Ты меня ненавидишь, но...

Небо над Каэном стремительно темнело, дневной зной уступал место вечерней теплоте, когда ночная прохлада еще не пустила мурашки по разогретой коже, но дневной жар уже не опалял губы горячим дыханием. Эти места Кенет знал хорошо еще по старому, измененному миру, эту дорогу он сам помогал строить когда-то. Несколько лет назад и в другой жизни. Может быть это даже был другой Кенет, лучше, но наивнее. Если пройти к лесу, а потом прямо и прямо, то перед глазами раскинется безбрежное море, бухта, где стоит домик Харраи. Раньше над краем леса не возвышался игольчатый шпиль башни. Раньше безупречную зелень не прорезал силуэт, черный на фоне закатного неба.  «Интересно, как Харраи отнесся к такому соседству?» Кенет почему-то нервозно оправил хайю и ускорил шаги. Он ненавидит это странное волнение, он ненавидит то, что это не первый раз, когда он направляет свои стопы к месту средоточия бывшего врага. Он ненавидит, что не может ненавидеть бывшего врага. У башни его не встретили слуги темного мага. Да, конечно, количество прислуги у мерзавца Инсанны уменьшилось в сравнении с другим миром, но сам Кенет в своем месте средоточия обходился и вовсе без прислуги.  Кенет вошел в башню, с удивлением отмечая, что даже внутри пусто, словно все люди взяли и испарились. В животе против воли разлился холодок. Нет, он же уверен был, что история не повторится. Но башня Инсанны опустела, словно люди ушли пять минут назад: пыль еще не успела осесть на полках и коврах, с кухни ароматно тянуло готовым ужином.  «Нет», — Кенет помотал головой. Вряд ли Инсанна снова вернулся к прошлому, вряд ли выпил силы у всех этих людей. Слишком уж сильно маг поменялся с прошлого мира, не признать это было невозможно. Так же невозможно, как пройти мимо, словно невидимая нить раз за разом дергала что-то в груди, вынуждая приходить к каменной башне, с камнями, поросшими мхом. Являться конным или пешим, без предупреждения и заранее уведомив, как сейчас. Вообще-то Кенет собирался в Каэн — навестить Наоки и его сестру, навестить старого целителя и масаону. Но не смог пройти мимо и не заглянуть к Инсанне, хотя виделись они меньше трех недель назад. И расстались не самым лучшим образом. Тогда все казалось правильным. Это сейчас, когда горячка спора спала, Кенет понимал, что наговорил лишнего и припоминать Инсанне прошлое, которое он, Кенет, стер, было лишним. Этот Инсанна ничего такого совершал и, очевидно, меньше всего хотел повторить прежний путь. Но в моменте ему казалось, что он поступает правильно, особенно, когда Инсанна улыбнулся так похоже на…  на прежнего Инсанну. На отвратительного мерзавца. Кенет привык к цинизму, к язвительности и надменной вальяжности, но эта улыбка все еще заставляла его терять разум от ярости.  Шаги по лестнице, идущей по кругу вдоль нагретой за день стены, отдавались гулко, напоминая, что башня опустела. От камней еще веяло этим теплом так же, как днем веет прохладой даже в самый палящий зной. Покои мага располагались под самой крышей, и Кенет почти устал подниматься по ступеням. Устал бы, не будь он воином, учеником Аканэ. Но он даже не запыхался, когда его взору предстала приоткрытая тяжелая резная дверь. Как бы Кенету ни было тяжело это признавать, но Инсанна всегда отличался тягой к прекрасному. Даже в прошлом, когда он был тем еще мерзавцем, его замок отличался изысканностью резьбы по камням на арках и у стрельчатых окон. Он был похож на острый клинок, украшенный причудливым черненым узором. И здесь дверь тоже была изготовлена со вкусом: ни одной лишней детали, каждый узор перетекает в другой с плавностью реки, и все узоры складываются в единую картину. В распахнувшего крыла сокола. Свободного и сильного.  Из-за приоткрытой двери пробивалась полоса теплого света, падая на камни и разрезая полумрак коридора почти пополам. И даже так тишина стояла такая, что Кенет невольно подумал, что хозяина нет дома и он пришел зря. Но за дверью раздался шорох развертываемого свитка, и Кенет, собравшийся было развернуться и спуститься ждать Инсанну внизу, распахнул дверь, влетая в покои мага. Да так и застыл на пороге, как вкопанный.  Инсанна сидел… нет, восседал в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу. Волосы он собрать нужным не счел, и они стекали на плечи водопадом сверкающей черноты, нарочито небрежно падали на лоб. Вся его поза была исполнена величия и осознания собственной власти и силы. Шелк летних одежд струился так утонченно, словно это были не случайные складки ткани, а намеренный покрой. Это было не пренебрежение гостем, но еще одна демонстрация своей власти в этом месте, в своем месте средоточия. Когда Инсанна перекинул другую ногу на ногу, пола одежд скользнула, обнажая маленький треугольник бледной кожи, заставляя Кенета думать, что все это — провокация. К щекам прилил жар, и в коленях Кенет ощутил знакомую дрожь. Он-то всегда гордился своим самоконтролем, но почему-то каждый раз велся на провокации Инсанны, как последний деревенский дурак. Не важно хотел Инсанна вывести его на гнев, спор или, как сейчас, опаляющий жар желания.  — Я, признаюсь, ждал вас еще к обеду, — не отрывая глаз от свитка проговорил маг.  И Кенет не выдержал, сдергивая с пояса ножны с мечом и оставляя у дверей.  — Задержался в дороге, — Кенет пытался торопливо развязать узел пояса, оттягивая неизбежный момент, когда в глазах потемнеет от желания, перемешанного с опьяняющим гневом.  Как можно так вестись на провокации? Как можно так бесстыдно провоцировать? Обжигающее «ненавижу» едва не сорвалось с губ. Не ясно кого он больше сейчас ненавидел: себя, Инсанну или эти манипуляции, которым сопротивляться нет сил. Пояс таки поддался, скользнув на пол изгибами ленты. И только тогда Инсанна поднял взгляд, откладывая в сторону свиток и плавно поднимаясь. Шелк заструился снова, подчеркивая мужественную красоту и стать. Кенет сглотнул и, словно завороженный, шагнул вперед, расстегивая хайю. Он еще пытался сопротивляться, остановить стремительный полет горячей мысли, не поддаться чарующей провокации, но не получалось. Его с неудержимой тягой влекло к магу, отрицать это было глупо. Влекло давно и бесповоротно, скручивало все внутри сперва от ненависти, а после и от желания. Справедливости ради, Кенет осознал свою жажду прильнуть грудью к груди к Инсанне только здесь, в новом мире, где его циничная и язвительная натура оказалась хотя бы выносимой.  Кенет торопливо рванул хайю одной рукой, второй сжимая ворот летних одежд мага. Губы столкнулись в поцелуе торопливом, жадном, когда недостаточно близко, когда хочется забраться под кожу в душу, вскрыть грудную клетку и узнать что скрывается за циничными словами и едкой усмешкой. Кенет и забрался под летние одежды, обжигаясь о прохладу кожи, развязывая шелковый пояс, стаскивая с плеч мага. Заколку он с себя сдернул уже по пути к постели, когда сильные пальцы Инсанны очертили крепкие мышцы груди, и рассудок Кенета от этого незатейливого касания помутился окончательно. Волосы рассыпались по плечам, тронутым золотистым загаром, растрепались, пытаясь скользнуть по лбу к глазам и губам. Кенет раздраженно дернул головой, отбрасывая их назад, и снова припал к губам губами, целуя долго, уже не так порывисто и резко. Уж целоваться-то он научился за последний год. А целовать Инсанну было как балансировать на острие клинка: захватывающе, немного страшно, но обжигающе. Кровь бежала быстрее, словно в разгар боя где-то в другой жизни, желание становилось яростью, ярость — желанием, переплетаясь сплетаясь в яростное желание, оседая на губы мага агрессивными поцелуями, нетерпеливыми касаниями — на кожу.  Кенет рухнул в бездну, машинально выставляя руки вперед. Колено уперлось в мягкое покрывало кровати, пелена ненадолго рассеялась, и он скользнул взглядом по черному магу под ним. Волосы разметались причудливым узором по подушке, грудь вздымалась от частого дыхания, только на зацелованных губах раздражающая ехидная усмешка.  — Ладно, сочту это за приветствие, — Инсанна лениво вытянулся на постели и, словно змей и старой кожи, выскользнул из шелковых одежд, сбрасывая их на пол. Кенет залюбовался невольно, даже если не должен был так открыто признавать, что бывший враг может быть ему симпатичен. Но Инсанна был сложен ладно, каждая линия перетекала в новую, словно он был начертан одним слитным движением кисти. Подтянутый, сильный. Сильный не той грубоватой силой крестьянина и воина, утонченная сила мага и мечника очерчивала каждую мышцу. Кожа светлая, не болезненно бледная, нет, но похожая на самый тонкий белый фарфор, только на боках розовели полосы, кажется, Кенет немного увлекся и оцарапал кожу. Глаза мага почернели в молчаливом ожидании, пока Кенет откровенно любовался. Однако даже терпеливому Инсанне иногда надоедает ждать.  — Масло там, — кивнул он в сторону письменного стола, — Флакон во втором ящике.  Кенета звук этого тихого, чуть охрипшего голоса вывел из ступора и бесконечного любования. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать мысли о чужой хищной красоте. Нет, он должен ненавидеть, испытывать отвращение на крайний случай. Но не желать до позорной дрожи в коленях, до тяжелого горячего шара в животе. Ненавидеть не получалось, это-то и злило особенно. И все сильнее казалось, что с самого начала и отсутствие слуг, и шелковые одежды, и это движение, и треугольник кожи в разрезе ткани — все это было спланировано для провокации. Кенет резким движение открыл ящик, едва не выдернув его целиком.  — Осторожнее, юноша, — хмыкнул Инсанна, наблюдающий за ним, и получил яростный взгляд Кенета в ответ.  Флакон лежал в руке, согреваясь от касания так легко, словно специально так зачарован. Легкое покалывание магии в пальцах подтвердило догадку. «Продуманный мерзавец», — мысленно хмыкнул Кенет, но комментировать не стал. Все же с самого начала планировал.  — Я не трачу осторожность зазря, — огрызнулся Кенет, осторожно отставив флакон.  Инсанна рассмеялся, запрокинув голову. Белая шея обнажилась, и Кенет сжал кулаки, боясь просто порвать сейчас нижние одежды. Мерзавец. Какой же восхитительный мерзавец. Ничего, еще немного, просто снять штаны, просто сесть рядом…  и можно будет вцепиться зубами в эту красивую, соблазнительную шею, оставить след, другой, третий, скользнуть языком, сглаживая боль от укуса.  Кенет все же рванул штаны и нижние одежды, сбрасывая их на пол, и шагнул к кровати уже обнаженным. Склонился над магом и прикоснулся к губам почти осторожно, пытаясь обуздать волну желания. Каким бы мерзавцем Инсанна ни был, а боли он не заслужил, Кенет и не делал больно. Помнил, что сперва нужно подготовить к себе. Стыдно вспомнить, что в первый раз Инсанна наставительно поучал его и направлял. А он-то сам воображал себя великим и сильным, способным просто взять и овладеть великим магом. Кенет почувствовал как щеки вспыхнули от стыда. Нет, ну как можно было?  Целовать хотелось сейчас бесконечно, вот так медленно, вдумчиво, словно пробуя губы на вкус, а не пытаясь прокусить в обжигающем яростном порыве. Кенет прихватил губами нижнюю губу черного мага и оттянул, не услышав, лишь ощутив на губах сладкий вздох. Ладонь скользнула по груди, очерчивая мышцы под фарфоровой кожей, задевая соски нарочито дразнящим касанием. Инсанна снова зашипел в губы Кенета, руки его потянулись к изголовью да так и замерли на полпути. Тоже давняя договоренность: Кенету в постели можно касаться, как угодно, Инсанне — нельзя. Они не возлюбленные для всех этих нежностей, лишь бывшие враги, которых влечет друг к другу странной силой. Кенет скользнул языком меж приоткрытых губ и едва не задохнулся от восторга. Нет, все же от ощущения тихих блаженных вздохов мага на губах по рукам Кенета бежали мурашки. До того это было чувственно и жарко, окутано желанием и сладкой истомой. Рука скользнула ниже к животу, а после и еще ниже, очерчивая плоть осторожными касаниями.  — Давай, — хрипло шепнул Инсанна, разорвав поцелуй.  Кенет разочарованно цыкнул — целовать ему нравилось. От поцелуев горячий шар в животе становился вязким, как мед, и пульсировал. Но отстранился под недоуменным взглядом Инсанны и сполз на колени перед ложем, подтягивая мага ближе к краю за бедра и касаясь губами колена, поднимаясь все выше, пока не коснется плоти. Кенет и представить себе не мог бы, что когда-нибудь совершит подобное, тем более с Инсанной, тем более так покорно опустившись на колени. Черный маг, очевидно, тоже не ожидал, хотел спросить Кенета, что он творит, но вопрос так и застыл на губах, а после и вовсе перерос в откровенный стон. Как странно…  Кенет снова коснулся губами, оставляя поцелуи по всей длине, но противно ему не было.  Пока внимание Инсанны было отвлечено осторожными, почти нежными касаниями губ и языка, Кенет вылил масло на пальцы и надавил. Пальцы скользнули внутрь легко, вырвав из часто вздымающейся груди Инсанны стон. И от этого блаженного хриплого стона Кенета повело сильнее, чем от алкоголя, он невольно сжал зубы, оставляя след на бледной коже внутренней стороны бедра. Инсанна зашипел, и Кенет мазнул языком по укусу, извиняясь за непрошенную боль. Пальцы не переставали осторожно скользить внутри, ощупывая, лаская, расходясь в стороны, чтоб подготовить к близости с Кенетом. Подушечки пальцев скользнули по чувствительной точке, и Инсанна прогнулся в спине со стоном, Кенет даже забыл о своей миссии целовать и касаться  кончиком языка, только смотрел во все глаза, как изящно выгибается сильное тело в удовольствии. Пальцев стало больше, но дискомфорта, если судить по стону, полному блаженства, Инсанна не ощутил. А вот Кенет начинал ощущать почти болезненную потребность поторопиться. Пальцы на ногах подгибались от желания склониться над магом, потянуть на себя, толкнуться в разогретое жаждующее тело, припасть губами к шее.  — Можно я…? — Кенет не узнал собственный охрипший голос, полный голода.  Инсанна кивнул. И для Кенета все остальное утратило значение, он отстранился, вылил на ладонь масло, не пожадничал, едва не перелил через край ладони, и коснулся себя впервые за вечер. С маслом он переборщил — оно стекло вниз к бедру, щекоча разгоряченную кожу. Кенета это уже не волновало, он наконец устроился на кровати меж разведенных ног Инсанны, крепко держа его за бедра, боясь и желая оставить следы.  — Кенет… — позвал маг, и у самого Кенета по спине пробежали мурашки от звучания собственного имени на чужих губах, — Можно?  Смысл вопроса дошел не сразу. Только когда стало заметно движение рук, так и не убранных к изголовью кровати, движение рук, жаждущих ответных касаний, потянувшихся к Кенету в безмолвной просьбе, почти мольбе. Инсанна из прошлого никогда не умолял ни о чем, этот Инсанна сейчас был готов умолять. Кенет оперся ладонью о подушки, склонившись над магом, и, придерживая его бедро, скользнул внутрь плавным уверенным движением. Пальцы Инсанны дрогнули, словно хотели бы сейчас ощутить не шелк покрывала под собой, а теплую кожу. Кенет ощутил, как в груди растет что-то теплое и большое, и поспешил не думать, просто не думать об этом. Лучше подумать достаточно ли Инсанна изменился, чтоб подставить спину под его касания. Выходило, что да.  Кенет кивнул. И в ту же минуту руки мага взметнулись вверх, обнимая, притягивая ближе, цепляясь дрожащими пальцами за лопатки. От этого отчаянного желания Инсанны оказаться ближе, по спине Кенета пробежали мурашки, спускаясь к бедрам, а в глазах потемнело от желания. Он удобнее перехватил бедро пальцами и двинулся снова, оказываясь внутри целиком за одно долгое движение. Хотелось сразу и всего, сорваться в резкий темп, искусать, зацеловать до беспамятства. Но Кенет держался. Хотя бы до тех пор, пока тело мага не привыкнет к нему снова. Кенет держался, двигался хоть и ритмично, но осторожно, не торопясь, стараясь во всяком случае.  — Я не фарфоровый, — выдохнул Инсанна, сдерживая в горле стоны.  Это стало последней песчинкой на весах терпения Кенета. Он отчаянно застонал и вцепился пальцами в бедро мага, едва не оставляя ярких следов. Движения стали более жадными, более резкими. Присвоить себе, приручить, до последнего уголка души, чтоб больше никогда…  Кенет скользнул губами под челюсть мага, целуя, а после сжал зубы на шее, вырывая из горла протяжный стон, не разжимая зубов пока не ощутил неуловимое напряжение мышц. Грань боли, когда она перестает быть удовольствием. Язык скользнул по следу укуса, от него к беззащитному горлу. О, Кенет мог бы просто прокусить горло бывшему врагу, но он не хотел. Лишь сжал слегка зубами кожу, оттягивая. Он потянул Инсанну на себя за бедра и зашипел, когда пальцы мага заскребли по лопаткам и оставили зудящие от капель пота царапины на коже. Но не отстранился, скользнул губами к ключице, целуя, втягивая кожу в рот, надавливая кончиком языка. Желание снова разгорелось с яростной силой.  Кенета шатнуло в попытке удержаться на грани резкости и осторожности, но Инсанна так простонал, что-то похожее на его имя, что держаться не было никаких сил. Он отстранился, тяжело дыша, обхватил пальцами бледную щиколотку, прежде чем закинуть бледную ногу на плечо и снова склониться над магом, целуя снова жадно и нетерпеливо. Одной рукой он все еще упирался в постель, другую же протиснул между разгоряченными телами, обхватывая возбужденную плоть Инсанны, обводя пальцем, надавливая легонько и едва сдерживая более резкие движения. Тело двигалось в диссонансе с самим собой: мягкие нежные ласки рукой, яростные поцелуи, резкие движения бедер. Но отчаянно шарящие по спине и шее ладони Инсанны и его стоны на губы были лучшей наградой за каждое касание. От каждого касания к загривку, когда ногти мага почти задевали кожу головы, Кенет готов был взвыть. Это доводило до края сильнее, чем любая самая откровенная ласка. Хотелось больше, сильнее, подставить доверчиво голову под ласково перебирающие волосы пальцы. Хотелось позволить потянуть себя за волосы, позволить целовать первым и касаться откровеннее. От одной мысли об этом Кенета скрутило обжигающей злостью на самого себя и острым вожделением. Он вцепился зубами в плечо мага, зажмурившись, сквозь шум крови в ушах донесся блаженный хриплый вскрик Инсанны, спину защипало особенно сильно. Кенет не столько почувствовал, сколько догадался, что по пальцам сейчас стекает горячее, вязкое. От осознания, что маг переступил собственную грань, захотелось взвыть блаженно и рассыпаться на осколки, звезды и чистейший звон.  — Ненавижу, — простонал Кенет, успев отстраниться и прижаться плотью к бедру мага за секунду до оглушительной вспышки удовольствия.  Еще одна договоренность, которую он соблюдал с таким же трепетом, как и Инсанна до этого дня уговор о недопустимости касаний. Еще в первый раз в его, Кенета, месте средоточия Инсанна мимоходом бросил, что не слишком жалует несдержанность и расхлябанность, из-за которых удовольствие и настигает еще внутри. И Кенет неукоснительно соблюдал это правило: когда отшвыривает за грань удовольствия, он должен быть не в Инсанне. Не важно, какие именно мысли побудили великого мага поставить такое условие, Кенет ни разу не нарушил этого уговора, хотя, наверное, не должен был так трепетно цепляться за бывшего врага. — Знаю, что нет, — едва слышно шепнул Инсанна, глядя на дрожащие ресницы молодого мага, на капли пота на лбу и под губой, на растрепавшиеся черные волосы. Но Кенет его уже не услышал.  Завалился на бок, подтягивая Инсанну к себе ближе, прижимая спиной к груди, и обхватывая дрожащими руками поперек живота. Плечо у черного мага было соленым от пота и таким же горячим, как у самого Кенета. Он даже невольно слизнул каплю пота, хотя не должен был проявлять столько ласки к ненавистному бывшему врагу. Но Кенет прижал великого мага ближе к себе и потерся о плечо носом, как большая собака. Сейчас ему было хорошо. Тело лишилось костей и, казалось, парило где-то в теплом облаке неги и покоя. Волосы Инсанны щекотали лоб и щеку, лезли в нос и глаза, но Кенет не торопился отстраняться, наоборот, только обнял крепче.  — Я вообще-то извиниться шел… за то, что наговорил тебе в прошлую встречу… — пробормотал он в кожу, опаляя ее дыханием, заставив мурашки пробежать по рукам Инсанны.  — Извинения приняты, — хмыкнул маг, лениво потянувшись в руках Кенета, — Этот способ мне нравится определенно больше, чем твое бурчание под нос, смутно похожее на «извините». — Заткнись, — прошипел Кенет беззлобно и провел носом за ухом мага, — В следующий раз вообще не буду извиняться. Инсанна фыркнул, но промолчал, не желая оттолкнуть Кенета, не желая видеть, как он снова прячется за тысячей дверей и замков. — Уже молчу. — Вот и молчи.