В одной земле

             Если и есть в этом мире что-то, о чём можно заявлять с непоколебимой неуверенностью, так это о том, что Мэтти Росс никогда нельзя было уличить в лицемерии: с самого детства она безукоризненно честна со своими желаниями, вела дела и отвечала за них всегда только так, чтобы не стыдно было перед собой, — а честность главная благодетель доброго христианина, уж в этом-то она уверена, — и пусть со стороны могло показаться, что острый язык Мэтти был быстрее её здравой мысли, но на самом деле они всегда шагали нога в ногу по дороге её судьбы.       А потому Мэтти и минуты не сомневалась в том, что она совершенно ясно хочет, чтобы Рустер Когбёрн лежал с ней на одной земле, — он однажды спас ей жизнь, — пусть это и стоило куска её плоти от локтя и до кончиков пальцев, — но жизнь-то вот она, идёт и не оступается, и даже на здоровье Мэтти Росс не жаловалась никогда прежде и никогда после случившегося, — Когбёрн тогда впился в неё своей прославленной железной хваткой и нёс так, словно она — пух, а он — штормовой ветер: такой же шумный, выдыхающий в ночной холод клубы табачного дыма, виски и упрямой отчаянности, и Мэтти Росс в его руках знает, — чувствует! — что Рустер Когбёрн упадёт замертво, как её верный мустанг Черныш, что он будет нести её, пока его сердце не разорвётся на части, и если будет нужно — он кинжалом вонзится и в своё бедро, подгоняя их в этой гонке против смерти.       Мэтти слишком рано ступила на тропу приключений, расплатилась с ней равноценно, — и даже слишком, как может подумать случайный прохожий, взглядом остановившись на подшитом рукаве её платья, пустом, как брошенный на солнце глиняный кувшин, — и всю дальнейшую жизнь она могла делать только одно — вспоминать.       И скучать, — Мэтти никогда не отравляла своё тело и свой разум горечью кофе или алкогольным туманом, она так и не полюбила карточные игры и не могла бы назвать себя человеком, увлекаемым чем-либо, кроме денежных накоплений, но у неё был свой персональный яд — прошлое.       Как это было, когда её отец, славный Фрэнк Росс, был жив?       Каково это было, когда тело её было целостным?       Как это было, когда судебный исполнитель Рустер Когбёрн касался губами её кожи там, где её укусила змея, а потом уводил от края прочь?       Каково это было, когда он тяжело дышал серым сумраком и балансировал на грани с ней, раскалённой и хрупкой, как стекло, в своих жёстких ладонях?       Мэтти больше не решалась на такие выходки, да и незачем было, — хорошенькое дельце, у неё осталась всего одна рука, да и ноги хотелось бы сохранить в первозданном виде, уложить с собой в деревянный гроб, — но Мэтти Росс всегда была честна с собой, так что она понимает: следующий человек, ради которого она могла бы вот так сорваться в рассвет и нести свою неотвратимую месть, не расплескав по пути ни капли — сам Когбёрн.       Она всю жизнь ждала людей, похожих на него не вполсилы даже, а хотя бы в четверть, в шестую часть, — отголоском той самой железной хватки, отблеском истинной выдержки, отражением верной закалки, но как нет ещё одной такой же Мэтти Росс, так и нет на свете второго судебного исполнителя Рустера Когбёрна.       И всё же: он ни разу не навестил её — а она не искала встречи.       Но в земле они будут лежать одной, об этом она позаботится.