, но она лишь натягивается. Никогда не порвётся. Зато теперь его растрёпанные волосы не загораживают вид на чёрные глаза и паскудную улыбку. Этот взгляд другой — он не просит, он требует, он проникает в самую душу, пока Влад продолжает двигаться, теперь гораздо быстрее, выбивая из Олега мелкие короткие стоны. Эти чёрные провалы глаз утягивают так стремительно, что от ощущения падения Саша вскидывается на постели. И просыпается. Он один, и никакого света, кроме привычных отблесков спального района из окна, в комнате нет. А вот живот и правда мокрый — это не Олег, это он сам. Стыдное, жалкое зрелище. Саша тянется к нему в соседнюю комнату, щупает нетронутую родовую защиту, которую сам для него и ставил, и благодарно выдыхает, понимая, что тот спит безмятежным сном и ничего особенного не почувствовал. Но этот выжидающий взгляд Влада мерещится в тенях, и Саша смотрит зло в самый угол, хотя вслух ничего не спрашивает. Он и так понимает, что вывернувший его наизнанку, вытащивший под свет заговорённых свечей самое сокровенное, этот сон — насланный морок. Влад или Толик? Не впервые он жалеет о своей силе, но впервые не знает, что с ней делать.

***

Уснуть не удаётся до самого утра, да Саша толком и не пытается. Лежит, глядя в потолок и перебирая пальцами амулеты на запястьях и груди, не желая будить брата вознёй в кухне или ванной. Всё равно встаёт до будильника, в темноте пробирается в кухню. Сегодня в студию нужно ехать им обоим, но Саше — позже, и знает об этом пока только он. Хотя насчёт последнего он не уверен. В последнее время Олег всё реже говорит ему о своих видениях — ему давно не нужно столько же помощи, как и раньше. Саша даже не знает, пытается ли Олег прощупать сегодняшнее испытание. Ему кажется, вряд ли. Олег умеет работать на износ, не спать сутками, не только умеет, но и любит, как и Саша, но в отличие от него в той же степени обожает лениться, так что совать нос в будущее без нужды не видит смысла. Саша упорно думает о предстоящем дне, справедливо полагая, что пусть лучше Олег увидит его присутствие на площадке заранее, чем случайно уловит хотя бы на уровне ощущений сегодняшний морок-сон. Саша как раз возится с заварником, когда в кухне резко включается свет. Саша щурится и оглядывается на Олега, тот зеркалит выражение и сонно трёт глаза. Спрашивает хрипло со сна: — Ты чего вскочил? — Тебя проводить. Это даже не совсем ложь. Саша снова осторожно прислушивается к его ауре, тянется, проверяя на наличие брешей, и чувствует ответное касание. Это как сказать «привет», и хотя они не делают этого часто, Олег не задаёт вопросов. Он привык, что Саша нередко ведёт себя, как вторая мамочка, пусть и гораздо более сильная. — Иди умываться и в душ, — роняет Саша, щёлкая наконец кнопкой чайника. — Я приготовлю завтрак. Олег угукает, как разбуженный филин, и скрывается в тёмном коридоре. Немного отпускает, пока Саша взбивает яйца; монотонная рутина как всегда успокаивает. Удаётся даже отвлечься на мысли о сегодняшней своей роли на Реванше, но они немедленно сворачивают к тому, что в жюри сидит Череватый, и рука с венчиком вздрагивает. Несколько минут борьбы с собой — и оставив омлет под крышкой, Саша идёт в комнату брата. У Олега как всегда бардак, но это сейчас на благо — это не творческий беспорядок, а просто хаос без организации, да и Олег привык к тому, что Саша время от времени хотя бы запихивает разбросанные вещи в шкаф или стирку. Первое время после приезда Олега в Москву они постоянно ругались из-за этого, пока Саша не привык к тому, что Олег просто такой, а не пытается досадить из природной гадливости, а Олег не привык хоть как-то соблюдать правила тогда чужого, а теперь уже общего дома. Саша берёт его сумку, с которой тот обычно ездит на съёмки Реванша, и роется внутри. Ни на уровне энергии, ни на уровне бытовом ничего чужеродного он там не замечает. Привычные инструменты, амулеты на всякий случай, тёплый, им самим подаренный шарф, который Олег никогда не надевает, но зачем-то таскает с собой. Никакой чужой магии. Никакой чернухи и бесов. Слыша шаги за спиной, Саша не вздрагивает. К тому, что они могут влезть в вещи друг друга без спросу, привыкать было ещё тяжелее. Саша Олега ещё ребёнком шугал, чтобы тот не копался в эзотерической атрибутике, к которой тот уж точно не был готов, но за время разлуки отвык от этой его привычки, а Олег будто границ не ощущал совсем. — Что ищешь? — с любопытством, но без раздражения спрашивает он. Саша оборачивается, откладывая сумку на кресло, и взгляд его прилипает к редким каплям воды, стекающим с волос по горлу к ключицам. На сами ключицы, тугие мышцы груди, на… Саша мотает головой, будто в ответ на вопрос, но на самом деле вытряхивая воспоминания о сне. И отвечает прямо. — Мне кажется, кто-то пробил защиту дома. Проверял, не подбросили ли тебе чего. Олег хмурится и подходит ближе, придерживая полотенце на бёдрах. Кладёт ладонь на сумку. — Я ничего не чувствую. — Я тоже. — С чего ты взял, что кто-то пытается к нам подобраться? К нам… может быть, и не к ним, может, только к Саше. Может, зря он вообще полез проверять и растревожил этим теперь Олега. — Да так… дурное ощущение. — Саш, у тебя не бывает просто «дурного ощущения». Выкладывай давай. Но рассказать о мороке он никак не может. Даже просто отбрехаться вещим сном не выйдет — вдруг он повторится, и Олег попробует туда заглянуть сам? Саша тянет время в надежде, что Олег просто забудет этот разговор, даже если знает: тот никогда не забывает такие вещи. — Я немного поработаю с этим и расскажу, хорошо? Одевайся и идём завтракать. Олег долго, пристально смотрит ему в глаза, но не пытается прочитать или продавить — Саша чувствует. В голове звучат собственные слова: «Дьявол всегда смотрит прямо». Но в конце концов Олег кивает и обходит его, слегка задевая плечом в тесноте комнаты. Плечо Саши обжигает касанием, и тот быстро шагает к двери. Затылком он всё ещё чувствует взгляд Олега. «Люцифер глаза не отводит».

***

В гримёрке Сашу откровенно трясёт. Ему нужно не только закрыться от Олега, не только попытаться понять, воздействовал ли на них… на него? Влад. Но и спрятать всё это от остальных экстрасенсов. К счастью, это всё ещё можно прикрыть блоком против участников, и Саша бешено начитывает формулы, не произнося их вслух, только заплетая в узоры тонкие свечи. Он тянется, тянется, тянется, когда их ведут, укутанных в балахоны, но так же опасливо отдёргивает свои чувства, когда понимает, что первый, мимо кого их проводят — Череватый. Саша замечает, как в этот момент Череватый хлопает ладонью по ладони Олега, и вскипает, а Череватый тут же начинает смеяться, смеяться, смеяться. Всем в балахонах запрещено говорить, но это не мешает Саше слышать, как Олег бормочет, обращаясь даже не к Вере с Ильёй, а только к Владу: — …как будто бы это наше испытание. Если честно, то моё личное. У Саши всё ухает внутри от одной только мысли о том, что, может быть, ночной сон не только его коснулся. От мысли о том, что не только Олег — его личное испытание. Этот сон вскрыл вечную мерзлоту, пробудил мёртвое, самолично на погосте прикопанное. И пусть Надежда Эдуардовна смеётся со своими кольями, Саша готов осину целиком вогнать в эти свои чувства, лишь бы Олегу не навредить. Саша сосредоточенно скручивает свечу, когда слышит голос Олега так ясно, будто тот не сидит на другом конце студии. — Там Саша, — выдыхает Олег, и от того, как он произносит имя, Саша покрывается мурашками. Он благодарен сценаристам за плотные чёрные накидки, потому что Райдос ему пришлось бы закопать на её же родовом кладбище, заметь она это. — Ты чувствуешь брата? — спрашивает Ларионов с таким восторгом, как будто магия крови — это то, во что он верит. А может, и правда верит. Мало кто не заметил их слишком тесную родственную связь. Блядь. Саша нервно трёт суставы и сосредотачивается на свечах, из личной мстительности закрывая видение Сакову. Он уверен: в мороке так или иначе виноват Череватый. Так пусть и его «родственничку» отольётся. Следом Саша с тем же запалом слепит куклу Якубович, а с таро третьего участника и стараться не надо. Концентрация силы в студии создаёт шквал из посланий, и рядовую гадалку запутает так и так. — Магия больше, чем я. — Слышит Саша как будто сквозь толщу воды велеречивые рассказы Виктории. Он рад, опять же, что кому-то удаётся перетянуть внимание на себя. Впервые в жизни, может быть. Он понимает, что ему это не поможет, так что цепляется за первый же потенциальный косяк Олега — потешается над тем, какой он просеря, что ошибся, угадывая его позицию. Да всё Олег понял. Просто вряд ли был готов признать в этом трясущемся на стуле тщедушном существе брата, который всегда был опорой, защитой, и уж точно не посягал на… ну, него самого. Олег улыбается ласково, спокойно. Он вырос куда более взрывным, чем сам Саша, тот это ясно понимает. Чего стоит хотя бы этот шрам на губе, будоражащий фантазию фанаток. Чего стоит первый же скандал Олега с Владом в Битве Сильнейших. Саша тогда только моргать молча мог, не понимая, что ему делать. Разнять он их без помощи точно не сумел бы, он медиум, а не Мерлин. А Череватому явно плевать на то, что скажут его покойники о происходящем. Череватому… Райдос уверенно перетягивает всё внимание на себя, рассказывая про одного из гостей. Саша думает, что нужно прислать ей цветы, но подгадать так, чтобы она не слишком озадачилась поводом. Пока Виктория демонстрирует свою силу, Саша может хотя бы подышать, спрятаться, чего не делал в своей жизни почти никогда. Он вертит в руках погасшую свечу, не пытаясь больше изменить узор, но чувствует на себе бесовской взгляд. Влад смотрит на него в упор, не обращая внимания на Райдос, и вдруг подмигивает. Улыбка нахальная и клыкастая, как всегда. — Кстати, Саш? — вырывает Олег его из размышлений и сосредоточенных попыток спрятать мысли от всей студии разом и лицом их не передать. — У меня есть татуировки? — У Олега? — рассеянно уточняет Саша, сминая свечу в кулаке. Будто и не слышал точный вопрос от него самого. — На жопе. — Он отвечает больше по старой привычке поддевать всеми возможными и невозможными способами, но Олег ругается и смеётся, и зрители смеются, и жюри смеётся. А значит, точно не сможет уловить мысли Саши, который снова облизывает Олега после душа взглядом. Не смогут уловить мысли, в которых Саше горько, потому что если у Олега есть татуировки под нижним бельём — то откуда Саше знать. Горько от того, каким сладким кажется соблазн проверить. Горько от того, что если он хотя бы дёрнется — гореть ему в аду, и не в том, потустороннем, а в аду на земле, потому что Олег навсегда от него отвернётся. — А чё ты встал-то? — на автомате выпаливает Саша, когда Олег отказывается соглашаться с его мнением об оценках. Это страх, страх, страх говорит в нём каждый раз, когда он начинает очередной скандал. Прямо сейчас — страх упасть на колени, едва встав со стула, глядя на Олега. Он ни за что и никогда не сможет это никому объяснить, особенно матери, которая учила его, а не Олега. Которая задвигала Олега даже не на второй план. Нежеланный, бастард, дитя-неожиданность. Стоит сейчас и сжирает его взглядом. Магия зеркал, в которой Олег так хорош, будто разворачивается здесь и сейчас, и Саша — в зеркальном лабиринте, где куда ни поверни, он встречает себя. Хищника. Страшное, жестокое существо. У него историй о подгузниках и пелёнках — через край. Его в няньки Олегу назначили, когда он сам школу заканчивал и ни до каких Олегов ему дела не было. Но он всегда соглашался. Мать бы вздёрнула его сама, узнай она, что ближе к тридцати Саша об Олеге думал. Почему так легко принял. Почему сам учил там, где у Олега таланта не хватало, потому что мать не хотела; она хотела, чтобы в семинарию пошёл. Рядом с ним Олег будто начал дышать, и Саша понимает это. Он так надеялся, что через годы разлуки попустит, но теперь Череватый влезает ему в голову со своим треклятым мороком, и Саша снова не находит себе места. — …и ещё столько же бы не видел, — роняет Олег, показывая оценку, и это неожиданно сильно режет по больному. Не видел где? Не видел во сне? Точно ли Саша уловил, что Олег спал спокойно? А может, он спал спокойно из-за морока? Надежда жгучая, колючая, как гюрза, и жалит немедленно прямо в цель: Олег никогда не простит тебе твоих снов.

***

В коротком разговоре в перерыве Саша соглашается подождать Олега, чтобы домой они поехали вместе. К счастью, активная его роль в качестве китайского болванчика в балахоне на этом закончена, и он уходит в туалет умыться уже скинув тряпки. Он сегодня не особенно заботится об имидже, и грим слегка скатывается под пальцами. Плевать, плевать, плевать. Он планирует быстро запрыгнуть в машину и так же быстро из неё выпрыгнуть. Что он точно не планирует: приватный разговор с Череватым. Тот заходит тихо, но хлопает дверью так яростно, что сразу понятно: специально показывает, что здесь. Скалится в отражение, глядя на капли воды, стекающие по сашиной чёлке. — Шото в семье легендарных медиумов не так пошло, — склабится он ещё ярче. — Даже на Битве Сильнейших такого не чуял. Никак браслетики не поделили? Саша отплёвывается от мерзкой проточной воды и молчит, даже от зеркала взгляд отводит, но когда он тянется к бумажным полотенцам, эта чеширская ухмылка уже светится в отражении над его головой. Саша ненавидит, когда над ним нависают. Без публики ему тяжелее понять, как отвечать. Только поэтому, как он будет себе позже объяснять, он не успевает отпихнуть Влада прежде, чем тот капает воском в раковину и бормочет: — Отворяй-отворяй полностью по рукам по ногам по глазам да всю правду говори пр-р-равду вместе работать будем… Саша бьёт его локтём под рёбра, но кашель и стоны боли мешаются со смехом. Свеча от этого не погасла, и хочется Череватого задушить к чертям собачьим, начатое до конца довести, но тот смотрит в зеркало глазами бешеными прямо на Сашу и продолжает ржать. А потом присвистывает. — Толик в ахуе. И давно это у вас? Саша всё-таки впивается ногтями ему в горло, но чужого веселья это не нарушает. Саша шипит: — Ты эту хуйню зачем навёл? Череватый скалится, тушит свечу своими же пальцами. Бинты с покойника на запястье размотались и падают к их ногам. — А я ничего не наводил, Шурочка. Олежек всё сам, всё сам. Саша крепче сжимает пальцы, то ли от ярости, то ли потому что сопротивления не чувствует. — Ещё какую хуйню скажи. — Та вот те крест, — Череватый правда крестится поверх его хватки. — Неча было свечи мои задувать, видел же, как Саков их гасил, и всё равно дурости хватило, вот и результат. Шо ж ты, даже не чуешь, что я на вас ничего не поделывал? Чует он, в этом, блядь, и проблема. — Ты откуда в мороке этом взялся? — Шурочка, я знать не знаю, шо ты тут мелешь. На моё зеркало надышал, оттуда и я взялся, наверное. Или Толик. А шо, сильно вам меня не хватает? Саша резко дёргает Череватого за горло и толкает обратно, чтобы о дверь затылком со всей силы ударился. А потом отпускает и уходит молча, запястье разминает по дороге к гримёрке, размышляя. В магии зеркал он брату не ровня, это он открыто и давно признаёт. Но как Олегу хватило мозгов на битые зеркала Череватого поверх заговорённых икон дышать? И как начать этот разговор, не объясняя, почему этот вопрос Сашу вообще встревожил? А перед глазами бесовская улыбка так и сверкает. Всё, сука, понял, но так ничего толком и не сказал.

***

Олега приходится ждать долго. У них второе испытание, обсуждения, но Саша не против — его отвлекает болтовня с коллегами в перерывах, да и за время ожидания он успевает подуспокоиться. При виде Череватого внутри всё ещё вскипает злость пополам с ощущениями, которые он даже про себя не хочет именовать, но тот больше не достаёт его, только подтрунивает над Олегом без остановки, без конца. Желание защитить вскипает едва ли не яростнее, чем гнев на чернокнижника, но Саша стискивает зубы. В конце концов, он до сих пор не разобрался, насколько много Череватому известно об этом сне, видел ли его сам Олег, или обраткой прилетело только Саше, и, конечно… об этом задумываться он совсем не хочет, но не может не занести в мысленный список вопросов ещё один: кем он вообще был в том сне для Олега? Сторонним наблюдателем? Потому что если это так, то ему следует просто оставить всё как есть, не влезая в чужие отношения. Невольно вспоминается начало Битвы Сильнейших, когда Саша рвался попасть в одну группу с Владом, а Олег рвался к нему. Саша не слукавил тогда, много выпусков позже — Олега он побаивается. Он не способен судить объективно и не тянуться к нему, и лучше ему переживать дома, нарезать круги по мастерской, и пытаться подглядеть за испытаниями Олега без возможности повлиять, чем оказаться с ним там. Он говорил: «Важно, чтобы в финале оказался хотя бы один Шепс». Он не лгал. И тогда, в самый первый раз, Саша не знает, что направило его руку. Изъявив яростное желание сразиться с Череватым и стоя впереди него в очереди на жеребьёвку, он положил шар именно в ту вазу, куда никто уже не смог бы ничего за ним добавить. Он даже заботой и приглядом за братом это не может объяснить — чувствовал же, что его шар в другой вазе. Самоотвод на старте, как будто что-то дёрнуло за запястье, вынуждая оставить их вдвоём. Зеркальная панель тогда была выключена, но ему всё равно померещился всполох огня. — Все довольны? — спросил тогда Башаров. — Нет. Нет! — немедленно взвился Саша. Меняться с ним, когда составы были объявлены, Олег, конечно, отказался. — Если я не с тобой… — У Саши заломило виски. Вслух Олег продолжил: — …то у меня два сильных крутых соперника, почему я должен от них отказываться? Саша взмахивает рукой в бессилии, слыша эхо чужих мыслей в своей голове: «Если я не с тобой, то я заберу твоих врагов». И забрал ведь. Забрал так талантливо, что Саша вовсе не попал в финал, и даже заняв второе место вышел победителем. Может, Череватый за то и мстит? Из размышлений Сашу выдёргивает звук шагов по ту сторону двери, он подбирается на стуле и улыбается входящей первой Сотниковой. — Заждался брата, да? Саша пожимает плечами и шутит привычно: они любят напускать туману, подчёркивая полный цикл. — Двенадцать лет ждал. Ещё несколько часов — не проблема. Олег собирается быстро, будто немного нервно, но при этом его быстрые резкие движения постоянно сменяются плавными, как если бы он пытался себя одёрнуть. Наконец он окликает Сашу от двери, не подходя ближе: — Пойдём? Тот ощущает, как по левому плечу прокатывается жар, и невольно косится. Там Череватый, стоит, сияет улыбкой и трёт подбородок. Но вроде молчит. Как же хочется врезать ему по-настоящему, чтобы по белоснежным зубам потекла так любимая им кровь. Переведя взгляд на Олега, Саша замечает, что тот тоже смотрит на Череватого. Саша резко поднимается и хватает сумку, больше не оглядываясь ни на кого. — Ага. Поехали.

***

В машине они молчат недолго. Обсуждать перепалку на съёмках даже в голову не приходит: оба прекрасно знают свои роли и не обижаются друг на друга за всякую ерунду, хотя Саша до сих пор теряет тормоза и ловит волны чужой яростной обиды, когда вольно или невольно позорит Олега. С другой стороны, зрителям это, кажется, нравится, и они нисколько не считают своего кумира униженным. Больше — милым и плюшевым. Знали бы они. Олег кусачесть демонстрирует в тот же момент, когда Саша об этом думает, выруливая на главную. Только это не кусачесть как «сделать побольнее», это бульдожья хватка. Бульдоги умеют так двигать челюстями, чтобы не размыкая их захватывать горло дальше и дальше. Питоны от мира собак. Саша чувствует челюсти на своём горле, когда Олег не спрашивает и даже не предлагает: — Едем в Мастерскую. — Зачем? — спрашивает Саша тупо и даже не находит слов, чтобы пожаловаться на долгое ожидание, сложный съёмочный день для обоих, и так далее, и тому подобное… — Ты же почувствовал пробитие защиты. Нам надо разобраться. Официально Мастерская принадлежит Саше. Неофициально они работают там оба. Неофициально это самое защищённое место после квартиры, но и самое сильное тоже. И сболтнув утром про свои подозрения, Саша теперь надеется лишь на двенадцатибалльные пробки, чтобы было время придумать очередную ложь и план, как обмануть человека, который не просто знает тебя лучше всех, но чувствует тебя на всех возможных уровнях. Потому что Саша знает точно: эта стальная хватка на его горле уже не разомкнётся.

***

В Мастерскую приезжают быстро, но под закрытие. Сразу уходят в подсобку, ссылаясь на срочные дела, и закрываются в Сашином кабинете. На его беду пробок в это время не попадается вообще, и он всё ещё не знает, как отмахиваться от Олега. Саша моет руки, даже не пытаясь расслабиться, потому что он не хочет помогать в ритуале — он уже знает, в чём причина, но не может её рассказать. Не сможет никогда. Год в кульке и весь актёрский опыт с помощью фантомов не призвать, а сейчас он летит в неуправляемом поезде, сошедшем с рельс, и не представляет, как может остановить Олега и разубедить его копаться в вопросе дальше. Саша слышит, как Олег роется на полках и бормочет, что, может быть, им нужно позвонить Диме. Он улавливает обрывки фраз, а руки немеют под ледяной водой. — Зачем нам Дима? — хмурится Саша, оборачиваясь и бесчувственными пальцами сминая полотенце. — Он же в Тольятти, мы его сейчас всё равно не вызвоним. Фол последней надежды. — В Москве он… — бормочет Олег. — Пускай чернокнижник за чернокнижником охотится. Уставший Саша не сразу понимает, что слышит. А вот Олег сразу осознаёт, что проболтался. Но пошевелиться Саша не может. Так и стоит, зажав запястье в хрусткой ткани вафельного полотенца. Накрахмаленной, как простыни во сне. У Олега опадают плечи. — Олеж, — спрашивает Саша, и голос чудом не проседает. — А зачем нам охотиться на чернокнижника? Мы теперь в порчу верим? Ирония ему ну совсем никак не может помочь, но это его последний защитный механизм. Последняя попытка. Последнее испытание. Олег продолжает смотреть на полку с рассортированными камнями и тяжело дышит. — Дима из Китая местных бесов притащил. История новая, диапазон шире. — Не пизди, мелкий. Страх сменяется агрессией в один момент, и так он Олега не называет уже давно, но теперь не может сдержаться, потому что если Олег бульдог, то Саша — ядовитая змея. Сделать больнее в последней попытке оттолкнуть. Вывести из себя, чтобы хлопнул дверью, а вопрос забылся раз и навсегда, оставив очередной след, которых они друг другу подарили немало. Всего лишь ещё одна полоска в полотне шрамов. Олег тяжело вздыхает и выключает телефон, бросая камни в контейнерах нетронутыми, разворачивается. Но не к двери. Он подманивает Сашу пальцем, и тот бредёт послушно, глядя только в глаза. Мысли исчезают, и искусственно вызванная злость — тоже. Пальцами левой руки Олег обхватывает запаянное стекло с собственной кровью на шее Саши, а второй закрывает глаз в его кольце. Саша понимает, что он пытается сделать, но порядок неверный. Ослеплять нужно было раньше. В момент, когда лопается цепочка, он видит то же сновидение, но теперь он нависает над самим собой, он чувствует чужой вес на спине и позволяет брать себя, растекается, смотрит в собственное лицо, пытаясь держаться из последних сил. Бес смеётся на фоне. Бесу всегда было плевать. Первым навстречу бросается Олег. Он выше, сильнее и крепче, но главное — Саша и не хочет его останавливать. Олег кусает его губы жадно, бешено, будто ему запрещали всё это время. Будто этот морок ограничивал его. Саша бьётся затылком о полку с кристаллами и наконец приходит в себя. Олег смотрит на него, как на самое важное, что могло с ним произойти. Саша отвечает и кусается в ответ, потому что слишком поздно сражаться. — Саш, — хрипит Олег, безуспешно пытаясь сдёрнуть его джинсы, — пожалуйста… — Что тебе снилось? — жёстко спрашивает Саша, вспоминая о том, как они вообще здесь оказались. — Ты, — выдыхает Олег, и в его словах Саша не слышит лжи. — Ты, ты, ты… — Ты сам пытался разобраться с мороком? — Саша хватает его за горло резко и жёстко. По-настоящему душит, боясь поверить в происходящее. Светлые глаза Олега темнеют. Как когда он приходит в ярость. Или погружается на самое дно. Отчего-то Саша уверен, что сейчас Олег не злится. — Я понял, Саш. — Голос потухший, обречённый. Олег разжимает пальцы на своём горле и делает шаг назад. — Да, пытался. Только это был не морок. Да и Влад тут тоже мимо, — слыша знакомое имя, Саша снова вскипает, но даже не успевает отреагировать. — Я, пожалуй, у Димки переночую или у Ларионовых. Саша хватает Олега за запястье и рывком дёргает на себя. — Я думал, этот ублюдок забрал тебя. Саша отдаёт себе отчёт в том, что просто шипит ему в ухо, но ничего не может с собой поделать. Особенно когда Олег поражённо замолкает в ответ. Наконец дёргается. — За каким, блядь, хером он мне мог понадобиться. Это ты с ним сражаться хотел. — А с тобой не хотел, — продолжает мысль Саша, утыкаясь носом в шейные позвонки. — Никогда не хотел сражаться, а ты всё равно зачем-то полез! И в морок полез. Я же отпустил тебя. — Ты всё ещё меня держишь, — хрипло отмечает Олег. Пальцы Саши разжимаются будто сами собой. Олег выворачивается к нему лицом и тянется губами к уху: — Его там даже не было. Ревнивый ты, Саш.

***

Он правда ревнивый. Ему плевать, спит он сейчас или нет; он бешено вколачивается в Олега, который скулит так, будто ему больно, и оттого Саша ежесекундно тормозит, но немедленно слышит отборную брань, указывающую на то, что останавливаться не следует. Дорога до дома прошла как в тумане, он даже не помнит, кто закрывал Мастерскую. На морок это вовсе не похоже: вместо масляного отблеска свечей кожа Олега слегка сияет из-за холодного света из коридора. Вместо того, чтобы держаться подальше, он будто пытается вплавиться в Сашу, соприкоснуться с ним как можно теснее, слиться в одно. Закрывающих амулетов на них нет, и это так, как если бы слиться получилось. Сашу то и дело накрывает чужими… нет, родными ощущениями. Олегу правда не больно. Ему до слёз хорошо, но из них двоих Саша всегда был более открыт в выражении таких чувств, и зрение затуманивается, когда солёные капли падают Олегу на ключицы. Он слизывает их сам, соль пота и слёз смешивается, а гортанный стон над ухом оглушает. В этот раз иначе почти всё — Олег лежит под ним, обхватив бёдрами, и выгибается навстречу. Лишь одно остаётся прежним: то, как беспомощно он зовёт: — Саш… Он догоняет Олега в пару толчков и падает, а Олег не пытается отстраниться. Их будто спаяло, спутало, связало ещё теснее. Сил поднять голову и посмотреть в глаза не осталось вовсе, но нерушимая цепь не натянута, она оплетает их — звенья толстые, и слабых там нет. Никогда не порвётся. Их только двое здесь, и больше никого не будет.