Bro shut up

             Пряжка ремня звенит, когда Бомгю дëргается и пытается из захвата вырваться. Сынмин молчит. Он действует так, как считает нужным.       Бомгю шестнадцать. Ни одну из течек он не прожил без своего брата. Ни один день в неделе он не проживает без члена Сынмина. Сегодня — не исключение.       Альфа тянет за бёдра вверх. Входит плавно. Бомгю уже не сопротивляется. Его тело готово для этого альфы. Каждый день, в любом месте, в любое время. И дело не в том, что Сынмин уже перенял большую часть имущества и акций. Нет. Дело в том, что Бомгю, как бы сам это ни отрицал, любил своего брата.       До зуда губ, до подгибающихся колен, до спертого дыхания...       — Что-то не так на работе?       До разговоров на отвлечённые темы, которые Сынмин любит вести, пока греется внутри.       — Не хочу это обсуждать, — настолько похуй, что даже выуживает из кармана приспущеных брюк пачку сигарет.       Бомгю тянется за зажигалкой в ящик стола, на который его уложили грубовато грудью. Ищет вслепую. Находит быстро.       Сынмин склоняется, из-за чего член входит до конца. Бомгю вздрагивает и лбом в предплечье собственное впечатывается.       — Завтра хорошая погода, можно будет погулять в парке на крыше.       Да, на крыше агенства их семьи есть сад. Красивый. Тенистый, несмотря на отсутствие стен. Бомгю знает, что Сынмин его там же и возьмёт. Спина опять будет расцарапана корой, а щëки — гореть из-за смущения и страха, что их заметят.       Первый мягкий толчок выводит из мыслей. Бомгю прикусывает губу и откладывает зажигалку обратно.       Сынмин курит и лениво двигается. Словно происходящее вокруг мало его интересует. Словно сигарета сейчас единственный источник удовольствия.       — Приедешь? — Заведомо знает ответ, поэтому лишь ждёт, когда Бомгю наберёт воздуха в легкие, чтобы выдать "куда же я денусь". И толкается резко. До стона. Такого звонкого, что хочется ещё.       Больше.       — Тогда будь завтра в юбке. Не хочу раздевать тебя, — вновь тормозит, остаётся внутри, пока докуривает и, оттянув свободной рукой ягодицу собирающего себя по кусочкам брата, смотрит, как растянутая вокруг его члена дырка сжимается-пульсирует.       — Может мне уже совсем не одеваться, умник?       Бомгю уже почти на грани рычания. Он чувствует, как Сынмин не торопится, как просто наслаждается своим ебучим превосходством.       — Пожалуй, хотел бы видеть тебя без одежды только дома. Почему ты ещё не додумался до этого, м?       Сигарета тушится о запонку на рубашке. Сынмин кидает бычок в урну под столом брата и мягко выскальзывает из него до головки.       — Мечтай, может приснится.       Только вот Сынмин видит, как по его члену стекают огромные мутные капли. Ощущает, как из-за собственных слов, пульсация ускоряется, как уши брата краснеют.       — Спорим, в следующее моё возвращение домой ты будешь ждать меня в коридоре полностью обнажённым?       Колечко мышц сжимается, а скулёж-рык срывается с губ младшего.       — Трахни меня уже, блять!       Руки тянут за омежью талию. Она сучьи-изящная. Сынмин не то, чтобы никогда не видел лучше... Ладно, он не видел. Да и он знал, что брат сам собой всегда любуется, стоя у зеркала в примерочной какого-нибудь дорогого бутика. Сынмину нравится за этим любованием наблюдать. Платья в облипку, дорогое бельё, юбки, кардиганы, футболки... Неважно. Бомгю всегда гладит руками талию, смотрит на себя в зеркало, после оборачивается, смотрит на то, как его великолепные бёдра смотрятся со спины. А дальше Сынмин обычно присоединяется к нему и быстро-грубо берёт, прижав грудью к зеркалу.       Сейчас Бомгю злюче-колкий. Но всë ещё самый родной. Единственный, кто каждый доëб-заëб-выебон старшего вывозит характером и отсутствием страха.       Бомгю единственный, кто может сказать Сынмину, что он придурок, и Сынмин в это поверит.       Именно поэтому, наверное, его так хочется себе полноценно забрать. Пометить, как обычно помечают своих омег. А в остальном просто ухаживать дальше. Точно так же. Но с кольцом на пальце и меткой, которая никогда не уйдёт с тела, указывая на вечную принадлежность.       Бомгю вскрикивает, когда Сынмин на себя дëргает и поднимается чуть над столом, упираясь в него локтями.       Сынмин его раскачивает. Вперёд-назад. Сам стоит на месте и смотрит за тем, как член исчезает-появляется в раскрытом для него брате.       — Вчера упали акции нашего партнёра. Всю ночь ебали мозг. В итоге нашли как выровнять статистику, но столько нервов потратили.       Наконец-то отвечает на заданный Бомгю вопрос. Всё ещё нет грубости, нет жëсткости, нет типичного Сынмина. Альфу словно подменили. Он спокойнее удава.       — Что-то ещë ведь случилось, да?       Сынмин тормозит. Бомгю хочет двинуться сам, но его удерживают. Не позволяют войти во вкус.       — Я хочу поставить тебе метку.       Бомгю сжимается вокруг пустоты, потому что Сынмин выскальзывает полностью. Отходит на шаг назад.       Что он хочет?       — Я несовершеннолетний. И я твой брат. А ещё у нас разница в возрасте-       — Ты скачешь на моём члене с таким удовольствием каждый раз, скулишь моё имя в трубку, пока я сижу на конференциях, проводишь со мной течки с самой первой.       Брат, как и обычно, прав.       Прав, но.       — Мы всё ещё братья.       — Вставай на колени.       — Сынмин, подожди, нам надо решить-       — Бомгю.       Грозно. Вот он. Сейчас он настоящий. Гнев и усталось взыграли мощным взрывом феромонов.       Бомгю оседает на колени и тут же упирается затылком в стол. В таком состоянии альфе хочется угодить. Его почти бешенный взгляд вопит тем, что он Бомгю сейчас сломает, заставит скулить...       Глотка зудит, мокрый звук проникновения отвратительно-пошлый. Бомгю жмурится, но расслабляется. Сынмин в нём скользит, уперевшись руками в стол. Тормозит. Заставляет задыхаться. Но Бомгю не смеет даже пытаться оттолкнуть, лишь ручками подол футболки сжимает и глазки слезами блестящие на альфу обращает.       Тот вдруг в лице меняется, словно осознаёт, что так-то может и задушить вовсе.       — Если будет возможность когда-то меня убить, убей.       Щеку оглаживают, а после по ней же бьют. Больно. Звук пощёчины в ушах остаётся надолго. Сынмин смотрит, как Бомгю еле-еле себя собирает. Еле-еле моргает.       Его волосы растрепаны, хвостик больше не собран туго, разболтался и почти выпустил длинные пряди на плечи.       — Иди нахуй, Сынмин, — кашляет и слезы глотает.       Вот причина, по которой Бомгю в итоге станет его омегой, а Сынмин доживёт до старости и умрёт во сне.       Бомгю продолжит доверять и любить своего брата. А Сынмин продолжит быть ему единственным нужным человеком во всëм мире.       — Я делаю тебе больно.       — Мне нравится, ты знаешь.       Смущение в положении, в котором находится омега, сюрреалистичное.       — Позови охрану сейчас, скажи, что я тебя насилую. Меня загребут в психушку или расстреляют за растление. Почему ты молчишь, Бомгю?       — Люблю.       Вот так вот просто. Только слезы теперь не просто стекают, они льются, нижняя губа дрожит, а рыдания совсем истязают лёгкие.       Бомгю – жертва обстоятельств. Он родился в семье, где всё лежит на Сынмине. Даже Бомгю через секунды уже сидит на Сынмине. Скачет, если точнее. Его глаза всё ещё задернуты слёзной пеленой, но с губ ссыпаются стоны удовольствия. Омежье тело горит. Сынмин его гладит, касается, сжимает. Кусает кожу ключиц, цепляет вставшие соски. Омега всхлипывает и в ощущениях теряется.       — Скажи, когда будешь готов.       Вместо слов Бомгю в волосах брата закапывается, скулит и на себя тянет, тычет в шею и мелко на члене скачет. Не двигается резко, ждёт. Его тело в ожидании, его разум в тумане, но точно так же нуждается.       Сынмин лижет, прикусывает, но не метит. Младший сжимается из-за каждого касания к уязвимому местечку и тазом круги выписывает. Он хочет.       Хочет принадлежать. Хочет быть грязным до конца жизни. Хочет разделить свою жизнь с тем, кто любит самой запретной любовью.       Кровать трещит из-за резкой смены положения. Бомгю оказывается вжат лицом в матрас. Его бёдра разъезжаются от болезненных шлепков кожи о кожу. Внутри всё сгорает. Сгорает и болит. Омежье тело устало, но от этого еще лучше. Сынмин его замучал, довёл до дрожи и боли внизу живота.       Бомгю сейчас как никогда хочется быть повязанным, чувствовать тяжесть внутри.       Сынмин дергает вдруг за волосы, поднимает на себя. Делает последние толчки настолько размашистыми, что воздух из лёгких с каждым выбивается. Спина гнётся до хруста. А после его заполняют до отказа. Глазки закатываются, а бёдра крупно трясутся, пытаются сойтись. Бомгю не помнит, когда кончил. Не помнит, когда возбудился вновь. Но сейчас он сидит, повязанный с братом, и поскуливает, пока тот своей рукой скоро доводит до разрядки.       Перед глазами синие круги, а после укус.       Укус и тишина. Словно старенькая плёнка закончила воспроизведение фильма.