Dance Macabre

Последнее, что видит Сукуна, когда его жизнь буквально рушится на глазах, — это Сатору, убегающий от дома к машине. Прямо как в гребаных драмах, только на этот раз он, Сукуна, не просто зритель. Он — главный герой самого хуевого фильма в его жизни. На столике около двери, где обычно лежали ключи, аккуратно уложенные его мужем после работы, теперь лежит кольцо. Холодный металл, который, казалось, еще пару дней назад грел его палец, теперь сверкает под светом лампы, как последний гвоздь в крышку его отношений. Ну все, пиздец. Это даже не сраный «перерыв», как назвал его Сатору, это ебаное расставание. И самое обидное — он сам виноват. Нет, не в измене, не в предательстве, не в том, что ударил Сатору или сделал что-то настолько мерзкое, что тот сбежал бы без оглядки. Просто доверился не тем людям не в то время. И теперь его жизнь идет по пизде. Сукуна делает шаг вперед, будто хочет догнать, схватить его за руку, сказать что-то, что исправит ситуацию. Но что он может сказать? «Прости»? Хах. Как будто этого будет достаточно. Где-то в глубине души теплится ебаная надежда, что Сатору сейчас остановится. Обернется. Может, хотя бы крикнет в его сторону с этим раздраженно-усталым видом, мол, «сука, скажи хоть что-то, раз уж довел до этого». Но нет. Дверца машины хлопает, фары вспыхивают, и вот уже резина царапает асфальт, унося от него самое дорогое, что у него было. Сукуна стоит в дверном проеме, глядя на темнеющий вдали силуэт машины. Он не замечает, как его руки начинают трястись. Не чувствует, как кусает губу до крови. Только одно слово пульсирует в голове, раз за разом, пока не превращается в бессмысленный шум: «Блять». Он захлопывает дверь, не заботясь о том, как громко раздается звук удара. Следующее движение — кулак, врезающийся в стену рядом. Глухой стук, треск кожи, мгновенный укол боли, но он даже не вздрагивает. Наоборот, повторяет удар снова и снова, пока не чувствует, как кровь тонкими дорожками стекает по пальцам. Он оседает около двери, утыкается лбом в колени и пытается дышать, но получается только всхлипывать, дрожать, сжимать ноющие костяшки и стирать капли крови тыльной стороной ладони. Трясущиеся руки нащупывают телефон. Он включает экран. Обои — их счастливые лица, запечатленные в каком-то забытом моменте, когда жизнь казалась стабильной, когда он мог дотянуться до Сатору, мог обнять его, мог знать, что он рядом. Теперь же это ебаная иллюзия. Нож в сердце. Резкий всхлип. Ревущий Сукуна кидает телефон об пол, и тот разлетается на составляющие. Блять... Всё, смысла жизни больше нет. Этот самый смысл жизни наверняка упиздовал жаловаться и кувыркаться с Тоджи Фушигуро. Именно, блять, из-за этого уебка у них и начались изначально проблемы, а теперь-то что?

***

Гул басов пронизывает пол, дрожит в бокалах с алкоголем, рассыпается искрами цветных огней по чужим вспотевшим телам. Здесь пахнет дорогими духами, перегаром, сладкими коктейлями и притворным счастьем. Сукуна проходит сквозь танцпол неторопливой, уверенной походкой. Его пальто нараспашку, красная рубашка расстегнута у воротника, будто ему плевать на весь этот мир — и, возможно, так оно и есть. Женские руки, подрагивающие от возбуждения, хватают его за запястья, за грудь, за шею, тянут к себе, будто это не он забрел сюда в поисках забытья, а они — в поисках своего идеального мужчины. — Ой, какой горячий… — мурлычет одна, наклоняясь к его уху. Ее дыхание щекочет кожу. — Проведешь нам незабываемую ночь? — вторит другая, пальцами обводя контуры его ключиц. Он даже не смотрит на них. Просто садится за барную стойку, достает сигарету, ловко подкуривает ее, впуская в себя никотин, а затем одним движением заказывает самый дорогой алкоголь в меню. Неважно, что это — виски, коньяк, шампанское за пару сотен тысяч, — главное, чтобы горло жгло, а голова кружилась, пока этот ебучий мир не начнет рассыпаться на пиксели. — Ну же, дорогой, — одна из девиц скользит ладонью по его бедру. — Не будь таким холодным. Сукуна усмехается, но это не та ухмылка, что обещает разврат, нет. В ней пустота, безразличие, насмешка, как если бы перед ним не девушки, а просто предметы интерьера, развлекающие богачей. — Вы заебете меня раньше, чем я успею напиться, — роняет он, поднимая бокал. Алкоголь проскальзывает внутрь, оставляя терпкий привкус. Но он не приносит облегчения. Ни легкости, ни тепла, ни даже иллюзии счастья. В голове по-прежнему звучит звук захлопнувшейся двери, вспышка фар, и этот момент, когда Сатору даже не оглянулся. Где-то в зрачках пляшет отражение экранов, где пестро мелькают рекламные ролики, но в них нет того, что он ищет. Нет того, кого он потерял. И тогда он достает телефон — уже новый, купленный на автомате, чтобы не чувствовать себя настолько, блять, одиноким. Лента новостей, несколько пропущенных сообщений от знакомых, но ни одного от него. А потом, будто издевательство, находит фото. То самое, где Сатору целует его в висок, улыбаясь. Тогда он еще был счастливым. — Бля… — тихо роняет Сукуна, ставя бокал на стойку. Ему хочется выть, бить стеклянные бутылки, орать на этот мир. Но он лишь откидывается назад, позволяя девушкам облепить себя, не чувствуя их прикосновений. Пусть думают, что они важны. Пусть думают, что у них есть шанс. Он же просто ждет момента, когда алкоголь сделает свое дело и превратит его в бессознательное тело, чтобы не думать, не чувствовать, не помнить. Потому что помнить слишком больно. Девушки, поняв, что от него не добиться даже толики внимания, разочарованно уходят. Одна раздраженно хмыкает, другая цокает языком, но Сукуна не удостаивает их даже взглядом. Пусть катятся. В баре гудит музыка, вокруг шумят люди, но он сидит в своем выжженном коконе, растворяясь в терпком алкоголе и медленно тлеющей сигарете. Кажется, время растянулось — минуты, часы, дни. Бесконечная ночь. Он лениво прокручивает ленту в телефоне, не особо всматриваясь в чужие жизни. Но вот оно — уведомление. История в аккаунте Сатору. Пиздец. Пальцы сами тянутся к экрану. Размытое изображение вспыхивает перед глазами. Музыка, смех, неоновый свет… и Тоджи Фушигуро. Этот ублюдок склоняется к Сатору, быстро и легко чмокает его в щеку. Сатору смеется. Блядь. В груди будто что-то медленно, со скрипом, трескается. Сукуна глухо выдыхает, глядя на экран, на это проклятое видео, на улыбку, которая больше не принадлежит ему. Заброкировав телефон, он прикрывает глаза, опуская голову. — Черт… Спасает его от накатывающей черноты холодное, почти ледяное прикосновение. Сукуна дергается и резко поворачивает голову. Перед ним — темноволосый парень с пронзительно зелеными глазами. Бледная кожа, четкие черты лица, тонкие пальцы, все в нем кажется слишком идеальным, почти искусственным, как будто его вылепили в тщательной работе над шедевром. Он… красивый. До неприличия. Парень, которому вряд ли больше двадцати одного, присаживается рядом, не отводя от него взгляда. В этих глазах — тени, отголоски чего-то сломанного, того, что слишком хорошо знакомо Сукуне. — Ты как? — голос у него спокойный, низкий, проникающий под кожу. Сукуна не отвечает сразу. Он снова берет сигарету, делает глубокую затяжку, выпуская дым так, чтобы он не коснулся чужого лица. А потом усмехается уголком губ. — Блядь, хреново. — Сукуна смотрит на него чуть внимательнее, а затем презрительно цокает языком: — Вот же блядство… Парень понимающе кивает, но, кажется, не уходит. Вместо этого делает короткий вдох, чуть склоняя голову набок: — Мегуми, — представляется он, и голос его звучит четко, почти отрезвляюще. Фамилия вылетает из его уст секундой позже, и Сукуна замирает. Фушигуро. Пиздец. Его лицо мгновенно меняется — уголки губ опускаются, взгляд становится тяжелым, а в груди, помимо проклятой ревности, растет еще одно чертово чувство — раздражение. — Фушигуро, — медленно повторяет он, пробуя эту фамилию на вкус, будто желая убедиться, что не ослышался. Мегуми видит это выражение лица, но, вместо того чтобы отстраниться, медленно спрыгивает со стула. Двигается он плавно, чуть хищно, словно кошка, изучающая свою жертву. А потом касается его. Легко, несмело, но в то же время слишком смело, учитывая, кто перед ним. Пальцы скользят по ткани брюк, проходятся выше, оставляя за собой ленивый след тепла. Они касаются рубашки, ощущая рельефные мышцы, неспешно скользят по ключицам, поднимаются к шее, а затем находят татуировки на лице — эти линии, острые, как лезвия. Сукуна молчит, сжимая кулаки на коленях. Последний штрих — Мегуми перехватывает его сигарету. Губы касаются фильтра, огонек вспыхивает вновь, а Мегуми делает затяжку и выдыхает дым в сторону, не отводя взгляда. — Хочешь расслабиться? — спрашивает он, и в его голосе нет заигрывания. Только простая, черт возьми, уверенность. — Тебе явно это нужно. Сукуна раздраженно стонет, закатывая глаза. — Ты что, один из этих шлюх? На секунду лицо Мегуми становится пустым. Затем брови чуть хмурятся, и он медленно выдыхает дым, наклоняясь чуть ближе. — Это стриптиз-клуб, — сухо напоминает он. — Тут таких услуг нет. Но все, что я предлагаю, — лишь мое собственное желание. Сукуна невольно смотрит ему в глаза, выискивая там ложь, но… ее нет. Ебаный цирк. — Понятия не имею, что у тебя случилось, — спокойно говорит Мегуми, возвращая сигарету обратно в пальцы Сукуны, едва не касаясь чужой кожи. — Но, знаешь, эскортницы часто могут помочь. Выслушать. Разобраться. Иногда, черт возьми, даже лучше, чем твои друзья или этот ваш дорогой алкоголь. Сукуна чуть щурится, сжимая челюсти, будто собирается послать его нахуй, но в итоге лишь тяжело вздыхает. Странно, но слова Мегуми не звучат, как дешевые заученные фразы, которые бросают, чтобы выманить клиента на приват. В этом, пожалуй, есть что-то даже... искреннее. Мегуми молча смотрит на него несколько секунд, будто давая возможность принять решение, а потом наклоняется чуть ближе, легко касаясь запястья. Тепло его ладони проходит сквозь тонкую ткань рукава, и, прежде чем Сукуна успевает среагировать, он уже тянет его за собой. Движения у него уверенные, выверенные, но без этого напускного разврата, который обычно исходит от тех, кто работает здесь. Он не виляет бедрами, не провоцирует излишне, да ему это и не нужно. Он просто ведет — через шумный зал, сквозь толпу пьяных посетителей, мимо сцены, где очередная девчонка срывает с себя лишнюю одежду под выкрики довольных клиентов. В воздухе витают сигаретный дым, алкоголь и тонкий запах духов, но Сукуна не обращает на это внимания. Мегуми открывает дверь и втягивает его внутрь. Комната небольшая, с приглушенным светом, мягким диваном и низким столиком, на котором стоят несколько бутылок дорогого алкоголя. Прямо как и ожидалось — комната для отдыха. Или, если говорить честно, для секса. Сукуна устало опускается на диван, запрокидывая голову назад, и молча наблюдает за тем, как Мегуми садится рядом. Он не прижимается к нему, не делает ничего, что можно было бы расценить как заигрывание. Просто сидит и ждет. И вот тогда что-то внутри Сукуны ломается. — Он ушел, — вырывается с хриплым выдохом, и Сукуна даже не сразу понимает, что это его собственный голос. Черт возьми, он вообще не планировал говорить об этом, но вот оно — вырвалось, словно по инерции. Он морщится, будто только что выдал самый страшный свой секрет, но Мегуми не реагирует так, как могли бы другие. — Кто? — спокойно спрашивает он, и, блять, это почему-то подкупает. Без ехидных комментариев, без сраного «расскажешь — станет легче». — Сатору, — Сукуна устало опускает ладони на колени, вглядываясь в мягкий свет лампы. — Он просто... ушел. Собрал вещи и уехал. Оставил кольцо. Мегуми кивает, обдумывая услышанное, а затем берет бутылку, наливая в два небольших бокала. — Тяжело, да? Сукуна криво усмехается. — Тяжело? Хах. Я чувствую себя так, будто меня раздавило нахуй. — Почему? Он переводит взгляд на него, сталкивается с этими чертовыми глубокими глазами, которые выглядят так, будто в них утонуло небо, и вдруг ему кажется, что он правда может говорить. — Потому что я мудак, — честно отвечает Сукуна, не отводя взгляда. — Доверился не тем людям. Влез туда, куда не стоило. Он сказал, что это «перерыв», но... какого хуя? Какие, блять, перерывы? Это конец, — он откидывается назад, выдыхая и прикрывая глаза. — И теперь ты здесь, — подмечает Мегуми, делая глоток, прежде чем податься чуть ближе. — В окружении эскортниц и алкоголя, в поисках чего? Забвения? Или, может, подтверждения, что ты все еще чего-то стоишь? Сукуна фыркает, но в его усмешке нет настоящей злости. — Ты слишком много пиздишь. — Привычка, — пожимает плечами Мегуми. — Но, думаю, тебе это даже на руку. Он протягивает бокал, и Сукуна, хоть и со вздохом, но принимает его. Виски обжигает горло, но он даже не морщится. Он вообще уже ни на что не реагирует. — Так что дальше? — спрашивает Мегуми, глядя на него чуть пристальнее. — Не знаю, — честно отвечает Сукуна. — Наверное, еще немного посижу. А потом? Блять, какая разница. Мегуми молчит, но на его лице появляется едва заметная тень улыбки. — Ну, как минимум, у тебя есть я. Пока что. Мегуми чуть приподнимает брови, когда Сукуна внезапно оседает вниз, устраиваясь у него на коленях, но ничего не говорит. Не двигается, не отстраняется — просто остается на месте, позволяя тому зарыться лицом в его бедро и тяжело выдохнуть. Тишина. Только ровное дыхание и едва ощутимые касания пальцев в его волосах. Сукуна даже не сразу понимает, когда именно Мегуми начинает его гладить, но факт остается фактом — чужие пальцы неторопливо проходят по его вискам, зарываются в волосы, немного тянут за корни, прежде чем снова опуститься вниз, повторяя движение. Не торопясь. Без излишнего рвения. Просто потому что... он здесь. — Ты трясешься, — тихо подмечает Мегуми, и голос у него какой-то совершенно домашний, от него внутри становится только хуже. — Пиздец, как же больно, — вырывается у Сукуны, и он ненавидит, как ломается голос. Он сжимает пальцы в ткань чужих брюк, но не пытается вырваться. Кошки скребут внутри так, будто им некуда деваться, забираются глубже, рвут его сердце изнутри, но, сука, им там делать нечего. Они должны быть дома. У Сатору. Сатору. Черт, как же это больно. Каждый раз, стоит закрыть глаза, он видит его. Смеющегося, сонного, раздраженного, ворчащего, страстного, любящего — видит его целиком и полностью. От его растрепанных белых волос до этих ебучих бездонных глаз, которые он так любил, которые не мог не любить. Кошки не хотят быть здесь. Но Сукуне еще больнее. — Все так же, как он... — тихо вырывается у него, и пальцы Мегуми замирают в волосах на несколько секунд, прежде чем продолжают движение. Сукуна не знает, почему он все еще здесь. Почему этот малец до сих пор не послал его нахуй, не выкинул за дверь, не сказал, что ему просто платят за компанию. Вместо этого он остается. Не задает вопросов. Не пытается вытянуть из него больше, чем нужно. И это, блять, отвратительно. Отвратительно, потому что именно из-за этого он чувствует себя чертовски... правильно. Он глубже зарывается лицом в чужие бедра, глухо всхлипывая, и Мегуми ничего не говорит. Только продолжает гладить его по голове, легко, осторожно, как будто знает, что любое лишнее движение может разорвать его на части. Может, так и есть. Пальцы Мегуми мягко скользят по полосам татуировок, вырисовывая их изгибы с ленивой внимательностью, словно запоминая каждую деталь. Сукуна не шевелится — позволил себе закрыть глаза, позволил чужим прикосновениям убаюкать себя, пропитать, растворить в моменте. Чужие пальцы не касаются слишком сильно, не оставляют следов, но каждый их штрих — как укол, как напоминание, что он все еще жив. Что его все еще трогают. Он пьяный. Пьяный до состояния, когда тепло чужих рук кажется спасением, а слабые электрические разряды от прикосновений превращаются в настоящее блаженство. Потому он и позволяет себе больше. Сукуна мурчит — низко, выдохом, почти утробно — и плавно поднимается с чужих колен, тут же утыкаясь носом в шею Мегуми. Запах — чуть терпкий, с примесью табака и чего-то цветочного — заполняет легкие, и это настолько не то, не его, но, черт возьми, ему так это нужно. Он зарывается глубже, обхватывая парня за талию, прижимая к себе, чуть ли не наваливаясь всей своей тяжестью. Мегуми не отстраняется. Просто остается на месте, позволяя ему взять все, что он хочет, позволяя вжиматься в него, как в спасительный берег. Сукуна выдыхает ему в шею, чуть проводит языком по ключице, но больше для себя, чем для него. Запускает пальцы в чужую рубашку, не торопясь, с ленивой уверенностью расстегивая пуговицы одну за другой. И вдруг замечает бирку с именем темноволосого, позволяя себе хихикнуть. — Мегуми, — он чуть хрипло произносит имя, как будто пробует его на вкус, но в глазах веселье. — Тебя часто путают с другими парнями? Или ты просто привык к тому, что люди забирают твои вещи? Или, что еще хуже, украл эту рубашку из детского сада? Как ты мог, Фушигуро... Мегуми закатывает глаза, чуть подается вперед, позволяя ему стянуть ткань с его плеч. — Какой же ты мудак...  Он забывает обо всем этом в тот момент, когда его пальто с мягким шорохом соскальзывает на пол, а чужие пальцы, холодные, ловкие, находят первые пуговицы на его красной рубашке. Пальцы Мегуми ловко расстегивают их, открывая грудь, скрытую под плотной тканью.  Сукуна на секунду задерживает дыхание, прежде чем полной грудью вдыхает чужой запах, впитывая в себя все, прижимает его ближе, его огромные ладони полностью охватывают стройную талию парня, скользят по обнаженной коже, ощущая тепло и мельчайшее подрагивание мышц под пальцами. Чужая кожа такая белая, такая контрастная на фоне его собственных, испещренных татуировками рук. Но не это сейчас привлекает его больше всего. Сукуна опускает голову, скользит губами по его шее, оставляя ленивые, влажные поцелуи, а затем, не раздумывая, переключается на грудь. Он сжимает одну ладонью, ощущая мягкость и упругость, дразня пальцами, пока губы находят второй сосок. Сначала легко проводит языком, затем прихватывает его губами, чуть покусывает, вбирая в рот, втягивая в себя приглушенный, почти неслышный выдох. Холодные пальцы пробираются в его волосы, но не отталкивают — наоборот, сжимают чуть сильнее, будто бы одобряя. И его это заводит. Внизу живота затягивается узел желания, медленно, но с предательской силой. Желание, которое он не чувствовал уже так давно. Желание, которое совершенно не связано с Сатору. Эта мысль пробегает фоном, но не успевает зацепиться как следует, потому что Мегуми уже стянул его рубашку до конца и теперь принялся за брюки. Сукуна ухмыляется, позволяя этому случиться, позволяя себе взять ровно столько, сколько ему предложат. Скользкие от пота и чужих прикосновений пальцы ловко справляются с пуговицей, затем с молнией, и брюки плавно сползают вниз, увлекая за собой нижнее белье. Мегуми опускает взгляд, и его губы тут же приоткрываются в беззвучном "о", глаза расширяются в едва скрытом восхищении, но он быстро берет себя в руки. Рёмену в этой позе становится откровенно неудобно – он по-прежнему нависает над темноволосым, почти полностью раздетый, и тратит последние силы на то, чтобы удерживать равновесие, одновременно продолжая издеваться над чужой грудью. Но Мегуми явно не собирается мириться с этим, потому что через секунду его уверенные ладони толкают Сукуну, заставляя откинуться на спинку диванчика. – Не забывай о том, где мы находимся, – лениво бросает он, делая шаг назад, и в тусклом свете комнаты его фигура кажется еще более притягательной. Сукуна едва ли может дышать, настолько ему нравится то, что он видит. Мегуми двигается плавно, сдержанно, но в его движениях есть что-то провокационное. Сначала он медленно проводит ладонями по собственному телу, по груди, по бедрам, а затем тянется к пуговицам рубашки, которую так предусмотрительно пометили его именем. Белая ткань падает на пол, открывая стройный, но упругий торс, и Сукуна не в силах отвести взгляда. В этом танце есть что-то почти интимное – каждый плавный наклон, каждый изгиб тела, каждый чуть приглушенный вздох, что срывается с чужих губ, каждая капля пота, блеснувшая на обнаженной коже. Он облизывает пересохшие губы, невольно напрягаясь, когда Мегуми, не торопясь, убирает большие пальцы за пояс брюк и медленно-медленно стягивает их вниз, едва заметно двигая бедрами, пока ткань не соскальзывает до лодыжек. Тонкие пальцы грациозно избавляются от последней преграды, оставляя его абсолютно нагим, и Сукуна издает какой-то низкий, одобрительный звук. Все это так чертовски возбуждает его. Каждое движение, каждый чужой вдох, каждая секунда, в которой он ждет, что будет дальше. Мегуми удовлетворенно улыбается, замечая, какой эффект произвели его движения, но не тянет время — быстрыми шагами добирается до прикроватной тумбочки. Сукуна лениво следит за ним, полуприкрыв глаза, когда тот ловко открывает ящик и, не раздумывая, вытаскивает небольшой флакончик. Там, помимо прочего, хранятся перекись, бинты, наручники — стандартный набор для подобных мест. Но в данный момент интерес вызывает не это.   Когда Фушигуро подходит ближе, кидая смазку на кровать, Сукуна с приподнятой бровью цокает языком.   — Я думал, что вы себя подготавливаете, — лениво бросает он, следя за ним исподлобья.   Мегуми тут же закатывает глаза, и его лицо становится таким выразительным, что Рёмен почти чувствует, как его коснулось раздражение.   — Во-первых, я не проститут, — холодно отзывается он, и в его голосе слышится едва заметная обида. — А во-вторых, ты правда думаешь, что каждый день мы встречается с такими размерами? Прости, но я к такому точно не привык.   Сукуна усмехается, но не отвечает, позволяя ему действовать, и медленно поднимается с дивана, немного пошатываясь от алкоголя. Фушигуро опускается перед ним на колени, и его ладони скользят по чужим бедрам, вызывая рой мурашек.  — Открой рот. Сукуна не просит — приказывает, и Мегуми подчиняется, потому что не подчиниться ему невозможно. К губам прижимается влажная, упругая головка, Мегуми послушно скользит по ней языком, а потом пропускает глубже. — Я просил просто открыть рот, малыш. К бедру, совсем рядом с членом прижимается стопа. Сукуна не давит, но даже от этого прикосновения он готов стонать в голос. А потом всё-таки надавливает — несильно, но ощутимо, — стопой на член, и Фушигуро срывается на стон. Он поднимает на него взгляд и замирает на месте. Сукуна кладёт ладонь ему на лицо, поглаживает большим пальцем, чуть двинув бёдрами так, что теперь головка изнутри упирается в щеку, и Мегуми бы задохнулся от этого ощущения, но Сукуна встаёт ровнее, убирая ногу, тянет его за волосы и вынимает член изо рта. — Давай ещё раз. Ты же можешь быть хорошим мальчиком? Открой рот. Фушигуро слушается. Упирается ладонями в пол, садясь удобнее, и открывает рот. Сукуна довольно кивает, гладит его по волосам, легко задевая мочку уха коротким ногтем, и рывком насаживает на член. Он входит почти в самое горло, и кадык дёргается, поднимая и опуская своим движением полоску ошейника — его Мегуми надел еще в тот момент, когда доставал смазку, и темноволосый соврёт, если скажет, что ему не нравится. Потому что нравится — до того, что собственный член стоит, болезненно истекая предэякулятом. Сукуна больше не толкается так глубоко, продолжая размеренно погружаться в рот. Мегуми не двигается и ничего не делает, в этот раз позволяя ему всё контролировать. Рёмен время от времени нравится такое со всеми его партнерами, что были за жизнь, а Мегуми, несмотря на все его скрытые грани, важно, чтобы… клиенту было хорошо. Розововолосый сжимает волосы на затылке, сам наклоняет голову, как ему удобнее, то насаживает сильнее, то выходит почти полностью, размазывая слюну и смазку по губам. Фушигуро не облизывается, не стирает ладонью, хотя с уголка щекотно скользит капелька слюны. Сукуна сам убирает её пальцем, на секунду проталкивая его внутрь, и брюнет смыкает губы, тут же размыкая и чуть отстраняясь. Рёмен это никак не комментирует, а через мгновение второй уже даже об этом не думает — потому что Сукуна снова двигает бедрами, вгоняя член уже по самое горло, и мыслей в голове не остаётся. Ошейник давит на кадык, Мегуми почти задыхается, но каждый раз за секунду до того, как воздух кончается, Сукуна с хищной ухмылкой на губах позволяет его вдохнуть. Член выскальзывает изо рта, мажет по подбородку, оставляя влажный след. Мегуми не поднимает на него взгляд, так и смотрит перед собой, видя его подтянутое тело. К нему хочется прикоснуться, провести по тёплой бледной коже пальцами или языком, вжать его в себя, положив руки на округлые ягодицы. Фушигуро хочется — но сегодня решает Сукуна, поэтому он не двигается. Рёмен тянет его за ошейник, заставляя посмотреть на себя. — Хочешь ещё? Член, всё ещё влажный, упирается в уголок губ. Мегуми облизывается почти рефлекторно, задевая головку кончиком языка. Сукуна нервно цокает и выдыхает сквозь зубы. — Я спрашиваю, хочешь ещё? — Фушигуро кивает. — Вперёд. Он вылизывает член от самого основания до головки, опускается к яйцам и поднимается выше. Сукуна стонет, но не направляет его, не подсказывает, как сделать лучше, — знает, что, уж кто-кто, а его пацан точно с этим справится. И он справляется, обхватывая головку губами и впуская член так, что упирается носом в лобок. Рёмен всё-таки снова сжимает пальцы у него в волосах, держит так пару секунд, не позволяя отстраниться. Мегуми шумно дышит, вцепившись в его бёдра пальцами, но не отталкивает и ждёт. Сукуна отпускает. Брюнет выдыхает и собирает слюну языком. Сердце стучит так сильно, что каждый его удар отдаётся шумом в ушах, но даже так Фушигуро слышит, как тяжело дышит мужчина. — Продолжим? — спрашивает он, присев рядом на колени и просунув пальцы под ошейник. Он не давит, не оттягивает его так, что дыхание перехватывает, но Мегуми всё равно не хватает воздуха — от близости, от возбуждения, от того, как карие глаза смотрят на него. От этого взгляда жарко и по спине бегут колючие мурашки. — Да. Сукуна встаёт и дёргает Фушигуро, вынуждая подняться следом. До кровати — три шага, но они кажутся целой вечностью. Мегуми толкает его спиной вперёд, на постель, сам опускается на бёдра, прижимаясь своим членом к члену кареглазого. Этого мало, но даже такого короткого прикосновения хватает, чтобы тот вскинулся навстречу, закусив губу. — Так не терпится, милый — Как будто у тебя самого терпение ещё осталось. Фушигуро привычно улыбается, наклоняясь ближе, и целует его, прильнув всем телом. Его язык скользит по губам, он цепляет зубами то верхнюю, то нижнюю, а после зализывает снова, и поцелуй выходит влажным, жадным, таким требовательным, что руки сами цепляются за бёдра парня, а ладони сжимаются на ягодицах. Сукуна обхватывает оба их члена, и темноволосый выгибается, толкаясь ему в ладонь. Смотреть на него такого — одно сплошное удовольствие. Простая человеческая ласка и желание быть ещё ближе окутывают обоих с головой. И пьянят сильнее, чем алкоголь в бокалах незадолго до всего происходящего. Фушигуро убирает его руку через пару минут, возится, пытаясь дотянуться до смазки в постели и не отстраняться далеко. Он не просит помочь, и Рёмен даже не пытается — если захочет, то скажет. Он растягивает себя сам, и это, пиздец как, непривычно. Но сегодня такой день, когда Мегуми хочет быстрее и больше, а потому Сукуна терпеливо ждёт, наблюдая за ним. Фушигуро вталкивает пальцы, блестящие от ягодной смазки, у него дрожат бёдра, но он силится не насадиться сильнее. Рёмен гладит его по плечам и груди, по животу, но члена не касается, останавливая ладонь парой сантиметров выше. Парнишка бросает на него острый, пронзительный взгляд — даже чудится отблеск синих искр, — но не просит опустить руку ниже, продолжая растягивать себя пальцами. Через мгновение он уже подползает ближе, и член мужчины проскальзывает между ягодиц. Фушигуро замирает на пару секунд, а потом вертит задницей, трётся, но не насаживается, наклоняется вплотную. — Хочешь? — В обычное время Сукуна бы решил, что вопрос глупый и не стоит ответа. Но он правда хочет, и Мегуми сводит его с ума, прекрасно это осознавая, поэтому он только глухо рычит, отвечая. — Да. А ты нет, милый?   Мегуми усмехается, выпрямившись, и медленно впускает член в себя. Рёмену стоит просто титанических усилий не схватить его за бёдра и не толкнуться в него рывком. Тот опускается до конца, шипит, ёрзает, привыкая к ощущениям, а потом поднимается снова, оставляя внутри только головку. Дразнит. Мегуми повторяет так ещё несколько раз и стонет, вздрагивая, каждый раз, когда член входит полностью.   — Добиваешься, чтобы я взял всё в свои руки? — Фушигуро замирает, смотрит на него, чуть наклонив голову, — а потом совсем соскальзывает с члена.   — Попробуй. Сукуна давится вдохом, Мегуми снова направляет член в себя — и поза неудобная, неловкая какая-то, хочется вскинуть бёдра навстречу, но мужчина ждёт, пока его партнер сползает ниже и, уперевшись коленями в постель, начинает двигаться, уже не дразня и не доводя. Он двигается плавно, хоть и сам любит быстрее, но Сукуна не торопит, идя у него на поводу. Внутри него узко, горячо, так приятно, что получается только стонать и цепляться за простынь, чтобы изо всех сил не схватиться за Мегуми. Тот опускается и поднимается, член покачивается в такт движениям, и на головке выступает капля смазки. Хочется собрать её пальцами, хочется обхватить член ладонью, чтобы Фушигуро выгнулся, вздрогнул, неровно подался вперёд, пытаясь насадиться на член и одновременно толкнуться в руку. Но пока рано. Мегуми стонет и дрожит, Сукуна чувствует, что ему мало и медленно, и хватает лишь нескольких минут — тёмноволосый почти падает на него, трётся об его член и просит — приказывает. — Быстрее, сладкий. Рёмена дважды просить не нужно. Он опускает руки ему на бёдра, упирается пятками в матрас и наконец-то двигается так, как нравится им обоим — быстро, размашисто, выбивая из парня всё более громкие стоны. Удовольствием накрывает с головой. Мегуми внутри сжимается на каждый толчок, цепляется пальцами, кусает плечи и шею, оставляя метки, которые даже на татуированной коже будет видно до самого утра. От близости мысли путаются, возбуждение жаром прокатывается по телу, и не хочется закрывать глаза, чтобы не пропустить ни секунды такого Фушигуро — раскрытого, довольного, с блестящим от страсти взглядом, — но и собственные ощущения сводят с ума. Фушигуро вдруг давит на плечо, поднимается, сбивая весь ритм, и садится, тянет Сукуну за руку, его ладонью прижимает свой член к животу и толкается в неё, коротко, рвано двигаясь. Надолго его не хватает. Кареглазый входит в него резче, по-прежнему держа за бёдра, Мегуми стонет и кончает, прогнувшись в пояснице. Он подрагивает и дышит часто, взгляд у него затуманенный, полный наслаждения и удовлетворения, и, когда он соскальзывает на постель, его чуть пошатывает, и он хватается за мужчину и не отпускает, пока не встаёт на колени к нему спиной.   — Долго тебя ждать? Сукуна усмехается, но поднимается следом, входит в него снова, и больше ни на что не обращает внимания. Мегуми мягкий, разнеженный после оргазма, но всё равно переплетает пальцы с его ладонью, оставляя её на своем худом животе. Прижимается к груди Рёмена спиной, подставляет шею под поцелуи, стонет, чувствуя глубокие, быстрые толчки внутри. А потом Сукуна кончает, и перед глазами на мгновение всё вспыхивает ослепительно-белым — остаётся лишь Мегуми, его дыхание, его тепло рядом и ощущение его руки в своей. — Я постараюсь... — выдохнул Сукуна, заваливаясь спиной на постель, будто выкинутый за борт. С простыней, скомканной где-то под лопатками, с едва заметной дрожью в ногах, с чужими руками всё ещё где-то на коже, будто Мегуми вжимался в него не только телом, но и с ебаным танком в придачу.   Он смотрел в потолок, который не ответил ему ни сочувствием, ни сарказмом — просто был. Как факт. Как то, что Сатору больше нет в его жизни. Как то, что в нём до сих пор что-то гудит, и это что-то чертовски похожее на желание поверить, что можно выдохнуть — и ничего не вспомнится.   — Не думать о нём, — проговорил он уже тише, чуть с хрипотцой, с тем смехом, который не доходит до горла. — Ну, знаешь, типа взять и не думать. Как ты тогда сказал: «просто пойди и сделай». Только вместо практики — амнезия. Всё просто. Почти не больно.   Он закрыл глаза, позволив себе на несколько секунд не быть Сукуной, не быть никем вообще. Просто лежать, пока кожа остывает, а мышцы отпускают.   — Я ведь, кажется, действительно пытаюсь. Вот прямо сейчас. — Он повернул голову в сторону, чтобы видеть Фушигуро. — А это… это, наверное, считается. Мегуми молчал. Не потому что не знал, что сказать — он как раз знал. Но, чёрт возьми, иногда молчание звучит честнее любой попытки подобрать слова. Особенно после того, как человек рядом с тобой вдруг решает забыть другого человека, и делает это так, будто просит разрешения у потолка. Он наблюдал, как дыхание Сукуны медленно выравнивается, будто всё, что было между ними, — это просто методика релаксации, а не попытка склеить треснувшее сердце через чужое тело. Когда тот уснул — или притворился, что уснул, потому что даже в бессознательности Сукуна выглядел так, будто сейчас проснётся и устроит сцену с драмой и матами, — Мегуми осторожно поднялся с кровати. Старался не дышать слишком громко. Не скрипеть полом. Не оставлять слишком многого. Он оделся почти машинально — натянул штаны, будто выныривал обратно в реальность, где уже никто не держит тебя за талию, где простыня пахнет не сексом, а одиночеством, которое просто немного подогрели. Что-то он нашёл на спинке стула, носки — хрен его знает где, но в конце концов решил, что босиком — даже лучше. Так меньше звуков. Он посмотрел на Сукуну в последний раз. Не чтобы попрощаться, нет — скорее, чтобы запомнить. Это выражение лица, когда человек впервые за долгое время позволил себе отпустить. И, может быть, потом снова закроется. А может, не успеет. Фушигуро тихо выдохнул, почти что усмехнулся. И в этой усмешке было столько иронии, сколько может быть в мысли: а вдруг это действительно был последний раз? Дверь он закрыл бесшумно. Как и всё остальное, что уносил с собой.