Кровоточащая рана в кромешной тьме

Тьма зала поглощала каждый звук и вздох, превращая всё вокруг в безвоздушное пространство забытья. Ир Шен сидел на каменном полу, его пальцы судорожно вцепились в складки ханьфу, но он больше не ощущал ни пронизывающего холода камня, ни одеревеневшего от неподвижности тела. Только пустоту. Ту самую, что въелась в самое нутро после её ухода. — Шен. Голос, знакомый до боли, разрезал тишину, как нож пергамент. Веки дёрнулись, а когда он резко поднял голову — в потухших глазах вспыхнул огонёк, а в окоченевшей груди потеплело, будто кто-то влил туда подогретого вина. Взгляд Старейшины Пика Чёрного Лотоса, полный немого потрясения, прилип к Рурет. В расширенных зрачках отражалось всё — неверие, надежда, животный страх, что мираж рассыплется от неосторожного косого взгляда. — Шен, на полу холодно сидеть, — её шёпот коснулся кожи прежде, чем он осознал, что она опустилась перед ним на колени. Тёплое дуновение дыхания смешалось с запахом старого камня. Её голос, словно первый луч солнца, пробивающийся сквозь вечную мерзлоту, заставил его сердце бешено застучать. Шен машинально опустил глаза. Да, пол леденил кожу, но что значил этот дискомфорт по сравнению с внутренней пустотой? Он так долго сидел здесь, что уже сросся с камнем, стал его частью. Теперь лишь смотрел в пустоту, не находя слов. Не смея поднять взгляд — а вдруг она исчезнет из-за него? — Братец, ну на полу же холодно, — повторила Рурет, и в её голосе заплескалась такая знакомая и родная грусть, от которой в горле встал ком. Подняв медленно взгляд, Ир Шен убедился, что правда видит свою сестру. Она была здесь — ближе, чем в самых смелых его грёзах за последние несколько лет, которые казались вечностью для него. От этой близости лёд в груди начал таять, освобождая место чему-то тёплому и хрупкому. Он замер, боясь даже моргнуть — ведь так боялся упустить хоть мгновение, хоть черту её лица. Даже спустя столько времени это был самый родной и отпечатавшийся в памяти человеческий образ. И тогда, медленно, через силу, сквозь пелену усталости и отчаяния, на его губах дрогнула улыбка — слабая, неуверенная, но настоящая. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, будто наполненная всем несказанным, всеми словами, что так и не были произнесены за время «разлуки». Они молчали — не потому, что им нечего было сказать, а потому, что слов было слишком много, и ни одно не могло выразить того, что накопилось в груди. Да и можно ли выразить все собранные чувства словами? Утерянные моменты? Развеянные мечты? — Молчишь? — её голос прозвучал внезапно, как удар кинжала по льду. Шен попытался ответить, но слова застряли где-то в горле, превратившись в неподвижный ком. Лёгкие сжались, будто сдавленные невидимыми тисками тоски. Но он держался — ради неё, чтобы не расплакаться, ради этих драгоценных мгновений вместе, даже если это всего лишь призрак… — Ты что молчишь? — её голос дрогнул. Он хотел сказать так много — все те слова, что копились годами одиночества. Но язык будто онемел, и в ответ — лишь немой взгляд, полный такой мучительной боли, что её можно было резать ножом. — Не хочешь со мной разговаривать? Я тебе противна? — девушка внезапно подскочила на ноги, и по её щекам покатились слёзы. Шен замер, поражённый этой внезапной вспышкой. Каждая клетка его тела кричала: «Нет! Ты мне дороже жизни!» — но губы отказались повиноваться. Медленно, словно сквозь толщу воды, он поднялся вслед за ней, сделал шаг вперёд — и тут же застыл, когда Рурет отпрянула на два шага назад. Он лишь смотрел — с немой мольбой в глазах, с бесконечным раскаянием. И мысленно, снова и снова, повторял одно-единственное слово: «Прости… Прости… Прости…» — молитву, которая так и осталась неуслышанной в тяжёлом воздухе зала. — Ты не хочешь со мной говорить? Почему ты молчишь? Тебе, наверно, хорошо живым быть, да? — каждый шаг отдалял её к краю, а каждый вопрос словно наносил ножевой удар в сердце. Лёд страха сковал Шена, когда Рурет остановилась у самого обрыва. Больше всего на свете ему сейчас хотелось сказать хоть что-то, произнести хоть малейший звук или же замотать головой в знак отрицания, чтобы сестра поняла, что без неё жизнь это лишу существование. Что от прежнего Шена осталась лишь телесная оболочка, потому что душа в теле, способная любить и радоваться жизни развеялась вместе с его возлюбленной. — Рад тому, что я мертва? Эта фразабыла брошенна таким голосом, что у мужчины весь воздух из легчих был выбит за одно мнгновение. Шен замотал головой, немой от ужаса. Её смерть — тьма, вечная холодная бездна, без возможности перерождения и счастливой новой жизни. А его… Его существование без неё было лишь затянувшейся агонией. Ему хочется броситься к ней, схватить за руки или обнять, уткнув голову куда-то в шею, чтобы показать, что люб… — Рад значит, — эти слова, словно когти, вырвавшие сердце, принесли ему мучительную боль. Рурет замерла на самом краю, ещё мгновение — и падение. Шен же, словно вкованный в землю, не мог двинуться. Он только смотрел — как наблюдают за угасающим свето, зная, что мгновение и больше его не увидишь. — Я тебя так любила, а ты меня убил. Внутри всё оборвалось. «Нет… нет… Я не…» — мысленный вопль разбивался о стену немоты. Её предсмертный шёпот эхом отозвался в памяти: «Я проклинаю тебя. Своей жизнью и смертью, своим сущим проклинаю тебя». — Ты бы знал, как я тебя ненавижу. Сердце рванулось в груди, как загнанный зверь, и на миг замерло — будто её слова перерезали ему горло. Не крик, не стон, просто пустота, в которой осталась только боль. Но ещё страшнее было осознавать: она права, а он заслужил каждое слово — Я даже рада, что перед своей смертью прокляла тебя, мне всегда невыносимо было тебя видеть, а ты вечно был рядом. Каждое слово вонзалось, как стеклянный осколок, проникая всё глубже. Он отчаянно хотел верить, что это бред, галлюцинация… Но нет, она была здесь — и это причиняло невыносимую боль. — Ты чудовище! Ир Шен отрицательно замотал головой, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Но лишь жалобный шёпот её имени сорвался с губ — мольба, просьба остановиться. — Я проклинаю тебя. Своей жизнью и смертью, всем своим сущим проклинаю тебя, — повторяет девушка свои слова, которые говорила ему перед своей смертью. Шен рухнул на колени, словно подкошенный, тело не слушалось — даже прикрыть уши от проклятых слов он был не в силах. Только смотрел, как она делает шаг назад… И исчезает в бездне. Губы будто шепчут: «Прости…» — но, возможно, это лишь показалось. — РУРЕТ! — наконец сорвавшийся крик разорвал тишину, когда он бросился к краю. Рука вытянулась в отчаянной попытке схватить её, но пальцы сомкнулись лишь на пустом холодном воздухе. Бездна поглотила её без следа, оставив его одного. Шен вскакивает на кровати с такой резкостью, будто его ударило током. Тело покрыто липким холодным потом, простыни спутаны в тугой узел вокруг его ног — свидетельство беспокойного сна. Его грудная клетка судорожно вздымается, пытаясь вобрать больше воздуха, но каждый вдох словно проходит через плотную ткань. Сердце колотится с такой яростью, что кажется, будто оно вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри, выплеснув наружу всю боль, что скопилась за эти долгие годы. В кромешной тьме спальни его расширенные от ужаса зрачки безумно мечутся по комнате, отчаянно ища хоть малейший намёк на её присутствие. Рука инстинктивно тянется к месту рядом — туда, где она обычно сидела, когда приходила к нему ночью, но пальцы встречают только холодную пустоту. Лишь густой мрак и гнетущая тишина отвечают на его немой вопрос. С трудом переведя дыхание, Шен медленно садится, обхватывая колени дрожащими руками. Его пальцы впиваются в собственные плечи с такой силой, что остаются красные отметины, но он не чувствует этой боли — она тонет в море других, куда более острых ощущений. Сердце постепенно сбавляет свой бешеный ритм, но в груди остаётся тяжёлый, ноющий ком, будто кто-то вбил туда раскалённый гвоздь. В темноте перед глазами, словно навязчивый фантом, продолжает стоять её образ — бледное, почти прозрачное лицо, искажённое гримасой ненависти. Каждое произнесённое ею проклятие звучит в его ушах с пугающей, почти физической ясностью, заставляя вздрагивать. Шен чувствует, как по спине бегут мурашки, а в горле встаёт горький ком. С глухим стоном мужчина снова падает на подушку, вжимаясь в неё всем телом с такой силой, будто пытается через физическое давление заглушить душевную агонию. Простыни, ещё тёплые от его тела, кажутся чужими и неприятными на ощупь. Но стоит закрыть веки — и перед внутренним взором снова всплывает её лицо, теперь уже с чёткостью, превосходящей реальность. Снова звучат те самые слова, наполненные такой ненавистью, что ему хочется закричать. Снова пронзает та же невыносимая боль, что впервые раскрыла перед ним бездну настоящего отчаяния. В груди разгорается чёрный ураган эмоций — ярость, смешанная с бессилием, горечь утраты, перемешанная с чувством вины. Кажется, будто в его душе образовалась пустота, безжалостная чёрная дыра, вытягивающая всё тепло и свет из его существа, оставляя после себя лишь холодный пепел. Глаза заволакивает влажный туман — смесь непонимания и всепоглощающего горя, заполонившего каждую клетку его тела, каждый уголок сознания. Логика подсказывает, что сон — лишь игра разгорячённого воображения. Но от этого осознания становится только хуже — ведь наяву её действительно нет, и последнее, что она ему сказала перед тем, как исчезнуть в бездне, были те самые проклятия, что теперь звучат в его голове бесконечным эхом. Шен с силой проводит ладонями по лицу, пытаясь стереть навязчивые образы, словно стирая пыль с зеркала. Его пальцы дрожат, когда он пытается вытереть эти проклятия из памяти, как стирают ненужные записи. Но он знает — это бесполезно. Эти слова вбиты в его сознание навеки, как клеймо на кожу преступника. Его взгляд беспокойно скользит по тёмной комнате, выхватывая из мрака знакомые очертания — письменный стол, где она любила сидеть, шкаф с её книгами, окно, в которое она так любила смотреть на звёзды. Давящая тишина начинает душить сильнее, чем нехватка воздуха — в ней слишком громко звучат воспоминания. Руки сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови — так хочется что-нибудь разбить, разрушить, лишь бы заглушить этот внутренний рёв, этот хаос, что разрывает его изнутри. Теперь он понимает с пугающей, почти болезненной ясностью — это не просто кошмар, от которого можно проснуться. Это пробуждение в новой, чужой реальности, где её больше нет и никогда не будет. Где последними словами сестры, его Рурет, стали не «люблю» или «прощай», а страшные, выкрикнутые с ненавистью проклятия, которые теперь будут преследовать его вечно. Шен поворачивается на бок, подтягивая колени к груди в позе эмбриона — последней попытке защититься от мира, что стал таким холодным без неё. Губы шепчут её имя, но в ответ — только тишина. И понимание, что теперь так будет всегда. До конца его дней.