Я все смогу

— Ну… это не тебе решать, — произнёс Шангрин, усмехнувшись так, будто уже всё за него решил. И, не оставив Лололошке ни секунды на ответ, он впился в него поцелуем. Шатен дёрнулся сразу, резко, всем телом, пытаясь вырваться, отвернуться, хотя бы уйти от этого лица, не ощущать это дыхание, от этой липкой, навязанной близости. Но сильные руки багряника только сжались крепче. С колена слезть он не мог, одной рукой Шангрин без труда удерживал обе руки младшего, прижав их так, что пальцы уже начинали неметь, другой же держал его за талию, не давая даже нормально дёрнуться в сторону. Всё это выводило Лололошку из себя до дрожи. Он вертел головой, насколько мог, дёргался, упирался, но толку не было. Шангрин лез всё глубже, всё наглее, а этот тяжёлый, винный запах бил в ноздри, окончательно смешиваясь с отвращением. Разрывая поцелуй, старший тут же укусил его до крови. Багряник наконец ощутил то, что искал так долго. Эта кровь для его зубов и желез стала самой настоящей сладостью. Внутри шатена ощущалось одно, а именно мерзость. Мерзость видеть лицо этого вышибалы рядом. Мерзость чувствовать его руки на теле, осознавать, как эти тентакли лезут глубже. Ощущать кожей их присутствие.

И это стало последней каплей.

Шангрин на миг слишком увлёкся, сам не заметив, как ослабил хватку на его руках. Вот он. Мой шанс. - мысль сама увидела путь Лололошка действовал сразу, не думая. Освободив руки, он с размаху врезал багрянику в шею, вложив в удар всё, что в нём скопилось: страх, злость, унижение, панику. Этого хватило, чтобы Шангрин отшатнулся на полшага. Шан этого не ожидал, этот удар смог его пошатнуть, отчего багряник, нехотя, ослабил хватку. Ло соскользнул вниз, больно ударился, но, даже не обратив на это внимания, тут же вскочил с серого пола и сорвался с места, побежав куда глаза глядят. Только завернув за угол, он позволил себе остановиться. Глаза ученика плыли в осознании:

его, именно его только что хотели взять насильно.

От этих мыслей воздух врывался в лёгкие рвано, с хрипом, сердце колотилось так, будто пыталось выломать грудную клетку изнутри. По шее текла кровь, тонкой дорожкой сползая под воротник, но Лололошке было плевать. Его держал адреналин. Тот самый, после которого не чувствуешь ни боли, ни усталости — только одно огромное, животное желание выжить. У Шангрина же дела были хуже, чем могло показаться со стороны.

Его отвергли.

Впервые.

И для багряника это было уже даже не унижение, а вызов — тяжёлый, сладкий, раздражающий, от которого в груди только сильнее поднимался азарт. Он ещё не понимал, что проиграл момент, потому что в собственной голове уже превратил это в охоту. Только в этой охоте он охотник. Охотник всегда найдет свою добычу. — О-о-ох, Лололошка… Зря, — громко, почти с удовольствием протянул он, специально повысив голос, чтобы тот услышал с другого конца коридора. — Теперь ты уже не будешь жить как раньше. Сказав это, Шангрин лишь шире усмехнулся и неторопливо вышел из коридора, направляясь к лестнице, не торопясь. Он знал одно: добыча всё равно никуда не денется. Лололошка, всё это время вжавшийся в стену за поворотом, только теперь смог по-настоящему выдохнуть.

Слава богу… Слава богу, что он отстал. Если бы он пошёл за мной дальше, я бы просто сдох.

Его трясло.

И хуже всего было даже не то, что произошло, а то, как быстро тело всё вспомнило. Эта дрожь знакома — слишком. Раньше она накатывала после ударов, после боли, после избиений, когда мышцы ещё не понимали, можно ли уже расслабиться. Сейчас причина была другой. Сейчас дрожало не просто тело — его выворачивало от осознания. Его только что использовали, как вещь. Как удобную живую куклу, которую можно схватить, прижать и смаковать, не спрашивая, хочет ли она вообще существовать рядом. И самое страшное заключалось в другом: Шангрин не последний. Лололошка слишком ясно это понял. Парню до сих пор противны эти слова, слаще даже сильнее мармелада. Чёртовы руки, алые луны в виде глаз — всё! От этой мысли по коже побежали холодные иглы. Нет. Так больше продолжаться не может. Надо валить из этой конторы. Сил у него почти не осталось. Единственное, чего сейчас хотел Ло, — убраться из этой чёртовой школы. Перевестись. Исчезнуть. Найти место, где его хотя бы не будут вот так хватать, зажимать по углам и ломать просто потому, что кому-то захотелось.

Но между ним и этим решением оставалось ещё одно препятствие.

Последнее.

Директор.

Директор — личность легендарная. И, если честно, легендарная не в хорошем смысле. Он не просто директор школы — ему принадлежал и университет тоже. Все эти здания, коридоры, аудитории, кабинеты, бесконечные правила и люди внутри них так или иначе держались на одном человеке. На нём. И уже одного этого хватало, чтобы имя Смотрящего произносили тише, чем имена остальных преподавателей. А вот про его репутацию ходило слишком много дряни. Столько, что отделить, понять, где ложь, уже почти невозможно. Ученики говорили, что однажды он переспал с одной девчонкой из этой школы. Да, ей уже было восемнадцать, она училась в одиннадцатом, и формально всё было «законно», но легче от этого не становилось. Наоборот. От таких слухов по спине шёл ещё более неприятный холод. Лололошка никогда не видел директора вживую, знал только несколько обрывков: тот любил чёрный и белый цвета, не боялся тактильности, словно весь мир вокруг его сплошной массажный салон. А если добавить к этому внезапно изменившуюся внешность самого Лололошки, получалось ужасная смесь. На фоне привычной серой массы он теперь слишком сильно бросался в глаза. Слишком. Но вариантов у него не осталось. Лололошка не хотел больше находиться в этой школе и собирался хотя бы попытаться договориться. Может, попросить. Может, если придётся, даже заплатить. Кабинет директора отличался сразу. Все двери в школе были либо белыми, либо чёрными, будто других цветов здесь в принципе не существовало. А вот его дверь была сделана из тёмного дерева — тяжёлого, густого по оттенку, будто впитавшего в себя не один десяток чужих разговоров. На фоне остальных она выделялась слишком явно, даже без таблички. Хорошо хоть кабинет находился на втором этаже — именно там сейчас и стоял мироходец. Пройдя чуть вперёд по коридору, он увидел перед собой эту дверь. По центру, золотом по тёмной поверхности, было выведено:

Директор учебного заведения —

Смотрящий

Лололошка не раз проходил здесь мимо и каждый раз цеплялся за это имя. Только имя. Ни отчества, ни фамилии. Словно ему одному и не нужно ничего больше, чтобы его узнавали. Это нервировало... Как и другое: от этой комнаты всегда тянуло холодом. Не сквозняком, не простым холодом с улицы, а каким-то другим, неприятным холодом, который чувствовался даже через одежду. Блин… Почему здесь вечно так холодно? Может, у него кондиционер выкручен на максимум? Ну сейчас и посмотрим… Подавив страх, стиснув всю волю и силу в кулак, он постучал. И только после короткого, ровного: — Войдите. Он открыл дверь и зашёл. Картина внутри оказалась неожиданной. Кабинет просторен, но не вылизан до идеала, как можно было бы ожидать. Скорее наоборот — жилым, рабочим, тяжёлым. Перед ним стоял широкий стол, заваленный бумагами так, будто их не разбирали уже несколько суток. Часть листов лежала ровными стопками, часть расползлась по столешнице, ещё часть вообще перекочевала на пол, словно порядок здесь пытался выжить, но давно проиграл. Возле края стола белели четыре пустые кружки. По едва заметным коричневым следам внутри можно без труда понять: кофе. Много кофе. Слишком много кофе. Перед Лололошкой стоял мужчина — высокий, широкоплечий, слишком собранный, чтобы быть случайным гостем. В нём есть сила, привычка держать себя уверенно и смотреть так, будто он имеет право находиться где угодно. Шатен даже предположил, словно это зал суда. Чёрные брюки, белая рубашка, светлый галстук, длинные чёрные волосы, спадающие чуть хаотичными прядями, и глаза — полностью чёрные. Он выглядел здесь слишком органично, чтобы быть посторонним, и всё же что-то подсказывало: кабинет принадлежит не ему. Не тот уровень тишины вокруг, не та тяжесть в воздухе. Этот мужчина был опасен, но не был вершиной. Лололошка всё равно сначала решил, что перед ним директор. И только когда тот заговорил, стало ясно: он ошибся. — Ну, здравствуй, — произнёс он с улыбкой, в которой было что-то неприятно ленивое. — Что привело тебя сюда… малыш? Последнее слово он протянул чуть мягче, чем следовало бы. Лололошке от этого сразу стало не по себе. Не так, чтобы отшатнуться, но внутри всё собралось в осторожный узел. Впрочем, он пока не придал этому большого значения. Сейчас его волновало другое: он пришёл говорить с директором. А значит, стоящий перед ним мужчина, по его мнению, и есть тот, кто ему нужен. — Здравствуйте… Я хотел с вами поговорить. Насчёт ухода отсюда, — довольно тихо сказал шатен, стоя почти у самого стола. Санфишу это не понравилось. Не сам факт разговора, а его причина. Малец успел зацепить его слишком быстро: и внешностью, и этим странным, тягучим запахом, от которого мысли становились куда менее рабочими, чем следовало бы. Но если мальчишке действительно нужно к директору, значит, придётся отпустить. Но после небольшого разговора. Бог справедливости, чуть склонив голову и продолжая смотреть на Лололошку с ленивой, слишком уж заинтересованной улыбкой, спокойно пояснил: — Оу, ты, видимо, перепутал. Я не директор. Я его заместитель. Мог меня где-то видеть на мероприятиях, наш директор не очень любит показываться детям. С чем это связано, не скажу, сам до конца не понимаю. Но если тебе нужно поговорить именно с ним… — он, не спеша, указал рукой влево, на ещё одну дверь из тёмного дуба, — тебе туда. Он сделал короткую паузу, явно не собираясь отпускать Лололошку так быстро, а потом добавил уже мягче, почти играючи: — Но перед этим… не хочешь познакомиться? Меня зовут Санфиш. А тебя? От этих слов Лололошке стало немного легче. Перед ним был человек, который не стал давить, не начал издеваться, а просто всё объяснил — спокойно, понятно, без лишнего шума. Уже одно это казалось подарком. Оставалось только не испортить момент. — Очень приятно познакомиться, мистер Санфиш… — стесняясь, ответил младший. — Меня зовут Лололошка. Черноволосый едва удержался, чтобы не засмеяться. Не зло — скорее от того, насколько шатен был зажатым. Смотреть, как тот легко теребит манжет рубашки или его легкий пот, как маленький алмаз, блестит на тельце. Санфиш смотрел на него и думал о том, что мальчишка ещё даже не представляет, что именно ждёт его за той дверью. Но это уже не его дело. К сожалению. — И мне приятно, — с улыбкой ответил он. — Тогда не буду тебя больше задерживать. Проходи в кабинет. Только сначала обязательно спроси, можно ли войти… Хотя такому малышу, мне кажется, разрешат в любом случае. Последние слова он произнёс с той самой улыбкой, от которой в голосе начинало проступать что-то скользкое, почти похотливое. Из Лололошки вырвался только короткий саркастический смешок. Он поспешно шмыгнул мимо Санфиша и уже через секунду стоял перед второй дверью. Мандраж вернулся. Лёгкий, но навязчивый. Последний раз он видел Смотрящего так давно, ещё когда только поступал сюда, что даже внешность его толком не помнил. Осталось лишь ощущение тяжести. Собравшись с силами, Лололошка постучал и, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал, спросил: — Могу войти? Из-за двери почти сразу донёсся голос. Низкий, спокойный, без лишних интонаций — и именно поэтому особенно цепляющий. — Входи. Сказано было почти без эмоций. Но в этом коротком слове чувствовалось не разрешение, а право его дать. В этот миг шатен понял одно: это точка невозврата. Санфиш, всё это время наблюдавший за сценой со стороны, на мгновение стал серьёзнее. За мальчишку ему вдруг стало не по себе. Настроение у Смотрящего сегодня могло быть каким угодно, а этот малец и без того уже слишком заметно манил к себе всё живое в округе. Санфиш едва слышно, почти себе под нос, произнёс: — Надеюсь, с тобой всё будет хорошо. Лололошка этих слов уже не услышал. Он толкнул дверь и шагнул внутрь.

Тем временем шатен зашёл в кабинет.

И сразу понял: это место не похоже ни на один другой кабинет в школе.

Он был огромным — не пустым, а именно большим, даже тяжёлым по ощущению, будто пространство здесь специально расширяли под человека, которому мало обычных стен. Всё вокруг было выдержано в тёмных, глубоких тонах: пол, панели, массивные шкафы, рамы — всё сделано из тёмного дуба, отполированного до мягкого, почти глянцевого блеска. Между этой тяжёлой древесиной тянулись золотые вставки, не кричащие, а строгие, дорогие, подчёркивающие власть этого места. Кабинет не уютен глазу. Он был статусным. Здесь каждая деталь говорила: ты пришёл не в комнату, ты пришёл на чужую территорию. Справа и слева тянулись высокие шкафы, забитые папками, бумагами, тяжёлыми переплётами и стопками документов. Бумаги были повсюду, но не в беспорядке, а в той особой рабочей системе, которую понимает только хозяин кабинета. Справа стоял ещё один стол — и на нём тоже высились аккуратные стопки бумаг, словно даже лишний стол здесь был отдан работе. Лололошка скользнул по ним взглядом и невольно подумал: Блин… Сколько же здесь бумаг. Я бы так никогда не смог. Это ж с ума сойти можно. Но додумать мысль не успел. Из-за главного стола, стоявшего в глубине кабинета, донёсся голос. Сам стол, кстати, резко отличался от остальных поверхностей: он был убран, вычищен, почти безупречен, будто всё лишнее сюда просто не допускалось. А за ним, на стене, висела какая-то странная картина — слишком мрачная, слишком символичная, чтобы быть просто украшением. Впрочем, сейчас было не до неё. — Здравствуй, — произнёс директор, даже не поднимая взгляда. — Что ты хотел, раз уж заявился ко мне? И вот тут Лололошка впервые по-настоящему посмотрел на Смотрящего. От него не просто веяло холодом — рядом с ним сам холод будто принимал форму. Этот холод не прохлада от кондиционера, которого здесь, кстати, нигде не было, а именно ощущение чужого, почти нечеловеческого мороза. Такого, от которого не дрожишь телом сразу, а сначала понимаешь это кожей, позвоночником, внутренностями. Смотрящий сидел за столом так, будто весь кабинет держался на одной только его позе. Он был огромным. Не просто высоким — массивным, широким, по-настоящему мощным. Если Лололошка рядом с большинством взрослых ещё мог выглядеть просто ниже, то рядом с ним он казался почти мальчишкой. Широкие плечи, налитые силой руки, тяжёлый торс, крупная, будто вырезанная из камня шея — всё в нём говорило о силе, причём не показной, а естественной, давно обжившейся в этом теле. Даже в сидячем положении чувствовалось, насколько он велик. А уж когда он поднимется — эта мысль почему-то сразу не понравилась Лололошке. Одет Смотрящий был со вкусом, но этот вкус не пытался нравиться всем — он подчёркивал положение. Внизу идеально сидящие брюки, дорогие, строгие, без единой лишней складки, и элегантные туфли, темнеющие под столом глухим блеском. Выше одежда становилась ещё более необычной: на нём было тяжёлое верхнее одеяние, напоминающее длинную шубу или мантиистый плащ, с густыми белыми меховыми вставками, обрамляющими края так, будто он носил на себе кусок зимы. Мех был не декоративным, а роскошно-плотным, подчёркивающим его силуэт и делая фигуру ещё шире, ещё внушительнее. На плечах и у капюшона белизна меха особенно бросалась в глаза, переливаясь с тёмной тканью, почти непробиваемой на вид. Он не просто сидел в этой одежде — он в ней властвовал. Его руки закалены, смотреть на легкие шрамы, как те изрядно цепляют взгляд, или его кожа. Чернее самой тьмы, этот оттенок сложно описать глазами, его надо ощутить. Капюшон обрамлял лицо, а белые вставки вокруг него делали это лицо ещё резче. И волосы… Лололошка не сразу понял, что именно его в них цепляет. Они были светлыми, почти снежными, чуть растрёпанными, густыми, живыми, падающими вокруг лица так, будто даже беспорядок в них был продуман. Они смягчали образ лишь на секунду — чтобы потом глаза добили всё остальное. Глаза у Смотрящего были белоснежными. Не бледными и не бесцветными — именно белыми, как свежий снег под ночным светом, как лёд, в котором нет ни тени тепла. И эти глаза, лишённые привычной человеческой мягкости, смотрелись пугающе спокойно. В них не было суеты, не было раздражённой беготни мысли. Только холодное, давящее внимание. Лололошка невольно сглотнул.

Перед ним сидел не просто директор.

Перед ним сидел человек, которого невозможно было представить в толпе обычных людей, в чём-то бытовом и простом. Слишком большой, слишком холодный, слишком собранный. Такой, рядом с которым хочется сразу выпрямить спину и перестать шевелиться. Теперь надо было отвечать. Мягко. Осторожно. Не грубя. Не давая повода. — Здравствуйте… — начал Лололошка, чувствуя, как голос предательски становится тише. — Я хотел бы перевестись в другую школу… Мне здесь не особо комфортно. Смотрящий на секунду замолчал. А потом, впервые подняв глаза по-настоящему, посмотрел на младшего. И удивился. Это длилось одно мгновение, но даже его хватило. Перед ним стоял мальчишка неестественной, почти режущей глаз красотой. Всё в нём цепляло взгляд: фигура, внезапно ставшая ладной и чистой по линиям, лицо, ещё недавно наверняка бывшее совсем другим, и особенно глаза — эти яркие звёзды, живущие в глубине взгляда, как что-то отдельное от обычного человека. Такой ученик не мог не выделяться. Не мог не притягивать внимание. И Смотрящий, привыкший держать лицо и мысли под контролем, всё же задержал на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Директор уверен, раньше он его здесь не наблюдал. Потом он поднялся. И вот тогда кабинет словно стал меньше для ученика. Смотрящий, выйдя из-за стола, оказался ещё массивнее, чем казался сидя. Он был выше Лололошки на целую голову, а по ширине — как будто вообще не имел права существовать в обычных человеческих пропорциях. Его фигура перекрывала обзор, мех на плечах добавлял силуэту звериной тяжести, а медленные, уверенные шаги делали всё происходящее ещё напряжённее. Он не спешил. Не дёргался. Не суетился. Просто подошёл ближе — и этого хватило, чтобы Лололошка внутренне сжался. Весь свет ламп ушел в небытие, оставив их наедине. — Хорошо, — произнёс он, и голос его прозвучал уже не из-за стола, а прямо над ним, глубже, тяжелее. — А что именно тебе здесь не нравится? Сказано было грубовато, с холодной жёсткостью, не для того, чтобы сорваться, а чтобы сразу обозначить дистанцию. Показать, кто здесь выше. Лололошке всё это нравилось всё меньше и меньше. Перед ним стоял директор, закрывая его почти полностью своим телом, и от этого ощущения хотелось сделать шаг назад — но шагнуть не получалось. Он вдруг с ужасом понял, что не может сдвинуться с места. Ни влево, ни вправо. Ноги будто заледенели, вросли в пол под этим взглядом. Смотрящий не касался его, не держал руками, но этого и не требовалось. Его присутствия оказалось достаточно, чтобы у Лололошки по спине пополз ледяной страх. А отвечать всё равно надо было.

Потому что молчание рядом с таким человеком ощущалось ещё опаснее. — Если… по правде, — выдохнул шатен, чувствуя, как слова приходится буквально проталкивать сквозь напряжённое горло, — меня достают ученики. Раньше меня все оскорбляли и избивали, потому что внешне я был совсем другим… не таким, как сейчас. А теперь, когда я изменился, они вдруг стали относиться ко мне слишком хорошо. И это меня ещё сильнее настораживает. Я не хочу видеть эти лица и делать вид, что всё нормально, поэтому хочу перевестись. Смотрящий слушал молча. И с каждым словом внутри него поднималось что-то тяжёлое и очень холодное. Не вспышка злости — нет. Его злость не была горячей. Она напоминала ледяной разлом: сначала тихий, почти незаметный, а потом смертельно опасный. Как его ученики могли довести до такого? Как в его школе кто-то годами избивал мальчишку, а теперь, учуяв перемену, мгновенно переобулся? Даже для бога это звучало мерзко. Он быстро подавил это чувство. Ему не составило труда спрятать гнев под привычной маской спокойствия. И всё же было ещё кое-что. Лололошка притягивал. Слишком. Всех, кто оказывался рядом. Не только внешностью — красота бывает пустой. Здесь было другое: запах, голос, взгляд, какая-то почти противоестественная магнетичность, от которой даже Смотрящему хотелось… не прижать к себе, нет, это слово было бы слишком простым… скорее закрыть собой от остального мира и одновременно не выпускать из поля зрения. Взять его легкое тельце своими пальцами. Ощутить. Обойдя шатена сзади, он сделал это медленно, почти бесшумно. Лололошка, оставшись смотреть прямо в стену перед собой, почувствовал, как по позвоночнику снова прошёл холод. Ему не нравилось, что директор больше не в поле зрения. Совсем не нравилось. Потому что в памяти слишком живо ещё сидел Шангрин, его руки, близость и мерзкое давление. И теперь, стоя перед стеной и зная, что такой человек находится у него за спиной, Лололошка невольно напрягся всем телом. Я... не могу сорваться. Он меня точно убьет, если не действиями, то своим молчанием, — подумал парень про себя. Богу времени нравилось смотреть за его птенчиком. Тот так заурядно старается. Старается выбраться из ледяных оков, но загвоздка в другом. Этот холод с ним давно. Холод Смотрящего есть на каждом ученике, только он неуловим никем. Но разговор не окончен. — А не хочешь ли ты мне рассказать, что это за люди? — процедил Смотрящий, криво усмехнувшись. — Может, тебе и не придётся отсюда уходить. Да и отпустить тебя без законных представителей я, если быть точным, не могу. Улыбка у него была неприятная. Не тёплая, не располагающая, а липкая, тяжёлая, от которой внутри всё сразу собиралось в холодный ком. Лололошка хотел сказать. Хотел бы назвать имена, вывалить всё, что здесь с ним делали, но совесть не давала. И страх — тоже. Если он сейчас заговорит, потом его могут избить ещё сильнее. А после того, что уже произошло сегодня, в голову лезли варианты и похуже. Именно это и пугало сильнее всего. Поэтому, проглотив подступивший к горлу холод, он ответил: — Нет, спасибо. Я думаю, что справлюсь сам. Прошу… Можно мне просто уйти из этой школы? Я готов вам за это заплатить. Сказано было твёрдо, но под словами всё равно дрожало напряжение. Смотрящему ответ не понравился. Он хотел, чтобы мироходец остался здесь — в его пространстве, на его территории, у него на глазах. Но одна фраза всё же зацепила его особенно сильно:

«Я готов заплатить». Эти слова Бог будет долго смаковать.

Смотрящий медленно подошёл ближе.

Не торопясь. Не делая резких движений. Именно поэтому стало ещё страшнее.

Остановившись у Лололошки за спиной, он положил ладонь ему на живот и сцепил руки в плотный, тяжёлый замок, прижав к себе так, что вырваться сразу стало невозможно. Не грубо, не рывком — наоборот, слишком уверенно, будто заранее знал, что сопротивление будет бесполезным. Его грудь легко касалась парниши, это так возбуждало. Запах, поза, легкое исполнение — всё в нем. Их тела слепились в одну субстанцию, где Смотрящий победил. Шатену моментально стало холодно. Не обычной дрожью, а тем холодом, который пробирается глубже кожи, в дыхание, в кости, в самую середину груди. Страх накрыл быстро и плотно, а в голове вспыхнула одна-единственная мысль:

Значит, всё, что о нём говорили… правда.

Лололошка боялся даже пошевелиться. Чужие руки, спокойно удерживавшие его поперёк тела, не причиняли боли, но от этого становилось только хуже. Всё было слишком близко, слишком уверенно, слишком по-хозяйски. Он чувствовал себя птицей, попавшей в силок: живой, дрожащей, но уже прекрасно понимающей, что сейчас не взлетит. Потом над самым ухом прозвучал голос. Тихий. Почти ленивый. — Ну что ж… Раз уж ты так хочешь уйти, у меня есть предложение. Я знаю про твои натянутые отношения с семьёй и братьями. Неприятно, конечно, но всё же. Ты можешь уйти отсюда на год… Он специально тянул слова, будто наслаждался тем, как в теле младшего постепенно просыпается надежда. И она действительно проснулась — резкая, хрупкая, почти болезненная. Но Лололошку что-то цепляло. Не даже близость. Не холод. Сами слова. Слишком уж легко это прозвучало. Для бога это стало крючком. Его тело полностью сжало мальца так, что тому пришлось чуть сутулиться. Вся его поза уже показывала его безысходность. Подкосившиеся ноги, руки в замке бога и молчание. Смотрящий понял одно...

он желает большего!

— Весь одиннадцатый класс ты будешь учиться где-то ещё, — продолжил Смотрящий, удерживая его всё так же спокойно. — А вот в университет ты вернёшься сюда. Ко мне. У Лололошки в груди что-то резко сжалось. Надежда, только что вспыхнувшая, не погасла — её просто завернули в новую клетку. — И будешь учиться здесь оставшиеся шесть лет, — продолжал бог времени, почти мурлыча каждое слово. — И можешь не бояться: я лично прослежу, чтобы ты поступил. А ещё… когда станешь студентом, будешь навещать меня раз в неделю. Не могу налюбоваться тобой. С каждым словом в голосе становилось всё больше довольства. Не радости — именно довольства. Как у человека, который уже решил исход разговора и теперь просто наблюдает, как собеседник это медленно осознаёт. Смотрящий решил воспользоваться моментом. Лололошка полностью погружен в себя, весь мир вокруг его стал одним сплошным вечерним кином. В невнимании, без забот, расслабление. Бог касался каждой части мирохода. Его руки, словно две змеи, просочились сквозь рубашку и касаются этого тела. Фарфор, самый на что существующий фарфор, мягкий и чуть чувствительный. Хватило маленького сжатия, чтобы увидеть легкое покалывание на лице студента. Моя ты куколка, я буду осторожен. — мысли бога все в похоти. Он мечтает, чтобы он поступил чуть ли не уже. Видеть каждый день его личико, чувствовать его кожу и улыбку. Смеяться со всякой ереси и губы... Смотреть на эти слизкие, чудовищно манящие губки, это убивало время. Лоши только сейчас осознал, в каком он положении. Они уже давно не стоят посреди комнаты, Лоши ощущал пространство под собой. Теплое и резвое внутри, словно это «нечто» хотело выпрыгнуть, показать себя во всей красе. Лололошка уселся на колени директора не по своей воле. Ощущать, как этот изверг лапает каждую часть твоего тела, а ты... Ты... Молчишь. Молчишь и понимаешь, у тебя нет свободы слова. Единственное, что ему разрешено, так это чувствовать. Смотреть, как язык бога мягко проходил по ладони парня, касаясь, словно сахарного леденца. Тело директора закапывает этого ученика в могилу, где он полностью останется немым.

Противно..

Мерзко..

Пугающе..

Лололошка понял: выбора почти нет. Здесь он точно оставаться не хочет. Уйти хотя бы на год — уже шанс. Пусть даже за этим шансом тянется цепь, которую он пока не в силах разорвать. После нескольких тяжёлых, спутанных мыслей он всё-таки выдавил: — Я согласен… Могу я идти? — предательское заикание подводит. Голос дрожал — от холода, от страха, от отвращения, от слишком близкого чужого присутствия, которое всё ещё не отпускало его. Смотрящему всё больше нравилось, как послушно и неизбежно складывается разговор. Хорошо, что он почти сразу угадал с самым больным — с семьёй, с домом, с этим вечным желанием мальчишки сбежать хоть куда-нибудь, лишь бы подальше. Иначе всё было бы куда сложнее. Запах Лололошки, тёплый, винный, всё сильнее забирался в голову, раздражая и одновременно раззадоривая. В какой-то момент Смотрящему и правда захотелось просто сжать его крепче, оставить рядом и больше не выпускать из своего поля зрения. Но нет. Времени у него было достаточно. Поэтому, склонившись к младшему чуть ближе, он лишь коротко коснулся губами его щеки — легко, почти неощутимо, но достаточно, чтобы снова пустить по коже Лололошки волну холодного отвращения, — и негромко произнёс: — Хорошее решение. Но так просто я тебя, конечно, не отпущу. Для начала мы подпишем обычный контракт. О нём, разумеется, не стоит никому говорить. Мне не нравится держать всё только на словах — вдруг ты захочешь меня обмануть? А я был бы… очень разочарован. Поэтому давай без лишних сюрпризов. Ты ведь умеешь хранить тайны? Последние слова он проговорил почти на ухо, не повышая голоса, но растягивая интонацию так, что от неё хотелось вжать голову в плечи. Лололошка был уже готов почти на всё, лишь бы вырваться отсюда и не остаться в этой школе. Поэтому он только кивнул — коротко, глухо, не доверяя голосу. Смотрящему эта тихая решимость понравилась. Медленно разжав руки, он наконец дал младшему несколько секунд относительной свободы. Отойдя к документам, Лололошка впервые за последние минуты смог более-менее ровно вдохнуть. Всё это давление, этот ненормальный холод, эта чужая близость спутывали мысли, так что он даже не понял, что с ним делали. Облизывание, лишение свободы, мерзкие слова. И всё же даже сейчас ему казалось, что это — меньшее из зол. Смотрящий тем временем уже перебирал бумаги. Найдя нужные листы, он вернулся так спокойно, будто ничего особенного и не происходило, после чего, не спрашивая, подхватил Лололошку на руки и усадил в своё кресло. Тот не успел даже возразить. Огромная фигура бога времени встала у него за спиной, и тяжёлые руки легли на плечи, разминая их медленно, слишком уверенно, как будто это уже была привычная вещь. — Ты прочитай всё внимательно, — твёрдо сказал Смотрящий. — Чтобы потом не было проблем. Я подпишу после тебя, всё равно тексты одинаковые. Говорил он ровно, так, будто читка контракта и сидящий в его кресле мальчишка — обычная часть рабочего дня. Но взгляд его ни на секунду не отрывался от Лололошки. Руки, волосы, глаза — этого уже хватало, чтобы сбивать с привычной холодной собранности. Сегодня бог был намного мягче, чем обычно. Пока младший читал, он кожей чувствовал этот пристальный взгляд. Впрочем, к чужому вниманию он уже почти успел привыкнуть за сегодняшний день. Строки перед глазами были понятными: всё, что Смотрящий сказал вслух, действительно было записано. Но Лололошку всё равно кольнул один вопрос: откуда у него вообще заранее подготовленные листы? Почему всё это лежало так, будто его приход ждали? Ответа сейчас не было, и он мысленно отложил эту мысль на потом. В голове крутилось много вопросов, которые хотелось разобрать с ним, но есть проблема... Его сильные руки слишком хорошо сжимали плечи, заставляли расслабить всё: плечи, руки, голову — всё. Наконец, дочитав до конца сквозь эти касания, он поставил подпись. — Всё готово, — тихо сказал Лололошка, поднимаясь с кресла. — Я могу пойти забрать документы? Он не успел сделать и шага. Смотрящий тут же поймал его в объятие — не резкое, но слишком плотное, окончательно лишающее пространства. Лололошка сразу напрягся всем телом, страх снова ударил под рёбра, как будто и не уходил никуда. Лицо уперлось в грудь бога, мягко касаясь его тела. Шероховатый мех легонько щекотал парнишу, но тому не до улыбок. Ему хотелось уйти как можно скорее. — Да, можешь, — негромко ответил Смотрящий, чуть склонившись к его уху. — И прости мне эту слабость. Я не могу так просто от тебя оторваться. Ты меня… зацепил. Из Лололошки вырвался нервный, почти пустой смешок. Он попробовал высвободиться, но безуспешно — белоглазый держал его слишком крепко, даже не применяя видимой силы. И именно это пугало сильнее всего. — Можете меня отпустить, пожалуйста? — чуть грубее, чем собирался, сказал младший. Ему было страшно. Страшно и мерзко от самого ощущения, что его удерживают, как будто уже имеют на это право. От этого внутри поднималась дрожь, знакомая и очень ненавистная. Смотрящий же, напротив, только шире улыбался. Ему явно не хотелось отпускать мальчишку. Но контракт уже был подписан. Договор заключён. Время теперь работало на него. Наконец он всё же разжал руки. — Хорошо, иди, — произнёс старший уже чуть грубее, возвращая в голос привычный холод. — Но не забывай о нашем разговоре. Разжав объятия, Смотрящий всё-таки отпустил младшего — неохотно, с той самой ленивой тяжестью, будто и это простое движение далось ему через внутреннее нежелание. Счастье Лололошки в этот момент было почти осязаемым: он хотел уйти как можно быстрее, выскользнуть из кабинета, из этого холода, из этого давящего присутствия, из чужого взгляда, который будто лип к коже. Но воспитание, страх и остатки разума всё же заставили его остановиться у самой двери. Обернувшись, он увидел, что Смотрящий смотрит на него вопросительно, опустив руки по бокам и будто молча спрашивая: что-то ещё? — До свидания… директор, — тихо произнёс Лололошка. Смотрящий, разумеется, услышал. С его слухом и вниманием пропустить такое было невозможно. — И тебе удачи, — ответил он с лёгкой улыбкой, от которой у Ло внутри всё равно неприятно сжалось. — И постарайся говорить со мной менее формально. Иначе в будущем у тебя появятся проблемы, которых ты уже не сможешь избежать. Слова прозвучали спокойно, почти мягко, но за этой мягкостью чувствовалось предупреждение. Настоящее. Лололошка только нервно кивнул. — Да… конечно. Сказав это, он наконец вышел из этой чёртовой комнаты. Смотрящий же, вернувшись к столу, снова опустился в кресло, вытянул ноги вперёд и, уставившись в пустоту перед собой, негромко проговорил: — Упрямый мальчик… Неужели он и правда будет первым? Вопрос был адресован не столько воздуху, сколько себе — тому, которым он привык распоряжаться так же спокойно, как остальные распоряжаются часами на стене. Лололошка, закрыв за собой дверь, почти сразу вжался в неё спиной и только теперь смог по-настоящему выдохнуть. Лёгкие жгло, ладони были ледяными, а внутри всё ещё гуляла дрожь — от холода, от страха, от этих липких, тихих слов, от чужой близости, которую он до сих пор чувствовал на себе, будто она никуда и не делась. Он хотел было собраться с мыслями, но про Санфиша забывать не стоило: тот уже напоминал о себе, подходя ближе с привычной улыбочкой. — Ну что, как успехи? — почти весело спросил черноволосый. Санфиш был уверен почти на сто процентов, что Смотрящий не выпустит мальчишку из учебного заведения. Не тот случай, не тот тип интереса. Поэтому в глубине души он ждал только одного ответа — отказа. Но Лололошка, всё ещё пытаясь держаться ровно, произнёс: — Здравствуйте, мистер Санфиш. Господин Смотрящий сказал, что я могу забрать свои документы. Санфиш уставился на него так, будто Ло только что сказал, что небо зелёное. За всё время его работы здесь никто не уходил просто так. Никто. И уж тем более не после разговора с самим Смотрящим. В голове у бога правосудия сразу мелькнуло с десяток догадок, самая очевидная из которых выглядела особенно мерзко: может, директор просто дал слабину из-за внешности мальчишки? Но даже тогда это обычно занимало бы куда больше времени. Он медленно выдохнул. — Вау… Ты уж прости, но ты, кажется, первый, кому я вообще отдаю его же документы. Так что подожди… Договорить он не успел. Дверь директорского кабинета открылась.

И в коридор вышел сам Смотрящий.

Даже после разговора наедине Лололошка всё равно невольно напрягся. Из кабинета он вышел не просто человеком — фигурой. Огромной, тяжёлой, холодной. Весь собранный в чёрное и белое, с мехом, свисающим с плеч, с этой своей нечеловеческой осанкой, он будто сразу занял всё пространство вокруг. Даже коридор на его фоне казался уже и ниже. Конечно. Куда ж без тебя, насильник хренов — зло мелькнуло у Ло в голове. Смотрящий подошёл вплотную, без спешки, но так, что уже от одного этого шага хотелось отодвинуться. Потом, даже не спрашивая, обхватил Лололошку за талию и приподнял, подтянув ближе к себе, чтобы смотреть прямо в лицо. — Напомни-ка мне, — негромко произнёс он, глядя на младшего сверху вниз, — как именно ты назвал меня и Санфиша? Санфиш, к удивлению Лололошки, на это даже не дёрнулся. Для него, похоже, подобные сцены были не новостью. Он только наблюдал со стороны, уже с куда меньшей улыбкой, но и без попытки вмешаться. А вот Ло снова накрыло этим проклятым холодом. Внутри всё задрожало. Ему было страшно и мерзко одновременно, и хуже всего было то, что он совершенно не понимал, что отвечать. Скажет не так — не отпустит. Разозлит — может вообще всё переиграть. А ведь на эту часть сделки он не подписывался. Смотрящий, уловив его заминку, склонился чуть ближе и уже почти у самого уха проговорил: — Не испытывай моё терпение. Пожалуйста. А то я ведь и правда могу всё изменить. И тогда тебе это понравится куда меньше, чем мне. Улыбался он при этом почти спокойно. Санфиш тем временем уже успел отыскать нужные бумаги, но взглядом всё равно то и дело возвращался к происходящему. Сцена была одновременно и странной, и слишком показательной. Даже для него. Однако вмешиваться он не спешил. Лололошка, чувствуя, что дальше тянуть нельзя, выдавил первое, что пришло в голову: — Простите, пожалуйста… если я оскорбил вас. Слова вышли скомканными, почти жалобными. Он и сам ненавидел этот тон, но сейчас ему было слишком страшно. Его опять зажали между двумя взрослыми мужиками: один держал, второй смотрел, и вся эта ситуация отдавала такой безысходностью, что мозг уже цеплялся за самое простое — лишь бы это закончилось. И, к его удивлению, сработало. Смотрящий сразу изменился. Не резко, не до неузнаваемости, но в лице у него мелькнула вполне настоящая тревога. Кажется, он и сам понял, что перегнул. Санфиш, увидев, как у младшего чуть ли не слёзы подступили к глазам, тоже стал заметно мягче. — Тише, — уже совсем другим голосом сказал Смотрящий, опуская его обратно на пол, но не отпуская совсем. — Я не собирался так сильно тебя пугать. — Да-да, всё спокойно, — подключился Санфиш, подойдя ближе. — Никто тебя сейчас не тронет. И именно в этот момент Лололошка вдруг почувствовал от бога времени не только холод. Тепло. Странное, еле уловимое, почти невозможное в нём. Но оно есть. И именно это почему-то смутило ещё сильнее. Когда ему удалось выбраться из чужих рук, это оказалось почти отдельным подвигом: оба, сами того не замечая, держали его так, будто он мог рассыпаться, если отпустить резко. Лололошка стоял, выравнивая дыхание, и чувствовал в себе сразу две противоположные вещи: отвращение — и странное, вынужденное облегчение от того, что его всё-таки перестали давить. Он быстро собрался и, не желая задерживаться здесь ни секунды дольше, сказал: — Спасибо вам… Я, наверное, пойду. И уже развернулся к выходу, когда чужие пальцы снова сомкнулись на его запястье. — Подожди, — довольно строго сказал Смотрящий, не давая ему уйти. — Ты так и не ответил на мой вопрос. Санфиш, явно решив, что ситуацию можно разрядить, тут же вмешался: — Лололошка, да что тут такого? Ответь ему — и всё, — с неожиданным энтузиазмом бросил он, будто речь шла о сущей мелочи, а не о том, что у мальчишки и так уже нервы натянуты до предела. Лололошка тяжело выдохнул. Воздух вышел из лёгких медленно, почти со свистом. Он не хотел продолжать этот разговор, не хотел снова смотреть на Смотрящего, не хотел чувствовать на себе их взгляды. Но, похоже, выбора ему опять не оставили. — Госп… — он запнулся, быстро поправился и всё-таки договорил: — Смотрящего я назвал господином, а вас — мистером. И всё. Правда прозвучала тихо, но чётко. Санфиш на это только усмехнулся. Для него подобная формальность, кажется, вообще не была проблемой. Но вот для Смотрящего. — была. Тот сразу притянул Лололошку ближе, сжав его в тяжёлых, почти удушающих объятиях. Не резко, не в ярости, а с той пугающей уверенностью, которая почему-то ощущалась ещё сильнее обычной грубости. Будто не обнимал — а ставил рамки, в которых младшему надлежало стоять смирно и слушать. — Лололошка, смотри, — низко, почти спокойно сказал он, заставляя младшего поднять взгляд. — Ты не будешь нас так называть. Хорошо? Лололошку буквально впечатало в него. Нос уткнулся в ткань его одежды, в густой, холодный запах меха и чего-то ещё — тяжёлого, чистого, опасного. Глаза, не зная, куда деться, уткнулись куда-то в грудь Смотрящего, потому что смотреть выше было страшно. Он сглотнул. — Да… хорошо. Простите… — он тут же осёкся, поняв, что снова идёт не туда, и поспешно исправился: — Прости, пожалуйста. После этого Смотрящий, к счастью, наконец улыбнулся — уже по-настоящему довольный. — Вот теперь всё хорошо, — мягко сказал он. — Забирай бумаги и можешь идти. Этого Лололошке было достаточно. Стоило только хватке ослабнуть, как он сразу выхватил документы из рук Санфиша, будто боялся, что через секунду передумают и отберут обратно. Говорить больше ничего не хотелось. Ни слов благодарности, ни вежливых прощаний — ничего. Он просто развернулся и быстрым шагом направился к выходу. За спиной Санфиш что-то коротко хмыкнул, Смотрящий тихо усмехнулся, и оба почти сразу вернулись к своим делам, будто только что не ломали ему остатки спокойствия. А Лололошка уже почти бежал прочь. Не оглядываясь. Не желая слышать их голоса.

Не желая чувствовать на себе этот холод ещё хоть одну лишнюю секунду. Документы, зажатые в руке, мялись под пальцами, дыхание снова сбивалось, а шаг всё ускорялся. Ему нужно было только одно — как можно скорее убраться отсюда. Из этого кабинета. Из этого крыла. Из их поля зрения. Потому что если он задержится хоть на минуту дольше, его, кажется, снова начнёт трясти.