На фоне яркого заката

      Солнце продолжало медленно уходить за горизонт, окуная Нью-Эриду в яркий закат. С высоты крыши Близнецов он выглядел впечатляюще красивым, а его ядерно-рыжий цвет так удобно скрывал бордовые, еще свежие следы крови на краю вертолетной площадки. Сейчас здесь тихо ― ТОПы разбежались кто куда, а члены отряда по поиску секретов Брингера уже, наверняка, выбрались из каверны и ждали подмоги. Лишь один тирен пожелал задержаться в этом всеми забытом и опасном месте чуть подольше.       ― Идите. Свяжитесь с Собезом или Секцией, расскажите о Жертве. Я подойду позже, ― вежливо попросил Ликаон и облегченно вздохнул, увидев понимание в глазах господина прокси, который повел всех к выходу.       Как слуга, находящийся на важном задании, он должен был пойти с ними. Должен был продолжить защищать их на обратном пути, помогать в поиске решения ситуации. Но как тот, чья картина мира рухнула каких-то полчаса назад, он просто не смог заставить себя так просто покинуть эту чертову крышу. Он смотрел куда-то вдаль, в сторону города, потихоньку начинающего свою ночную жизнь. Возможно, пытался высмотреть там что-то. Или кого-то. Навострив слух, старался уловить тяжелое дыхание, неуверенные шаги, ругань в его же адрес ― да что угодно. Разум до последнего отказывался принимать произошедшее.       Он опустил взгляд на свои руки. Их белоснежная шерсть была запятнана красными каплями, которые, казалось, уже никогда не сойдут. Он правда это сделал. Он правда смог отнять чью-то жизнь.       Сама эта мысль когда-то вызывала в его душе весь спектр самых гнусных эмоций. Она злила, отвращала, даже унижала. Однако сейчас он не чувствовал ничего, кроме боли. Как будто это не чужое сердце пронзили жестоким ударом, а его собственное. А память, что весь день старательно подкидывала коллекцию картинок прошлого, не унималась до сих пор.       Ему привиделся такой же яркий закат, который когда-то заливал своим светом весь старый чердак. Они остались там вдвоем после смерти Джека, и работа над созданием собственной организации по борьбе с несправедливостью шла полным ходом.       ― Пхаха, ну что это вообще такое? ― увидев неумелый набросок друга, рассмеялся Хьюго.       Ликаон же уверенно стоял напротив со своим художеством в руке:       ― Ты захотел назваться Пересмешниками. Я подумал, что птица на эмблеме будет очень кстати. Что тебе опять не нравится?       ― Твоя птица больше похожа на кролика, вот что.       ― А сам как будто лучше сделаешь, ― еще немного и листок в руке наровил разорваться на части от натиска сжимающих его когтей. Ну не умел Ликаон в рисование, чего сразу смеяться-то? Нет, чтобы спасибо за старания сказать. Однако в этой искренней эмоциональности и был весь Хьюго. За это он и привлекал внимание.       ― Дай сюда.       Листок все же вырвали из рук, хоть и пострадал только самый край. Усевшись обратно на старенький скрипучий стул и стащив со стола огрызок карандаша, Хьюго стал исправлять неудавшийся шедевр. И, черт возьми, у него действительно получалось. Ликаон следил за каждым движением тонких пальцев, которые все больше и больше пачкались пылью грифеля. Следил за сосредоточенным лицом, за бегающими в наплыве вдохновения глазами и ловил себя на мысли, что за таким увлеченным Хьюго он готов наблюдать часами. За все время он не произнес ни слова, казалось, даже перестал дышать ― настолько подобное зрелище было для него захватывающим. Хоть он и не понимал почему.       ― Ну вот, ― наконец закончил Хьюго и продемонстрировал свой вариант. ― И только попробуй сказать, что это хуже.       Ликаон долго всматривался в большое изящное крыло перед самым носом, пытаясь все же разглядеть хоть один изъян. Но в итоге ему не оставалось ничего, кроме как сдаться и принять свое поражение ― в навыках рисования Хьюго, очевидно, был лучше. Поэтому он просто отвернул морду куда-то вбок и, задрав подбородок, выдал самый уверенный свой аргумент:       ― Зато я сильнее.       В ответ Хьюго лишь снова усмехнулся и торжественно закрепил злосчастный листок на стене дротиком для дартса. А затем, без задней мысли облокотившись спиной на своего друга, издалека начал рассматривать свое творение.       ― Только представь, насколько великими мы однажды станем… ― бормотал Хьюго себе под нос давние мечты, однако мысли Ликаона занимало уже совсем другое.       Он думал о том, насколько тепло ощущается чужое тело на собственной груди. О том, как же правильно чужая голова ложится между ключицами, приминая собой пушистый мех. Неуверенно и осторожно, стараясь случайно не зацепить острыми шипами ошейника нежную кожу, Ликаон все же рискнул подобраться подбородком к золотистой копне непослушных волос. Тут же он почувствовал, как Хьюго вздрогнул, но вопреки всем ожиданиям сопротивляться не стал, а лишь сильнее прижался, устраивая голову поудобнее и все больше расслабляясь после тяжелого дня.       Ликаон хорошо запомнил, какое спокойствие он тогда ощущал. Как будто и не нужна была им никакая организация и борьба за справедливость. Достаточно было их двоих на пыльном чердаке, который уже успел погрузиться в ночную тьму. Никто из них не хотел отходить друг от друга даже чтобы зажечь свечу. Хьюго молчал, будто тоже задумавшись о чем-то, чего не хотел произносить вслух. Наверняка, как обычно строил грандиозные планы и грезил о своем идеальном мире. Действительно ли Ликаон также яро поддерживал эти идеи или же его держал здесь один конкретный человек, ради которого он и был готов идти до конца? Именно с этого момента, так хорошо засевшего в памяти, он и начал задаваться этим вопросом. И чем дальше они заходили, тем тяжелее становился груз на чашах весов.       Ликаон прекрасно понимал, почему его друг так одержим идеями справедливости. Хьюго своими глазами видел, как отвратительные люди получают от этой жизни гораздо больше, чем те, кто действительно этого заслуживает. Он долгое время наблюдал, как властные уроды считают себя всемогущими богами просто потому, что им повезло запихать в свой карман побольше денни. Каждый раз, когда речь заходила об отце Хьюго, тот начинал кипеть от злости, не стесняясь в высказываниях и попытках что-нибудь да сломать в очередном порыве гнева. Не раз и не два он даже ранил самого себя, ведь кирпичная стена или деревянный шкаф оказывались прочнее его кожи и костей. Конечно, он не позволял подобного на публике, вешая на себя образ беспристрастного босса, но на хлипком чердаке все оставалось по-старому. Со временем Ликаон научился пресекать подобные моменты ― вначале буквально сдерживал буйного Хьюго, обхватывая руками и не давая пошевелиться, и терпеливо дожидался, когда тот угомонится. Однако позже понял, что, возможно, Хьюго нуждается не в тупом смирении, а чем-то большем. Так на смену дикому “схватить и держать” пришло теплое “обнять и успокоить”. Ликаон позволял себе утешительно гладить чужую спину, прижимая ближе, тереться носом о кончик заостренного уха в попытке отвлечь, иногда даже лизать щеку, чтобы избавить от редких слез. Он был искренен в своем желании помочь.       И он был уверен, что Хьюго был так же искренен, когда, приподнимаясь на носках, касался своими тонкими губами его пасти. Когда все больше и больше зарывался в белоснежном мехе, словно нашел себе плюшевую игрушку-антистресс. Когда без всякого стыда пролазил изящными пальцами под чужую рубашку, обжигая все тело своей холодной кожей. Когда заваливал их обоих на скрипучую жесткую кровать и начинал ластиться и напрашиваться, будто сам являлся тиреном. Когда бормотал невнятную околесицу в пушистое ухо опьяненным хриплым шепотом, вызывавшим табун мурашек по всей спине. Когда, поджав губы, выгибался, сидя сверху, и издавал самые дурманящие звуки на свете. Когда в итоге мирно засыпал, позволяя не такому уж и другу наслаждаться своим сном.       …Осталось ли хоть что-то из этого в том сердце, которое Ликаон разорвал собственными руками?       Однажды Джек сказал, что лишь Ликаон способен усмирить истинную натуру Хьюго. Говорил ли он это только потому, что Ликаон всегда был сильнее, или же с самого начала заметил подлинную суть их взаимоотношений, которую даже они были не способны понять так долго? Знал ли заранее, какой ценой обернется им это партнерство?       ― Убить одного, чтобы спасти десятки других… ― Ликаон закрыл глаза, повернул мордой куда-то вбок и стыдливо опустил подбородок. Как же он ненавидел признавать себя неправым. Особенно перед этим человеком. Который прекрасно об этом знал.       Резкое дуновение ветра вырвало Ликаона из своих размышлений. Он вспомнил, что должен идти дальше, продолжать выполнять свою работу. Все равно всем будет плевать на это место, на застывшую кровь на холодном бетоне и на истинные чувства одного тирена. Ведь никто не знал его лучше, чем тот, чье тело упало с высоты сотен этажей на фоне яркого заката.