Мороз и солнце, кнут и пряник 2.

Пушкин с сомнением мнётся на месте и не решается выйти из кареты. Слишком стыдно и неприятно возвращаться в это здание, но он уже приехал, а значит нужно начать то, что хотел. На ватных ногах, парень направился к дверям и не успев постучать, высокие деревянные двери открылись со скрипом давая пройти внутрь. Было тихо. Только стук каблуков раздается по длинному коридору, резко останавливаются в самом конце, Пушкин аккуратно стучится в дверь. Послышалось "войдите" и медленно, аккуратно, почти не касаясь он открыл дверь и так же невесомо зашёл в помещение. - Bonjour, comment vas-tu, Pouchkine? — с лёгкой добротой спросил Бенкендорф. Он сразу же опустил бумаги на стол и тщательно сложил вместе, затем убрал в угол. - Gentil. Tout va bien — поэт прошёл чуть вглубь комнаты, огляделся и прошёл дальше, к тому самому столу. Щёки сразу же вспыхнули лёгким румянцем. - предполагаю, ваше появление здесь, не посему, что всё хорошо, а как раз наоборот — глубокие глаза внимательно оглядели Пушкина с головы до бёдер, дальше не позволял стол. - всё возможно. Глава жандармов отодвинул стул и показал рукой, чтоб парень подошёл к нему. Тот покорно послушался и оказался меж ног мужчины. По привычке он облокотился на стол, почти садясь на него. - вы же пришли за этим? — Александр мелко улыбнулся, словно кот от предвкушения скоро полученной вкусняшки. Пушкин не охотно шёл на разговор. Даже странно это, ведь в жизни он активный, открытый и разговорчивый парень. Сейчас же, стоя перед жандармом, язык заплетается, руки не слушаются, а ноги сами подкашиваются. Странно и необычно. - да... — сердце бешено бьётся и не даёт покоя. Глубокий вздох, либо сейчас, либо никогда — Александр Христофорович, возьмите меня, сию минуту — уже уверенно сказал поэт и приблизился к лицу мужчины. Руки встали по обе стороны закрывая какой либо проход. - таково ваше предложение? — холодная, грубая рука скользнула по открытой шее, поднялась до подбородка и большим пальцем погладил по губе. - да! По милуйте, не заставляйте повторить сие слова — губы сами по себе расслабились давая слега надавить. Александр сжал челюсть и насильно поцеловал, грубо, жёстко и напористо. Целуется он так же как и его характер. Язык глубоко проникает и обследует полностью весь рот заставляя приоткрыть глаза от шока. Словно животное кусает губы оставляя раны, на языке теперь металлический привкус, отрезвляет. Саша начинает потихоньку паниковать из-за нехватки воздуха и хватает мужчину за воротник. Губы сразу же отпускают из схватки. - думал я, что целуетесь вы превосходно, раз столько дам у вас было — с хитрым осколом глядит на Пушкина, который пытается восстановить дыхание. - просто...просто это было неожиданно. - тогда в дальнейшем я желаю той же отдачи, чтоб было чем похвастаться — пальцы стали ворошить кудри поэта — если вы хотите того, то прошу, сначала вы сделаете мне приятно. Писака сначала воскликнул, поднял брови от неожиданных слов, но успокоился и медленно сел на колени. Перед его лицом теперь промежность главы жандармов. Стыдно то как. Руки потянулись к ремню. Сегодня мужчина был одет довольно просто, рубашка, плотные штаны, широкий ремень и сапоги. Бляшка со звоном растянулась, теперь пуговицы и бельё. В руках стоит колом довольно мясистый, средней длинны член. Он горячий, словно ждал его. Пушкину чуждо всё это, но раз надо, то нужно выполнить. Вспоминая, то как ему отсасывали барышни, он берёт головку в рот и обильно смачивает, виртуозно лаская её. Тихие вздохи послышались от Бенкендорфа, его рука легла на кучерявую голову парня и стала давить, чтоб тот взял в рот больше. - можете делать это сколько душе угодно, времени у нас предостаточно — мужчина поудобнее сел. Саша продолжил медленно сосать, облизывая каждый миллиметр. Выпустив его изо рта, прошёлся языком по всей длине растирая слюни. Пальцы аккуратно легли на основание и стали понемногу дрочить, пока в рот берёт только половину. Так странно делать это другому человеку, да ещё и так активно играя языком. - у вас, Пушкин, довольно хорошо получается — приметил жандармов и стал гладить по голове, совсем невесомо сжимать кудряшки. - стараюсь... — быстренько ответил поэт и продолжил вбирать член. Челюсть уже болела от такого напора, дышать почти невозможно, да и сбиваешься каждый раз. Губы горят, язык устал от таких частых движений. - смотрите мне в глаза. Бенкендорф стал чаще и глубже дышать, хотелось полностью насадить поганый рот поэта и заставить проглотить всё. Хотя, почему он не может? Ещё чуть-чуть и он кончит. Рука стала сильней дёргать за волосы, таская по всей длине. Ещё немного. Пальцы Пушкина схватились за жёсткие брюки, будто хотел стянуть, глаза смотрели вверх, стараясь держать зрительный контакт. Сложно это делать, пока рот занят другим. Да и смущает это. Кончил резко, попадая в открытый рот поэта, губы и щёки. Жёсткие пальцы схватились за челюсть закидывая голову наверх. Проглотил. Странно и немного мерзко. Так ещё и лицо теперь липкое. Щёки стали ещё краснее. - вы можете быть таким покорным...я восхищён — с ухмылкой сказал глава жандармов и приказал снять с себя нижнюю часть одежды. Так и сделал парень. - садитесь — похлопал по бёдрам мужчина. Лицо писаки сразу же изменилось, похабно и развратно. Он оглянулся на дверь, ведь она была не закрыта и кто угодно может зайти в помещение. А если их увидят? Расскажут всем и узнают люди о извращённой стороне писателя — не переживайте, Александр Сергеевич, никто не войдёт — будто знал о чём думает, сказал мужчина. Его притянули за талию, неспеша посадили на колени, места для двоих на таком величественном стуле было предостаточно. - снимите эту никчёмную рубашку и откройте рот — Саша стал расстёгивать мелкие пуговицы и приоткрыл рот в непонимание для чего это. В него сразу же засунули два пальца и стали словно просится их ласкать — мне нужны ваши слюни, чтоб было не так больно. Высвободив пальцы изо рта, они сразу направились к нижнему проходу. С небольшим трудом вошли сразу два и стали натирать, гладить и разрабатывать. Вторая рука начала ласкать грудь, сжимая и поглаживая за соски. Кучерявая голова легла на плечо и тихо мычала. Таз сам двигался навстречу к рукам, а спина прогибалась от каждого прикосновения. Почему величайший писатель Александр Пушкин, снова пришёл к цензоршику? Сам он не особо понимает, зачем заявился сюда. В жизни у него всё прекрасно, идеально. Но что-то гложет его в душе, говорит она снова прийти к Бенкендорфу и кое что сделать. Это кое что, слишком уж развратное и неприемлемое в высшем обществе. Но ведь за закрытыми дверями никто и ничего не увидит? Правда же? - достаточно — серьёзно произнёс мужчина и двумя руками схватился за ягодицы писаки, сильно сжимая и слега поглаживая их. После взяв свой член в руки и направил в дырочку, довольно просто он вошёл внутрь. Не в силах стоять на коленях, писатель сам присел на половину выкрикивая гортанный стон. - куда вы так спешите? — пальцы чувствовали небольшие бугорки на коже от розгов, как же приятно вспоминать тот день — садитесь медленно ибо больно будет вам. - тогда было больнее. - а вы всё вспоминаете тот день, приятно, разве нет? — Пушкин полностью сел, пальцы сжали плечи намного сильней, похоже останутся синяки, а мужчина не против, ему это нравится. Потерпев ещё немного, задница поэта стала медленно подниматься и спускаться, так же двигать тазом немного вперёд. Мычание превратилось в тихие стоны, покусывание шеи Александра и впившиеся ногти в кожу через тонкую ткань. Сам жандармов тоже двигался, но медленно. Всё происходит постепенно, неспеша, это и слега раздражает его, ведь хочется быстрее трахнуть тело молодого поэта. - ну же, двигаетесь активнее. - в ваших покоях было бы слаще — открывает голову от плеча, парень стал прыгать чуть быстрее, корчись от неприятной, колющий боли. Низ живота горит, просит, чтоб наконец погладил орган и получить удовольствие. Но руки заняты тем, что нужно держаться прямо и не упасть на пол. - в следующий раз, так уж и быть, как вы желаете — нет терпения. Христофорович схватился за талию и поднял быстро бросая на стол, начиная вдалбливаться. От неожиданности, писака охнул и выгнулся в спине закидывая руки на чужую шею. - в следущий раз? — в недоумении, почти крича спрашивает парень. Тело горит от импульсивных толчков, они отдают в голову так, что уже было забыто всё, что было ранее. Глаза сами по себе закатываются от удовольствия, пальцы тянут за волосы, тело совсем не слушается. Вопрос Бенкендорф оставил, не решился ответить и яростно сжимая талию трахал, так что ноги дрожат от возбуждения, голова не думает и идёт кругом. Поэт кончает, попадает на себя и главу жандармов. Тело обмяколо но его продолжают трахать, что все прежние проблемы в виде вставшего члена возвращаются. - только что испытал оргазм, но всё равно встал? — словно кот улыбается мужчина. - заткнись! — таз снова движется навстречу стараясь подстроиться под бешеный ритм. Он сам не заметил, что обратился к графу на ты, но сейчас это не особо заботит. - после поговорим о вашей субординации — он наклонился чтоб получить поцелуй. Резкий, страстный и не жалеет совсем губ. Они кровоточат, болят, а Бенкендорф только языком водит внутри, играясь и будто дерётся с таким же напористым языком поэта. Ещё чуть-чуть, граф кончает на живот Пушкина, тяжело дыша и пытаясь сфокусироваться на глазах парня. Его уставшая кисть легла на член и стала вяло надрачивать. Теперь ему помогает чужая рука и более активнее гладит слега сжимая. - хороший сегодня день, не правда ли, Пушкин? — теперь кулак Александра был весь мокрый и липкий от спермы Саши, тот уже обессиленный, словно из него все соки выжили — надобно помыть вас. Либо же вы желаете уйти в таком виде? - неет...— тяжело дыша, писака ели как поднялся на руки, а его уже активно вытирают платком. - вы такой грязный, Пушкин. - на себя взгляните, Бенкендорф. - не такой уж я и развратник, как вы — сминая ткань в руке и выбрасывая в рядом стоящие мусорное ведро, где в основном лежат бумаги с ошибками или с кляксами чернил на весь лист. - а вам таки нужно об этом сказать — вставая со стола, Пушкин наклонился чтоб взять свою одежду. - а как иначе? По нраву мне такое обращение к вам — принялся натягивать штаны на себя, Бенкендорф. На это поэт ничего не ответил и быстро оделся, стараясь избегать зрительный контакт. - Au revoir, j'espère qu'on ne se reverra — голос был спокоен, а лицо выглядело гордо и самоуверенно. Его схватили за плечо поворачивая к себе. Лицо мужчины приблизилось. - on se voit autant de fois que je veux — мягкий поцелуй в губы. У Пушкина вспыхнул румяна на щеках, он сразу же покинул помещение и с грохотом закрыл после себя дверь.