Ecce homo

      Мел скользил по доске. Рука учителя красивым почерком выводила слова "Контрольная работа". Ни он, ни ученики ещё не знали, что сегодня произойдёт. Гром уже грянул – пока лишь отголосками, неумолимо приближая беду.       Кто-то вчера разослал одно особое сообщение едва ли не всей школе, именно поэтому в классе было так тихо, хотя обычно ученики бурно протестуют против контрольных. Слегка озадаченный этим, Леонид Сергеевич, учитель химии, слушал эту тишину от восьмого "Б", пока не положил мел, повернувшись к классу лицом.       Всем своим видом он воплощал само очарование. Худой, но не слишком, всегда гладко выбрит и причёсан, с привлекательными чертами лица, улыбчивый и тактичный к ученикам, он воплощал, казалось, саму доброту в человеческом обличье. Никто, абсолютно никто не мог на него подолгу сердиться, да он ничем и не грешил, напротив – заслужил зваться идеальным педагогом и коллегой. Даже на таких, как правило, находятся недоброжелатели, завистники, которым обидно, что сами не могут стать такими же. Зато придраться, распустить слухи – это пожалуйста. Правда, пока что повода не находилось. Ну разве можно загнобить человека за то, что он не любит, но вынужден носить пиджак? Приходя на работу, Леонид Сергеевич сразу снимал его и вешал на стул, надевая лишь на собрания, линейки, выпускные… Ученикам всё равно, а коллеги привыкли, что он повсюду ходит в рубашке.       - Ну чего притихли? – спросил он класс. Ему не ответили – впервые за все эти годы. Поборов любопытство и простив им невежливое молчание, учитель вернулся к столу, ненароком бросив взгляд на пиджак. Надеть его, что ли, чтобы от потрясения хоть кто-то заговорил? Но сперва пусть решат контрольную.       Поправив галстук на нежно-розовой рубашке, Леонид Сергеевич сел за стол и надел очки. Проверяя тетради с домашним заданием, учитель краем глаза следил за порядком. На его занятиях редко кто списывал, даже троечники исправлялись, но сейчас его что-то тревожило. Молчат, как партизаны, и лица у всех, будто съели по горькой конфете. Его "ашки" сейчас на алгебре, и следующий их урок пройдёт здесь, с классным руководителем. Затем придут "вэшки" - и на этом всё. Ах да, совещание в учительской вечером, директор звал. А ему уже хотелось домой. Как-то неуютно себя он чувствовал – видимо, встал не с той ноги. А может, настроением учеников заразился.       На перемене, проходя по шумному коридору, учитель заметил, что добрая половина учеников как-то странно и недобро на него косится. А вскоре даже послышалось, будто выкрикнули ругательство – какое, он не расслышал.       Урок со своим классом тоже прошёл как-то странно. Вид притихших учеников не нравился ему. Сразу после звонка с урока Леонид Сергеевич, не выдержав, спросил, что с ними такое. И с ними, и с прочими.       - Да мы и сами не знаем, - пробубнил один. – Погода, что ли, влияет…       За окном в это время стоял тёплый осенний день, сухой и солнечный.       Как ему хотелось с ними поговорить, спокойно выяснить, в чём дело, но, увы, вместо классного часа – совещание у директора. Пришлось распустить детей по домам.       Один из его учеников, Георгий Зиновьев, что, как и остальные, видел то сообщение с доказательствами, вышел из школы в смешанных чувствах. Ясно, что Леониду Сергеевичу грозило увольнение, как и то, что с каждым новым днём обстановку начнут нагнетать. Сам он, как и многие из его класса, был озадачен, но не видел в этом ничего криминального. Заступиться – значит, пойти против мнения большинства, которое тебя загнобит, посадит в одну лодку с учителем и скажет: "Плывите-ка подальше от нормальных людей!" И потому Георгием овладели эмоции. Так, в бессильном гневе, он и набрёл на группу старшаков-одиннадцатиклассников, что вовсю обсуждали новость. Гоше, что и так кипел гневом, показалось, что нужно сказать этим чмошникам пару ласковых.       - Вы в глаза ему это скажите, а не между собой, быдло трусливое! – злобно бросил он им.       - Ой, мелюзга что-то пищит, - хохотнул самый здоровый и двинулся на Гошу. На голову выше, он надменно оглядел его сверху вниз. – Ты его собачонка, да? Ну и как собачонке хозяин? Под хвостиком бо-бо?       Резкий выпад – и его ухватили чуть ниже спины, за ремень брюк.       - Пусть покажет, что там за химия у них, - произнёс, подходя, второй. – Снимай штаны, щенок.       Гоша отбивался, как мог, но двое сильных парней его крепко держали. Третий из компании напомнил было, что их могут увидеть, хоть и стемнело, что окна учительской выходят сюда, и вообще, лучше свалить, но те не слушали. Едва Гоша, не в силах вырваться, ударил одного по ноге, ему тут же ответили с тройной силой, двинув под дых. Скорчившись от боли, Гоша рухнул на асфальт, а эти двое безжалостно били ногами и руками, не давая шанса подняться и убежать. Плюясь кровью, но отчего-то не чувствуя страха, он выдавил из себя:       - Какое вам… дело… кто с кем… спит? Сами небось… друг с дружкой…       После этого его избивали все трое, с удвоенной силой, пока сознание не покинуло Гошу. Очнулся он уже в больнице, почти ничего не помня с того дня, пока полицейские не рассказали, как было дело.       Кажется, он совершил ужасную глупость, подвёл и учителя, и родителей, и вообще всех. Может, Леонид Сергеевич его поймёт? Он же добрый, всё им прощает. Разве неправильно заступаться за честь?       О себе Гоша не думал – ни тогда, ни теперь. Что, эти трое не дадут ему спокойно учиться? Не беда, перейду в другую школу, рассуждал парень. Только бы для Леонида Сергеевича всё обошлось. Не обойдётся, понимал Гоша. Их не оставят в покое, станут выискивать прочих защитников по всей школе, чтобы так же избить их до полусмерти, или застращать.       Он не ждал, что учитель его навестит – стыдился. А когда всё же увидел его на пороге с букетом цветов – покраснел, как помидор, и спрятался под одеяло. Прошла неделя, как он тут, последствия побоев ещё не сошли, как и боль при движении, и парень невольно вскрикнул.       Встревоженный, Леонид Сергеевич подбежал к койке.       - Здравствуй, Гоша. Прошу, не двигайся так резко… Или ты уже не хочешь видеть меня?       Напуганный его выводами, парень поспешно возразил, добавив, что это он от стыда. Присев рядом, Леонид Сергеевич вздохнул.       - Как твой учитель, я, конечно, осуждаю то, что ты сделал. Человек на эмоциях не ведает, что творит. Не могу возразить себе же, что польщён этой защитой. Подобные выпады ничего, как ты знаешь, не изменят, лишь сделают хуже. Я никогда не учил вас решать конфликты силой. Ты храбр, Гоша, но не там, где это действительно нужно. Так что не жди похвалы, даже если мне в глубине души приятно, - потому что неправильно это.       - Понимаю, - вылез из-под одеяла юноша. Учитель с жалостью оглядел его.       - И по лицу били? Черти… Мне сказали, серьёзных повреждений нет, все органы целы. Легко ты отделался, Гош, но больше, заклинаю, не лезь ни в какие драки! – Он поник головой. – А я ж, когда тебя били, в учительской сидел, даже не взглянул ни разу в окно. Так бы увидел…       - И вас бы тоже… эти звери растерзают кого угодно, - заметил Георгий. – Вместе бы лежали здесь в лучшем случае.       - Ну не настолько же плоха молодёжь, - улыбнулся учитель, ставя в вазу цветы. – За всю историю нашего городка ещё никого не убили свои же ученики.       - Хотите стать первым? – вдруг очень серьёзно спросил парень. – Я-то думал, вы меня отчитывать пришли, а вместо этого глупо шутите, будто это так, ерунда, без последствий.       - Я же тебя подбадриваю, веселю, - слегка обиделся Леонид Сергеевич. – А ты не в духе сегодня. Невовремя, значит, я. Ну ладно. – Он поднялся. – Ты не думай, я всё понимаю, взрослый дядька сорока восьми лет… Директор сжалился, пытается сгладить углы, но не очень выходит за неполную неделю. Заявления от родителей пошли о переводе их детей в другую школу. Что ж, их право. Одного не пойму: отчего все сразу решили, будто я… будто я…       Он вдруг снова опустился на стул и накрыл дрожащей рукою лицо. Таким Гоша его не видел никогда. Хоть Леонид Сергеевич и выглядел не слишком похожим на мужчину, но никогда и ни перед кем не плакал. А тут просто молча сел, охваченный горькой, несправедливой обидою. Насколько же сильно она ударила по нему, раз проявил эмоции перед учеником?       Шипя от боли, Гоша подполз к нему, и два израненных сердца, отбросив рамки субординации, растворились в тёплых объятьях утешения, не задумываясь, дозволено ли. Впрочем, некому было рассудить, да и незачем: ими управлял естественный порыв эмоций, что не подчиняется человеческим правилам. То, что многие в силу испорченности расценили бы как доказательство своей правоты, подразумевало лишь одно: сострадание.       Внезапный порыв не напугал их – он сблизил, успокоил, будто рядом друг, настоящий, верный, искренне любящий, которого были лишены и учитель, и ученик. Дружба обнимала, связывала, утешала, и пускай слёзы не унимались, пускай это выглядело странно – они не могли друг друга отпустить.       - Прости, Гошенька, дурака, - вытирая глаза, произнёс, наконец, учитель. – Спасибо… спасибо, что понимаешь и принимаешь меня таким. А теперь лучше ложись обратно, герой мой отчаянный, не то снова подумают что-то не то.       Чувствуя, как легко ему стало на душе, Гоша лучезарно улыбнулся.       - Не знаю, что у них такое в головах, если простые объятья тоже клеймят. Я захотел – и обнял вас, чтобы вы утешились. Лучше пусть они, а не вы, плачут от бессилия, что не смогут вам навредить.       - В этом я уже не уверен, - покачал головою Леонид Сергеевич. – Меня не увольняют, а это – риск.       - Тогда мы окружим вас вниманием и заботой, - пообещал с улыбкой Гоша. – Все, кто за вас, будут рядом. Тогда-то уж точно никто ничего не посмеет вам сделать.       - Наивный ты ещё, - произнёс учитель, ласково коснувшись его ладони. – Но спасибо тебе и всем остальным заранее. И помни: слово прежде кулаков. А лучше просто молчи, пока всё не уляжется, - сейчас молчание и вправду золото для всех нас. Недавно кто-то не захотел молчать – и пришла беда. Так мы всю жизнь на ошибках и учимся. Ну, до встречи. Выздоравливай, Гошенька.       После того раза Леонид Сергеевич больше не навещал Гошу - вероятно, стеснялся, не родственник всё же, думал парень. А когда вернулся к занятиям, обнаружил, что всё будто по-прежнему. Недовольные либо свалили в другие школы, либо прикусили языки. А его класс и вовсе превратился в дружную, сплочённую команду, чего прежде никогда не бывало - и всё ради учителя. Нет, они, конечно, не опекали его - ни навязчиво, ни слегка, не следили и за потенциальными обидчиками. Класс просто сплотился вокруг Леонида Сергеевича, где каждый добровольно наложил на себя ответственность стать тем, кем учитель мог бы гордиться. Враз ощутив себя частью этой команды, Гоша мог только порадоваться за одноклассников. Они всем доказали, что их учитель ни в чём не повинен, что такой же человек, как все, если не лучше. И действительно, настало время сомневающимся, что совсем недавно тыкали пальцем в заклеймённого ими, удивляться, как это восьмой "А" выбился в лидеры по успеваемости. Раньше-то в нём встречались и троечники, что, в общем-то, позорно для "ашек", а теперь даже они учатся лучше всех. Что за чудеса?       Поражался и сам Леонид Сергеевич. Он же ровным счётом ничего не делал, работая с ними так же, как и всегда, а коллеги уже приставали с просьбами поделиться секретной методикой - их-то детки такими успехами не блистали. Тот лишь руками разводил, мол, сам в шоке. Ну а в душе всё же догадывался, в чём тут дело, но всё равно выделяться не нравилось, особенно по причине, которая едва не оставила его без работы и людского уважения. Спасённый собственным классом, он, право, не знал, как отблагодарить их за это. Иногда встречая косые взгляды, Леонид Сергеевич уже не обращал на них внимания. Его ученики заткнули рты всем, кто хотел бы выступить против - закрыли не кулаками, и даже не словом, а делом, доказав, что он - человек, что прежде всего любит свою работу, как и любой другой педагог. Будь он педофилом, или тем, кто здесь лишь ради денег, ни о какой успеваемости и речи бы не шло, как и о взаимном уважении.       Близился День рождения Леонида Сергеевича. По иронии судьбы, он совпадал с Днём учителя, и если раньше все считали, что можно обойтись одним подарком, то ныне решили, что их должно быть много. Пускай каждый подарит что-то от себя, и не дурацкий сувенир за копейки, а что-то необычное, сделанное своими руками, либо из магазина, но солидное, нужное. Никто не был против, всем хотелось сделать приятное Леониду Сергеевичу, который не любил отмечать дома - не с кем. Партнёра у него не было, а немногочисленная родня давно оборвала контакты по той же самой причине. В этот день он не ждал поздравлений от коллег, и всё же их получил - на словах, без подарка. Сегодня всё-таки общий праздник, а друг другу они ничего никогда не дарили, только принимали - от учеников. Поэтому он не обижался, просто вернувшись к ученикам, где Леонида Сергеевича уже поджидала целая гора разнообразных даров.       Сдержать эмоции не вышло, и, растроганный, он украдкой смахивал набежавшие слёзы, а когда его ещё и полезли обнимать, окончательно сдался. Каждого расцеловал в благодарность. Купаясь в их любви и внимании, он на время забывал о невзгодах, которых благодаря ученикам стало ничтожно мало. Конечно, все помнили, кто он, даже первоклашки, что, изредка встречая его, здоровались и называли "Леонид Геевич". Учитель находил это даже забавным, ведь обида давно не жила в сердце. Он знал и так, кто он: прежде всего - ответственный педагог, что любит свою работу и уважает каждого в этой школе, и неважно, какого мнения о нём тот или иной человек. Не имея собственной семьи, он считал их своей семьёй. И ближе всех - учеников, его восьмой "А", что так трогательно поздравлял, даже признавался в любви, преданно заглядывал в глаза... Такими они бывали и раньше, а ныне - будто выросли над собой, не ко времени повзрослев, помудрев на фоне тех событий с его ориентацией. Не ожидал он такого от них. А они удивили. Нет, не Гоша стал тем катализатором - он тогда ещё в больнице лежал. Они сами сделали верные выводы, не позволив его у них отобрать.       И тут Леонид Сергеевич решил, что им пора узнать. Когда эмоции с поздравлениями поутихли и все сели за стол угощаться, учитель признался, что директор дал ему испытательный срок сразу после того события.       - И вы его прошли, - отозвался с набитым ртом Гоша, ещё не понимая, о чём речь.       - Не совсем, - возразил учитель, и в классе наступила тишина.       - Ну как же? - удивился кто-то. - Мы всем доказали, что вы ничем не отличаетесь от других учителей, мы лучшие по успеваемости, что ему ещё нужно?       - Ему нужно не это, - помолчав, ответил учитель. - А чтобы я... обзавёлся семьёй.       С минуту все глядели на него, сконфуженного, вынужденного омрачить собственный двойной праздник.       - А не то что? - с вызовом изрёк один из парней, прервав гнетущую тишину. Учитель ответил ему одними глазами, мол, сам понимаешь.       - Да что ж они никак не успокоятся-то? - возмутился Гоша, стукнув ножом по столу, и уже другим, тихим голосом, спросил: - Так вы что же, уйдёте от нас?       Гоша произнёс не "уволитесь" и даже не "уйдёте" - он добавил "от нас" - и у Леонида Сергеевича сжалось сердце. Видит Бог, он не хотел расстраивать их, но как, объясните, как гею выполнить это условие? Фиктивный брак с какой-то женщиной ничем хорошим не увенчается, да и воспитание не позволит. Не желал он создавать неудобства той, что даже по своей воле, за деньги, сыграет роль невесты. Да и кто поверит в этот спектакль? Не на полном же серьёзе ему приказали сменить ориентацию?       - Получается, так, - нехотя признался учитель. - Уйду, но лишь потому, что против его воли я бессилен.       - Тогда и мы уйдём! Всем классом! Да, ребят? - поднявшись, выкрикнул тот, что говорил перед Гошей.       - Это исключено, - возразил, пытаясь улыбаться, учитель, но его слова вмиг потонули в гомоне учеников.       Он дал право возмущённым детям подискутировать между собой, не вступая в полемику, попытался откусить кусочек торта, но не смог. Как жаль, что всё так вышло. "Слава" о нём уже распространилась за пределы школы, а значит, новую работу он не найдёт. Но даже сейчас за себя он беспокоился гораздо меньше. Его ученики, за короткий срок ставшие ему роднее самого себя, потеряют его навсегда. На прощанье он, конечно, скажет им, чтобы учились так же хорошо, что не он катализатор их успехов, а они сами. И любой другой педагог, ежели не совсем пропащий, точно такой же инструмент для передачи знаний, как и он, и ничем в этом плане не отличается.       Леонид Сергеевич вдруг поднялся и сказал им то, что шло от сердца и души:       - Вы считаете меня особенным и не хотите отпускать. А между тем я самый обычный человек, что и доказали мы все вместе за этот срок. Но есть те, кто опирается на общепринятые нормы, и по этим нормам я - другой. Эти люди стоят выше вас и выше меня, поэтому мы уже сделали всё, что смогли. Прошу вас: довольно пререкаться. То, что вижу я сейчас, уже не похоже на ту команду, какой вы стали ради меня. Прошу каждого из вас: оставайтесь прежними и с тем, кто придёт на моё место. Это всё, чего я прошу. Сделайте это ради меня, если любите, если хотите мне добра, хорошо? А теперь давайте уже поедим. И простите за то, что сказал это вам в самый неподходящий момент, ведь сегодня праздник - даже два праздника. Пусть они пройдут без ссор и конфликтов.       Он наблюдал, как все молча уселись, перестав галдеть, но, как и Леониду Сергеевичу, им кусок в горло не лез. Впрочем, продлилось это недолго. Кое-кто о чём-то перешёптывался, и вскоре несколько учеников, а за ними - целые группы, вставали и выходили из-за стола. Все они вышли из класса, учителю оставалось лишь провожать их взглядом, полным недоумения.       - Что происходит? - спросил он у Гоши, что уходил одним из последних.       Задержавшись, тот улыбнулся.       - Надеюсь, за это вы будете нам только благодарны, - загадочно отозвался парень. - Только не мешайте, иначе сорвёте весь план.       - Погоди... Какой ещё план? - встревожился учитель, и едва остался один, вдруг догадался, вскочил и кинулся к двери.       Поздно. Его заперли на ключ. В День рождения, в собственном классе.       На стол директора рухнула Библия. Именно рухнула всей увесистой мощью, заставив мужчину вздрогнуть.       - Ну и что за спектакль, как называется? - с издёвкой спросил он, готовый выгнать эту ораву поганой метлой.       - Ecce homo, - подсказал ему Гоша. Класс Леонида Сергеевича едва умещался в кабинете.       - А нормальным языком? - огрызнулся директор.       - Это латынь, - пояснил один из учеников. - Откройте и прочтите. Слова прокуратора Понтия Пилата, из-за которого казнили Иисуса.       - Ну а я тут при чём? - отмахнулся директор. - Наказать бы вас похожим образом, ну да ладно. Сегодня праздник, вы напились, и вот результат. Кто ж вам, восьмиклассникам, налил-то? Неужто ваш обожаемый Лёня?       Что было после, ученики так и не поведали Леониду Сергеевичу, однако тот долго вспоминал то начало с аллюзией на библейский сюжет. На его примере дети как-то сумели переубедить директора и оставить учителя в покое. И убедили, по их уверениям, не запугиванием, не обещанием уйти вслед за педагогом, и уж точно не кулаками. В тот день учитель получил ещё один, самый главный подарок на оба праздника.       - Мы ваши навек, - сказал Гоша, когда все вновь собрались вместе. - Как вы и учили, мы просто не стали молчать, мы пошли и сделали это. И наше слово было услышано.       Он не знал, что им ответить - слишком был тронут. Как они отстояли его, как доказывали? С помощью Библии? И кому - беспринципному директору? Их бесценная помощь, невероятная, внезапная - то, что все последующие годы Леонид Сергеевич помнил и ценил. И всегда берёг своих чудесных детей, что выручили, не позволив отнять его у них. Так и должны поступать в настоящей семье, которую, и он был в этом уверен, Леонид Сергеевич обрёл именно здесь, среди благодарных ему учеников.