Банни

— Приветик, — говорит она и приближается к моему лицу, и прежде чем я вообще успеваю понять, что произошло, у меня в ушах уже звенит громкий и даже слегка болезненный «чмок». И нет, она не просто прислонилась щекой к моей щеке, как обычно здороваются все девушки, — она действительно поцеловала меня. Я это понимаю по тому, как вдруг тепло и влажно стало где-то в районе моего правого виска. — Можешь звать меня Банни. Вообще-то я уже знаю, что ее зовут Настя. Банина Настя. Запомнила ее еще с того момента, как наш староста отмечал присутствующих на самой первой лекции и назвал ее полное имя. Сразу обратила на нее внимание. Сложно было не обратить. На нашем потоке сто человек парней, и на них приходится всего восемь девушек. Трое, включая «Банни» и меня, учатся в нашей группе. Реалии технического университета. — Ты же не против, я подсяду? — говорит Банни. Но ответа не ждет — сдвигает меня бедром по скамье в сторону, словно я какая-нибудь пустая сумка. Свободных мест вокруг полно, потому что я сижу на галерке, но она тем не менее садится именно ко мне и так близко, что ее бедро, выглядывающее из-под довольно короткой юбки, касается моего бедра, а в нос мне ударяет жизнерадостный запах ее цветочно-цитрусового парфюма. Банни достает из своей бежевой сумки молескин, автоматический карандаш и странноватого вида ручку. Раскладывает это все на столе по какой-то одной ей понятной системе. Кладет смартфон на самый край стола, экраном вниз, надкушенным яблочком вверх. Я, видимо, в это время как-то слишком оторопело пялюсь на нее, не совсем понимая, что вообще происходит, потому что она вдруг поворачивается ко мне и вскидывает выразительные брови. — Ты же не немая? — говорит она. Я прочищаю горло. — Э-э, нет, — выдавливаю кое-как. Спустя короткую паузу, поняв, что она ждет от меня, что я тоже представлюсь, добавляю: — Я Варя. — Варя? — Угу. — Дурацкое имя. — Пардон? Банни невозмутимо смотрит на меня и постукивает блестящими нюдовыми ногтями по столу. — Да? — Я не поняла, — говорю я. — Чего? — Тебе не нравится мое имя? — Нет, — спокойно повторяет она. — Идиотское какое-то. И как ни в чем не бывало открывает свой блокнот и начинает выводить там какие-то дудлы по краям листа. От подобной наглости и хамства у меня разом вылетают из головы все приличные слова. Но пока я ищу в своем запасе колкостей подходящий камбэк, в дверь заходит лектор, и в аудитории становится тихо-тихо. Сегодня у нас сдвоенная пара по матанализу, которую ведет строгий Владимир Васильевич Феоктистов (за глаза мы на потоке уже прозвали его Эф-от-иксовым; «математики шутят»). Владимир Васильевич здоровается со студентами и берет в руки мел. Первую пару он собирается посвятить доказательству Бинома Ньютона. Я сдерживаю стон. Пожалуй, не лишним будет сказать, что в «Бауманке» мне совсем не нравится. И это при том, что я ходила в вечернюю математическую школу при универе аж три года. Будь я действительно умной, как настаивают мои родители, могла бы понять еще тогда, что техническая специальность все-таки не для меня. И дело не в том, что я не вывожу программу, не в том что я какая-нибудь неусидчивая, — просто всё в этих стенах противоречит моему… эстетическому аппарату, скажем так. Я поняла это в самый первый день, на первом же занятии. Быть может, прозвучу, как испорченная и зазнавшаяся дура, но меня просто выворачивает от одного вида моих одногруппников и профессоров, от того, как эти люди говорят, как они одеваются. Меня бесят их причуды, шутки, интересы и взгляд на вещи. С самой первой минуты в МГТУ, меня не покидает чувство, что я здесь лишняя и не приживусь. Теперь я понимаю, что девушки так неохотно идут на технические специальности не потому, что мы глупее, а потому что, кажется, всё, что окружает точные науки, напрочь лишено гармонии и красоты. Немногочисленные девочки на моем потоке своим примером подтверждают это мое наблюдение. Казалось бы, из-за такого соотношения полов в универе, парни просто не должны давать им прохода! Но нет. И мне совершенно понятно почему так. Все эти мемы про то, что типичная отличница из технички выглядит как копия Сильвестра Сталлоне, имеют в себе рациональное, правдивое ядро. Зачем я это вообще говорю? Просто на фоне всех этих неухоженных серых мышек, Банни выглядит совершенно инородно. Как будто она случайно ошиблась зданием, когда шла утром в ВУЗ. Ну знаете, свернула не туда, с кем не бывает? Ее не было на «посвяте» в студенты, который прошел тридцать первого августа (сама я ушла с этого мероприятия через полчаса, когда вся студентская толпа дружно ломанулась в ближайший бар). Первый раз мы все, наша группа, увидели ее только на занятиях первого числа: она пришла тогда самой первой в лекторий и уснула где-то в уголке прямо за партой, а когда Макс, наш староста, пошел с журналом и ручкой по алфавиту и дошел до ее имени в списке, она вдруг встрепенулась и вскинула руку вверх. — Я здесь, — крикнула она, и все люди в аудитории разом свернули свои горбатые рахитичные шеи на звук ее голоса, звонкий и насмешливый. Банни не обратила никакого внимания, что после того, как Макс назвал ее имя, перекличка приостановилась на добрые три минуты. Все они глазели. Мы глазели. А она спокойно достала из сумки блеск для губ и освежила мейк, поправила густые светлые волосы, глядя на себя в камеру телефона. Потом кое-как народ все-таки оттаял, и броуновское движение в аудитории возобновилось. Что-то касается моей руки. — Держи. Я вздрагиваю. Черт, я снова задумалась. — Держи, говорю. Растает же! Я поворачиваю голову и почти сталкиваюсь с Банни лбом. Она смотрит на меня в упор, бровки сдвинуты, на носу упрямая, нетерпеливая складочка. Протягивает мне что-то блестящее в ладони. Я не сразу понимаю, что это. — Э-э… это «киндер»?.. — спрашиваю, совершенно обескураженная. — Да. Половинка тебе и половинка мне, — говорит она и откусывает от своей части яйца, держа двумя тонкими пальцами ту за фольгу. Я вспоминаю, что вообще-то она меня оскорбила минут эдак пятнадцать назад. — Не хочу, спасибо. — Почему не хочешь? — настойчиво пытается всучить мне подтаявшую шоколадку в руку. — Я не ем сладкое, — говорю я. — Почему? — Это для зубов вредно. — Да ну, бред. У меня, по-твоему, плохие зубы? — Она вся подается ко мне вперед, словно я увеличительное зеркало у нее на трюмо. Розовые губы неестественно широко растягиваются в стороны, и она слепит меня, без преувеличения, голливудской улыбкой. Только на одном из слегка крупноватых резцов видно пятнышко шоколада. Если бы я не увидела ее зубы так близко, то, наверное, считала бы до конца дней, что это дорогущие виниры. — Нет, — говорю, смешавшись. — Красивые очень. — Тогда бери. Она буквально вдавливает в мою ладонь шоколад, и мне не остается ничего другого, как принять его. Я робко откусываю кусочек. Дома я бы не церемонилась, запихнула всю половинку в рот, но Банни, вся такая идеальная, — само ее присутствие — уже действует на меня гипнотически, мне не хочется как-то опозорится, я даже прикрываю рот ладонью, пока жую. Напрасно, впрочем: она на меня даже не смотрит. — Спасибо. Очень вку… — начинаю я, но она сердито цыкает и прикладывает палец к губам. — Тихо! Я слушаю вообще-то. — Она кивает на лектора. Владимир Васильевич исписал уже целых три доски доказательством «от противного» — они висят одна над другой, от самого потолка и до пола. Я перевожу взгляд на ее конспект. Банни сосредоточенно выводит на листе очередное сердечко. Теперь я замечаю, что ручка, которой она пользуется, перьевая. Весь лист скетчбука уже покрыт рисунками: звездочки, сердечки, морковки, спиральки, человечки и прочая чепуха. И ни одной строчки матанализа. — Ты ведь даже не записываешь ничего. Наверное, я произношу это слишком громко, потому что на секунду в аудитории становится так тихо, как будто весь воздух из помещения откачали. А потом я с ужасом замечаю, как Владимир Васильевич отворачивается от доски. — Девушки, милые, — зычно говорит он, глядя через всю аудиторию прямо на меня, — вы чего там уселись-то на Камчатке? — И вот весь класс таращится на нас. Я готова провалиться сквозь землю. Банни даже не поднимает головы от скетчбука. — Красивым девушкам сидеть так далеко от преподавателя запрещено Женевской конвенцией! — продолжает Феоктистов. Подлизы с первой парты заходятся наигранным смехом, словно это была какая-то разрывная шутка. — Давайте-ка идите ко мне, в первый ряд, поближе к кафедре, чтоб я мог на вас любоваться. Пиздец. Я закрываю тетрадь, собираю со стола письменные принадлежности, уже собираюсь подняться, но что-то тянет меня за руку и с силой опускает обратно на скамью. — Спасибо за предложение, Владимир Васильевич, — говорит Банни, с интересом рассматривая свой маникюр, — но нам хорошо и здесь. Снова становится жутко тихо. Не должно быть никогда так тихо в помещении, куда набилось больше сотни человек! — Э-э, у меня дальнозоркость, — поясняю я скомкано, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Нет у меня никакой дальнозоркости. — Извините. Пожалуйста, продолжайте. Такой ответ Владимира Васильевича не устраивает. — Кхм, здесь я показал вам разложение на отдельные слагаемые целой неотрицательной степени суммы двух переменных. Быть может кто-нибудь сможет самостоятельно обобщить эту формулу для полиномов? — Он снова глядит на меня. — Девушка рядом с вами… Да. Встаньте, пожалуйста. Я вижу, как Банни с готовностью поднимается со своего места. — Как вас, сердешная, величают? Банни делает вид, что не слышит этот его вопрос, и бойко начинает: — Сумма произвольного числа слагаемых в степени эн равна сумме по всем наборам неотрицательных целых чисел ка один, ка два и так далее до ка эм, таким что ка один плюс ка два плюс «и так далее» плюс ка эм равно эн, от многомерного биномиального коэффициента (эн по ка один, ка два и так далее до ка эм), умноженного на… — Всё-всё-всё! Достаточно. Верно. Очень хорошо! — Ого! Мне кажется, или Феоктистов приятно удивлен? — Давайте запишем это, и я немного расскажу вам про полиномы Белла, с которыми вы потом еще не раз столкнетесь на информатике. Затем Владимир Васильевич отпускает еще какую-то неуклюжую шутку и паясничает с минуту перед благодарными слушателями в первом ряду, прежде чем по-настоящему вернуться к лекции. Я слегка скашиваю глаза на Банни. Она как ни в чем не бывало сидит и собирает пластмассовую игрушку из «киндера» (кажется, это Волк из мультфильма «Маша и Медведь»), ее голова увлеченно наклоняется из стороны в сторону. Из окна на Банни падают лучи теплого осеннего солнца, и ее золотистые волосы блестят и мерцают отсветами, словно они сотканы из солнечных зайчиков. Я больше не предпринимаю попыток заговорить с ней, как и она со мной, вплоть до самого перерыва. А затем звучит короткий звонок. — Идем на улицу. — Банни бесцеремонно берет меня за руку. — Погода хорошая. — И увлекает из аудитории. Я снова не успеваю ничего толком понять, а меня уже тащит за собой эта миниатюрная нахалка. Откуда в ней вообще столько силы? Ее поведение меня и смущает, и пугает, но вместе с тем, конечно, интригует. Меня всю жизнь окружали одни интроверты, ботаники — я просто не умею адекватно реагировать на таких людей, как она. Мы выходим из главного корпуса во двор, к фонтану. Среди бауманцев есть поговорка, что за учебу надо браться, когда выключают фонтан. Сейчас уже двенадцатое сентября, но он все еще работает, потому что на улице тепло и солнечно, как в июле. Банни ведет меня к лавке в тени огненных кленов. Усаживает. А сама становится напротив, так что теперь я смотрю на нее снизу вверх. Выуживает из сумки ярко-оранжевую фиговину, какую-то электронную сигарету или вейп, и делает затяжку. — Ты не куришь? — спрашивает она, выдыхая плотное облачко уголком рта. — Эм, нет. — Почему? Опять это ее «Почему». — Не знаю, — говорю. — Как это — «не знаю»? — настаивает она, делая очередную затяжку. Вокруг нас уже легкий туман. И всё пропахло этим апельсиновым печеньем: и я, и лавка, и фонтан, и группка старшекурсников, которые сидят напротив нас. — Ты не пробовала никогда? — Нет. Это почти правда. Сигарету я курила один раз в жизни, в десятом классе. Думала тогда, заведу себе модный ритуал. Но меня никто не предупреждал, что это так невкусно. — Попробуй, — говорит Банни и протягивает мне эту электронную штуку. Я качаю головой: — Не хочу. Это было ошибкой. Ее голос становится выше и громче, она говорит: — Ты не можешь знать, понравится тебе что-то или нет, пока не попробуешь! На нас оборачиваются другие студенты. Я все-таки беру у нее эту штуку — меньше всего мне здесь нужна какая-нибудь сцена — и отмечаю, какие теплые у нее руки. Мои руки всегда холодные. Я верчу в руках оранжевый вейп. Ингаляционная трубочка слегка блестит от ее гигиенической помады. Подношу к губам, нажимаю на кнопку и делаю неуверенный вдох. Банни, глядя на меня, качает головой и напевает под нос какую-то мелодию. — Ну как? — Нормально. Вкусно. — Я протягиваю ей обратно электронку, но она делает гримасу и мотает головкой. — Оставь пока. Смотрю, как она достает из сумки цветастую баночку какого-то энергетика, с громким пшиком вскрывает и отпивает малюсенький глоток. Я делаю еще одну затяжку, потому что боюсь спорить с ней на людях, а выглядеть, как дура не хочу. Банни смотрит на меня. Рассматривает, без всякого стеснения. — Мне нравятся твои волосы, — говорит она. — Такие гладкие, черные. Тебе очень идет. — Эм… Спасибо. — Я слегка краснею (по крайней мере хочется верить, что слегка). — У тебя тоже очень красивые волосы. — Я знаю. — Она отпивает из банки газировку. Я собираюсь с духом, прежде чем задать снедающий меня вопрос. — Так что не так с моим именем? — говорю. Банни протягивает руку требовательно и хлопает пальцами, мол, отдавай электронку. Я передаю ей вейп, она так же молча вкладывает в мою ладонь полупустую банку газировки. Делает затяжку. Слегка закусывает нижнюю губу. Говорит: — Тебе объяснить с точки зрения фонетики, исторической лингвистики или ассоциативного ряда? Я почему-то смеюсь. Давай по порядку, говорю. И Банни начинает разносить мое имя в пух и прах с точки зрения фонетики, исторической лингвистики и ассоциативного ряда. С важным видом раскладывает его на отдельные слоги и поясняет мне про частные случаи аллитерации и персеверации. Узнаю от нее, что «вар-вар» — это практически звукоподражание какому-то неизвестному животному, должно быть, какой-то химере вороны и собаки, и что русский звук «р», звонкий альвеолярный дрожащий, на самом деле довольно грубый, просто мы этого, как носители языка, не замечаем. Она говорит что-то про последовательную «отсутствующую палатализацию четырех подряд согласных звуков», что, по ее мнению, перебор. Выпуская через нос густой пар, она рассказывает с той же горячей уверенностью, что и на лекции по матану, про разрушение Рима, переводчиков Библии на церковнославянский и «деревенский вайб» уменьшительно-ласкательной формы моего имени. И когда она заканчивает свои объяснения, у меня уже у самой чувство, что хуже имени, чем у меня, просто нет на свете. Но мне весело. Я отпиваю малиновую газировку и с интересом наблюдаю за ней. Ее живая, энергичная мимика притягивает мой взгляд, словно магнитом. — Короче говоря, я буду звать тебя Кексик, — заключает она. Газировка выходит у меня из носа. — Тебе не нравится? Мне нравится, но меньше всего я похожа на кексик. Уж если кто тут и похож на кексик, так это сама Банни. — Иди сюда, — зовет она, пока я роюсь в сумке в поисках бумажных платков, чтобы вытереть лицо. Я поднимаю голову, но вижу ее спину — она ушла. Поднимаюсь с лавки и иду к ней, словно она меня уже привязала к себе какой-то невидимой веревочкой. Вижу, что она уже пристала к группе старшекурсников, которые сидят тут же у фонтана. — Только не снимай снизу! — говорит она, пытаясь всучить растерянному парню с угрями на лице, свой айфон. — Снимай нормально. Она садится на гранитный парапет фонтана и хлопает ладошкой рядом с собой, подзывая меня. Я неуверенно сажусь рядом. Парень-старшекурсник фотографирует нас. Банни дает ему громкие наставления: — Ну, ты не одну фотку делай! Много делай, с разных ракурсов. Я потом выберу. Ну, быстрее, блин, у меня уже попа замерзла и спина промокла от брызг! В какой-то момент Банни вскакивает с места, идет к парню и отсматривает получившиеся фотографии, заглядывая сбоку в экран. — Ужасно, — говорит она. — Кексик, вставай. Этот придурок вообще снимать не умеет. Давай лучше стоя. А то тут одни макушки видно, и ты какая-то сгорбленная вся. Я поднимаюсь и неловко встаю у фонтана. Банни бежит ко мне. — Давай, — говорит, — обними меня. И тянется ко мне руками, как ребенок. Обнимать миниатюрную, хрупкую Банни очень удобно. Особенно мне, длинноногой и длиннорукой, сто семьдесят пять сантиметров ростом, еще и стоящей на высокой платформе ботфортов. Ее голова лежит у меня на груди, руки обвиты вокруг моей шеи. Я вся словно погружаюсь в благоухающее облако тепла и спокойствия, под которым прощупываются тонкие птичьи косточки. Я держу ее за талию, потому что не знаю, куда мне деть свои руки. Сердце у меня почему-то стучит. — Ну что? — кричит Банни, нахмурившись. — Ну всё? Снял или нет? Горе-фотограф лепечет что-то неразборчивое. Друзья его всё это время стоят чуть поодаль и голодно разглядывают нас. — Кошма-а-ар, — тянет Банни, когда снова подходит к нему. Она листает пальцем фотки. — Просто ужас. Тебя как зовут-то, дурачок? Парень не сразу соображает, что она это ему. — Меня? Э-э, Женя. — Ты на каком факультете учишься, «Эженя»? — На… на «ракетостроении», четвертый курс. А что? Банни закатывает глаза. — Выражаю тебе благодарность, Эженя, что ты решил подвизаться на поприще ракетостроения, а не изобразительного искусства. — Она поворачивается ко мне. — Пойдем, Кексик. — И тянет ко мне ладошку. Я беру ее за руку, и мы идем обратно к нашей лавочке: Банни листает на ходу галерею. — Жесть, — бубнит она, — ну это правда уметь надо — умудриться так сфотать двух секси девушек, чтоб вышло говно какое-то. У некоторых людей все-таки напрочь отсутствует чувство прекрасного. Она садится, согнув одну ногу в колене и взгромоздив кроссовок на лавку. Поднимает глаза от телефона. — Дай мне свой номер. Отправлю тебе фотки. Я даже не пытаюсь спорить. Диктую свой номер. — В инсте меня добавь потом. — Пальчики Банни быстро взлетают над клавиатурой, и в это же мгновение мне прилетает от нее сообщение: ее юзернейм через «собаку». Затем тут же начинают лететь и фотографии. — Мне вот эта нравится. — Она поворачивает телефон экраном ко мне. Я подхожу ближе, наклоняюсь. Сажусь рядом. Банни растягивает пальцами изображение на экране, показывая, как получились наши лица. С экрана на меня смотрят две очень непохожие друг на друга девушки. Из общего только одно: обе худые, на грани болезни (не думала, честно говоря, что я так выгляжу). Одна — высокая и одетая олл-блэк. Это, очевидно, я. Высокие черные ботфорты на грубоватого вида подошве, в просвете между блестящим голенищем сапог и короткими черными шортиками — черные же колготки, обтягивающее черное боди и короткая кожаная куртка. На лице какое-то безрадостное и устало-серьезное выражение. Мое привычное выражение. Единственный акцент цвета — яркие губы. Другая девушка — миниатюрная и во всём светлом. На ней футуристичного вида белые сникеры с цветными хаотичными вставками. Бледные голые ноги с небольшой татуировкой на левой икре — рисунок пасхальной корзины в пастельных оттенках и буквы «ХВ». Короткая кремовая юбка с плиссировкой, напоминающая теннисную. Светло-серый лонгслив из какой-то необычной синтетической ткани. Светлые волосы, светлые живые глаза, розовый румянец и блестящие розовые губы. Хотя мы с Банни наверняка одногодки, я ловлю себя на мысли, что со стороны, наверное, можно решить, будто я ее старшая сестра. Ну вот, мы с ней вдвоем на лавке, Банни — из-за того, что сидит неровно, обхватив голую коленку рукой — слегка льнет ко мне и упирается своим угловатым плечиком мне в грудь, я же — наоборот: немного кренюсь в ее сторону, пытаясь заглянуть в телефон. И именно в этот момент какая-то преграда смущения внутри меня спадает, и мне вдруг хочется просто завалить ее вопросами, а потом слушать, слушать, слушать… Но она оказывается быстрее. Конечно же. Экран смартфона вдруг гаснет: Банни блокирует его. Она порывисто встает и набрасывает на плечо сумку. — У тебя есть парень? — спрашивает она, упершись рукой в бедро, и выжидательно глядит на меня. Мамочки. Слово на букву «П». Всем «смирно». Солдатики мыслей в моей голове безуспешно пытаются выстроиться в шеренгу. Я глупо моргаю от подобного внезапного вопроса, — и пока я моргаю, Банни уже переводит взгляд на часики на своем запястье, охает и хватает меня за руку и тянет опять куда-то. — Перерыв закончился, блин! Пошли скорее, Феоктистов сейчас про мои любимые треугольники Паскаля рассказывать будет! И мы бежим, держась за руки, обратно в корпус, а я думаю: есть ли у меня парень? Нет, парня у меня нет. И пять минут назад я поняла, что мне нравятся девушки.

* * *

Практически сразу мы с Банни становимся лучшими подругами. Вместе ходим на пары и гулять, когда занятия заканчиваются. Сидим всегда вместе. Она даже уговаривает меня бросить бадминтон — физкультура у нас по выбору — и записаться к ней на легкую атлетику, благо семестр еще только начался, и теперь утром по субботам мы вместе бегаем и прыгаем на манеже в университетском спорткомплексе, который стоит отдельно, через реку Яузу. А где-то спустя три недели после нашего знакомства, мы уже официально в отношениях. Как-то раз после пар она просто обхватывает меня за талию, ставит на мою грудь свой острый подбородок и, заглядывая мне в глаза, говорит: — Кексик, ты теперь моя девушка. Сама не знаю почему, но в тот момент, несмотря на бешеный круговорот мириад бабочек в моем животе, я решаю поиграть в недотрогу. — Ни хрена, — говорю ей. — Хрена. — У меня парень есть. — Нету. — Есть. — Нет у тебя никакого парня и быть не может. Почему-то ее слова задевают меня больше, чем должны бы. — По-твоему, у меня не может быть парня? — Не-а. Поджимаю губы. — Если хочешь знать, — говорю я, — в девятом классе я несколько месяцев встречалась с самым красивым мальчиком в школе. Чистая правда. Вот только потом он меня бросил, назвав задроткой. — Верю,— кивает Банни. — Правда! — Сказала же, верю! Мы молчим. Она смотрит на меня и криво ухмыляется, в уголках глаз блестят наглые хитринки. — Мне не нравятся девушки, — говорю я наконец. Банни встает на мысочки, ее руки скользят вверх по моей спине и останавливаются на моей шее и затылке. — Это твоя проблема, — тихо говорит она и припадает к моим губам. Да, как, наверное, уже понятно, я в нее влюблена. Окончательно и бесповоротно. «Вкрашилась, влавилась, врезалась». Оказывается, что у нас с ней довольно много общего. Она, как и я, родилась в смешанном браке (мой отец кореец), ходила в детстве в шахматный кружок и занималась музыкой, но со временем была вынуждена все бросить и посвятить себя только математике с физикой, потому что сил на все не хватало. Но если я со временем стала испытывать практически отвращение к точным наукам, то Банни — наоборот. Иногда, когда мы после пар тусим у нее дома и потом уже к вечеру, пьяные, танцуем на кухне в дрожащем свете ароматических свечей, держа в руках хрустальные креманки, полные подтаявшего фруктового пломбира, она вдруг может пуститься в пространные, дотошные лекции об инвариантных подпространствах или начать допытывать меня на предмет того, как хорошо я осведомлена об интегральном представлении дзета-функции Римана. Нет, правда, иногда мне становится страшно от того, какая она умная. Я уверена, что если бы она захотела, то вошла бы в историю математики, как следующий Григорий Перельман, который доказал гипотезу Пуанкаре. Проблема в том, что Банни, похоже, как и Перельману, абсолютно наплевать на любую славу и почести. Когда я однажды спросила ее, почему она выбрала учиться на криптографа (мы с ней учимся на кафедре «защиты информационных систем», это как раз об этом), она очень серьезно ответила, что просто обожает всякие шифры, потому что это — цитирую — дает доступ к тайному знанию. Потом она рассказала мне, как на каникулах летом в десятом классе расшифровала одно из писем Марии Стюарт, которые та писала французскому послу, пока находилась в тюремном заключении. — На самом деле в этом не было ничего сложного, — лениво протянула она, болтая в воздухе ногами, когда мы валялись у нее на диване перед телеком. — Это был шифр простой замены, но с большим количеством гомофонов. Я написала алгоритм для переборки энграм, и дело пошло поехало. Самым геморным во всем этом было то, что исходный текст шифра оказался на французском, а я его еще со школы ненавижу; ну и каракули ее разбирать было сложновато, я даже вот ради этого научилась писать пером, хи-хи. Я подумала, что она надо мной издевается, и сказала ей об этом. Она фыркнула и сходила в другую комнату, достала из ящика стола какой-то старый молескин и кинула его мне на диван. — Держи, — сказала она и, связав на груди узлом руки, облокотилась на дверной косяк. Я открыла потрепанный скетчбук и увидела, что всё там исписано какими-то странными символами, повсюду кляксы и смазанные чернила, дудлы вперемешку с какими-то гигантскими матрицами и убористые столбцы частотности самых разных алфавитов. Страница за страницей. До самой задней обложки. — Пиздец, — только и сказала я. А Банни удовлетворенно хмыкнула и плюхнулась обратно на диван, чтобы дальше тупить в какое-то дебильное ток-шоу по первому каналу, которое мы смотрели от скуки. Я была так впечатлена тогда, что забыла даже поинтересоваться, о чем там писала Мария Стюарт. Эти странноватые увлечения она сама называет своими «маленькими арт-проектами». Мне до сих пор непонятно, как такой человек, как Банни, с ее внешностью, ее характером, может интересоваться всем этим. Просто в голове не укладывается. Она невероятная. Я подписалась на нее в инстаграме в тот же день, как мы познакомились, и потом вечером долго-долго скролила ее ленту, лежа в кровати. Похоже, в старших классах у Банни, несмотря на бесконечных репетиторов и занятия, была довольно насыщенная жизнь: в ее ленте сотни крутых фоток с какими-то симпатичными неформальными ребятами. Там везде, правда, жуткие засветы от вспышки и все с красными глазами, как у кроликов, потому что почти на каждой фотке уже глубокая ночь. И везде сплошные крыши, набережные, клубы, алкоголь и, кажется, наркотики. Я с удивлением обнаружила, что еще не так давно Банни носила в губах пирсинг. Вроде он называется «спайдер байтс». На всех фотках такое чувство, что у нее миниатюрные клыки. А еще я насчитала аж семь разных парней, с которыми она на этих фотках целуется, и у меня от этого внутри, честно говоря, все сжимается. В один из октябрьских дней мы с ней без сил лежим на кровати в ее спальне. Вернее, не на кровати в строгом смысле, а на высоком матрасе, который бросили прямо на дубовый паркет и запеленали в сатиновые простыни. Банни живет в старой монументальной сталинке сороковых годов постройки, практически на Садовом кольце (как оказалось, мы с ней живем на соседних улицах). Родители отселили ее туда после выпускного, чтобы осенью ей не пришлось тратить на дорогу до ВУЗа по два часа каждый день. Но квартира ей досталась почти без мебели. Видимо, родители рассчитывали, что дочь сама займется обстановкой жилья, но Банни — в своем духе — просто забила на это. В светлой гостиной с эркером есть большой и мягкий диван с цветочным узором, сделанный с намеком на рококо; здоровенное двухметровое зеркало в минималистичной раме, которое просто стоит в углу на полу, опершись на стену; и телевизор, восседающий криво на целой горе книг, будто на тумбе. …Так вот, мы с ней лежим в спальне без мебели, совершенно обессиленные. Последние несколько часов, с редкими перерывами на «хочу попить», мы занимались сексом. Банни, в одной белой футболке на голое тело, лежит на животе и пытается читать какую-то научно-популярную книжку по патанатомии (да, и такие бывают), ее гладкие ноги ёрзают у меня на коленях. Я сижу, прислонившись к стене, и тяжело дышу, мои глаза полузакрыты от усталости, руки машинально, по инерции гладят ее бедра. — Настя, — зову я ее. Но Банни делает вид, что не слышит. Она никогда не откликается на это имя, словно такого человека просто не существует. — Банни. Она кладет раскрытую книгу обложкой вверх на кровать и неуклюже переворачивается на спину, словно котенок, ткань ее светлой футболки с розовой надписью «Peachy» перекручивается, обтягивая аккуратную грудь. Она вопросительно смотрит на меня. Я выдерживаю драматическую, как мне кажется, паузу. Считаю про себя до трех. — Я тебя люблю, — собравшись с духом, говорю я. И смотрю на нее. А она… заливается смехом. Не такой реакции я ожидала. — Кексик, — говорит она, — я тебя умоляю! Дальше расскажешь мне, что вода — мокрая, да? Больно щипаю ее за икру, она продолжает хохотать. Только сильнее заходится. — Ну-ка быстро сказала, что тоже любишь меня, — говорю ей с преувеличенной обидой в голосе. — И не подумаю! — И продолжает смеяться. Скидываю ее ноги с себя и сажусь на нее сверху, провоцируя еще больше хохота и брыканий, беру в замок тонкие запястья, окольцованные браслетами, и выворачиваю ее руки кверху, прижимая к кровати выше ее головы. Приближаюсь к ее раскрасневшемуся от смеха лицу, смотрю на выступившие в уголках глаз слезинки и кусаю за кончик носа. — Быстро! — Не-а. Опускаюсь губами ниже. На ее шее и ключицах расцветают фиолетовые ирисы засосов. Ее кожа пахнет абрикосовым мылом. — Говори, что любишь. — Дура. Моя рука спускается по ее впалому животу и ныряет между бедер. Пальцы моментально становятся мокрыми. — Скажи… Она вырывается и случайно лягает меня коленом в солнечное сплетение и, воспользовавшись моментом, изворачивается и скидывает меня — мы обе оказываемся на боку. Тогда она берет мою голову руками, склоняет мое лицо к своей груди, крепко-крепко прижимает к себе, так что мне еле хватает воздуха, и утыкается мокрыми горячими губами мне в висок. Ее длинные ноги обвивают мое бедро, и там, где она, возбужденная, без трусиков, касается моей кожи, меня словно обжигает тавром. — Это очень пошлое слово, — рвано выдыхает она мне в висок и трется о мою ногу, словно собака. — Пошлое. Через десять минут мы уже снова изнываем от скуки, и ее ноги снова лежат на моих коленях. Я вожу пальцами по ее животу, очерчиваю небольшие груди через футболку, глажу ее красивые голени и миниатюрные ступни. Хочется сохранить в мышечной памяти карту каждого сантимера ее прекрасного тела. Наклоняюсь к ней и целую ее ухоженные пальчики и по-детски мягкие розовые пятки, целую ее тонкие лодыжки и поднимаюсь выше, и замираю, рассматривая вблизи татуировку на икре. — Банни, — говорю я, — я никогда не замечала, что написано на твоей татушке. Она жмет плечами. Я присматриваюсь. Под изображением корзинки, полной разноцветных пасхальных яиц, есть заглавные буквы «ХВ». Вернее, это раньше мне казалось, что это лишь заглавные буквы пасхального приветствия, «Христос Воскресе!» На самом деле там вытатуированно что-то другое, просто очень мелко. — Не понимаю. Что там написано? Банни зевает: — Там написано «Хиральная Взаимосвязь». — Хиральная… что? Банни устало выдыхает, свешивает руку с матраса у себя за головой и ищет наощупь вейп. — Хиральная взаимосвязь, — повторяет она, медленно выдыхая облачко вишнего пара. — Планировалось, что это будет парная татушка. Ну, знаешь, как сладкие парочки обычно набивают дерьмо всякое. Голубей там, сердечки, такую хрень. — Я расслышала, я не понимаю, что это значит. Банни корчит недовольную гримасу, массирует пальцами надбровье. Усердно делает вид, что не хочет сейчас давать часовую лекцию. Но глаза предательски горят огнем. — Вываливай уже, — говорю я и закатываю глаза. Банни делает затяжку, закусывает до бела губу и, не в силах скрыть радость, что я спросила, говорит: — Дай мне тетрадку какую-нибудь. — Вытягивает стройную ступню и показывает ей на «кучу малу» из книг, конспектов и чертежей, сваленную в углу комнаты. — Вон там сверху. Я неохотно встаю, беру один из скетчбуков, которых тут десятки, и сажусь на матрас напротив Банни, сложив по-турецки ноги, как и она. — Смотри, — говорит она по-деловому и открывает скетчбук на чистой странице. — Дай свою руку. Я даю. Банни выуживает из моей косметички, которая валяется на полу рядом с кроватью, ярко-красную помаду. — Клади на страницу. Я кладу руку на страницу. Тогда Банни обводит мои пальцы помадой, словно мы на уроке в детском саду делаем открытку для мамы. Только у детей в саду получилось бы аккуратнее — Банни изрисовала мне все фаланги и ногти красным. — Всё, — говорит она через минуту, — убирай. Я гляжу на жирный красный контур моей ладони на листе. — По-древнегречески «рука» будет «хир». — Банни закрывает помаду и убирает ее в косметичку. Потом берет скетчбук в обе руки, захлопывает его и плотно сжимает с обеих сторон. — Хиральностью называется отсутствие симметрии относительно правой и левой стороны. — Она открывает скетчбук, и я вижу, что помада отпечаталась на соседнем с рисунком листе. Банни кивает на разворот. — Видишь? На одной странице получился контур левой руки, а на другой — правой. — Э-э… допустим, — говорю. Я все еще не понимаю, к чему она ведет, но так происходит всегда. Она любит начинать издалека и связывать воедино множество концепций, между которыми обычный человек никогда бы не нашел взаимосвязи. Я где-то читала, что главным свойством высокого IQ является способность быстро находить паттерны и закономерности в случайных на первый взгляд вещах. Она протягивает мне свою ладошку, и я прикладываю к ней свою. — Идеальное совпадение, — говорит она, когда наши пальцы касаются друг друга. — Однако, я протянула тебе левую руку, а ты приложила к ней свою правую. — Да, я знаю, что такое зеркальная симметрия. Мне уже не пять лет, если ты не заметила. Дальше-то что? Банни надувает свои пухлые губки и говорит: — Наша вселенная не симметрична. Само пространство и время не смогли бы существовать, если бы законы природы не делали различия между левым и правым. Я внимательно слушаю, не могу оторвать взгляд от ее лица, которое становится еще красивее, когда Банни говорит о тех вещах, которые ей интересны; будто оно загорается изнутри светом. Она подробно рассказывает мне про спины элементарных частиц и векторы импульса, про фотоны, глюоны и кварки со странными названиями вроде «очарованный» и «прелестный». Она говорит о том, что люди, как биологический вид, являются ни чем иным, как чистейшей абстракцией, идеей. Потому что биология — это лишь частный случай проявления химических реакций. А химия, в свою очередь, — лишь прикладная физика. И даже физические законы — суть прикладная математика. Математика же, в ее высочайшем проявлении, — это Бог. Она приводит мне в пример игру с названием «Game of Life», которую придумал какой-то британский математик полвека назад. Для игры в нее необходим только карандаш и листок в клеточку. Ты берешь на себя роль создателя небольшой вселенной, выбирая какие клетки закрасить, а какие нет. И затем наблюдаешь, как на бумаге начинают сами собой возникать всякие сложные узоры и фракталы, когда эти клеточки, руководствуясь некоторыми правилами, сталкиваются друг с другом и начинают кружится в танце диффузии. Из изначального хаоса в тетради рождается жизнь и порядок. А возможным это становится только благодаря математическим правилам, которые выступают как своеобразные локальные законы природы. — Мы с тобой — это продукт органической химии, собрание сложных частиц, — говорит Банни. — Почти все органические соединения являются хиральными. — Она рисует в скетчбуке схему какой-то сложной молекулы с бензольным кольцом. — Даже одинаковые по составу молекулы будут иметь разные свойства, если отзеркалить их строение. — Она иллюстрирует свои слова, зачеркивая нитрогруппу на одной из вершин кольца и рисуя ее заново с другой стороны. — Допустим, — тяну я, — правда, я все еще… не понимаю. — Банни может быть гением хоть триста раз, но объяснять она не умеет. Или я слишком тупая. — Ты спросила, люблю ли я тебя, Кексик. — Банни хмурится и жует щеку в раздумье. — Я очень надеюсь, что это нечто большее. Мои щеки вспыхивают огнем. Я машинально начинаю наматывать на указательный палец простыню, от смущения. — Объясни. — Представь такую вселенную, каждая частичка которой связана с частичкой нашей вселенной. Словно невидимой ниткой. Вселенную, которая практически идентична нашей. Представь, что во время Большого взрыва ты полетела в зарождающемся Млечном пути в одну сторону, а я в другую. Ты удаляешься на огромной скорости через черноту и смотришь на меня, а я смотрю на тебя. Словно в отражение. Теперь представь, что спустя миллиарды лет, ты встречаешь эту свою зазеркальную двойняшку. — Банни становится серьезной. Смотрит мне в глаза. — Любовь — это пошлое слово. Ты — осколок меня самой, стеклянная щепка из другой реальности, которая пролетела через пространство и время, видела как рождаются и умирают звезды, и нашла меня среди миллионов других людей только затем, чтобы пронзить мне сердце. Она замолкает. Мы сидим и смотрим друг на дружку. В окно льется яркий оранжевый свет, в его лучах медленно кружат пылинки, в другой комнате надрывается телевизор, в котором, наверное, уже заканчивается фильм с нашим любимым Джейком Джилленхолом, в воздухе стоит синтетический запах вишни и мокрых тел. Я закусываю щеку и быстро моргаю, в надежде, что она не поймет, что я вот-вот расплачусь. Наконец говорю: — Это самая романтичная задротская хрень, что я когда-либо слышала. Я теперь просто обязана набить себе то же самое. — Тянусь к ее губам, готовая буквально набросится. В последнюю секунду останавливаюсь и спрашиваю: — Так, стоп. А яйца тут при чем? — Ой, в жопу иди, дура! — кричит она и бьет меня кулачком по плечу. Мы обе хохочем и валимся на кровать.

* * *

— Это мой любимый автор, я могу говорить о нем часами. Мы с Банни сидим в брассерии «Ламбик». Как ни странно, мы здесь еще ни разу не были, хотя обе живем неподалеку. Банни осушает уже третий по счету бокал и пьяно говорит мне: — Ты знала, что Юкио Мисима — это псевдоним? После учебы, если домашки не слишком много, мы с ней обычно ходим гулять — топаем пешком прямо от универа в центр по Старой Басманной. Иногда идем за шмотками, иногда — в кино, но чаще всего, конечно, просто заходим куда-нибудь поужинать и выпить вина, разгрузить голову от комбинаторики и диаграмм Эйлера—Венна. Банни обычно голосует за суши или пиццерию (ребёнок), а поскольку платит чаще всего тоже она, мой голос практически ничего не решает. Но только не сегодня. Ведь сегодня среда, а по средам мы с ней бываем в библиотеке, где корпим над чертежами, которые нужно сдать уже в четверг. Весь Баннин чертеж опять выполнила практически целиком я. Такое ощущение, что она просто не способна провести ровно линию и не заляпать чем-нибудь весь ватман. В качестве жеста доброй воли, Банни разрешила мне выбрать кафе на вечер самостоятельно. В итоге, время уже восемь, спустились лиловые сумерки, а мы с ней только вышли из учебно-лабораторного корпуса и идем, держась за руки, в сторону Красных ворот. Когда мы наконец пересекаем по подземному переходу Садовое кольцо, на улице уже темно и вдоль шоссе горят сутулые фонари. На входе в заведение нас встречает хостес, молодой симпатичный парень. — Добрый вечер, — говорит он. — У вас забронировано или вы к нам спонтанно? Я отвечаю, что мы ничего не бронировали. Он кивает. — Столик на одного? — спрашивает он. — На двоих. — Вы ждете еще кого-то? — Нет, — говорит Банни. — Только мы. Хостес на мгновение хмурится, потом достает из-под стойки меню, и ведет нас к нашему столу. Мы благодарим его и садимся. — Тут миленько, — замечает Банни, осматриваясь по сторонам. Кроме нас в зале еще всего несколько человек. Атмосфера в ресторане приятная, даже почти интимная. Мы с ней недолго изучаем меню. Наконец Банни с нажимом упирает пальчик в одну из позиций на странице и говорит: — Я буду вот это. Говядина по-фламандски, томленая в пиве Бу… бру… Бургунь де Фландерс. Господи, язык сломать можно. Сраный французский. — Она поднимает глаза на меня. — А ты? — То же самое, — говорю. У меня уже нет сил на то, чтобы принимать какие-то решения. — Ни хрена. — Хрена. — Выбери что-нибудь! И на то, чтобы спорить с ней, сил и подавно нет. Закрываю глаза и мотаю головой на все ее увещевания. Банни строит рожицы, выпячивает губы, обзывает меня «душнилой», «бэйсик сучкой» и «пати пупером», что бы все это ни значило… А я слегка поднимаю руку, чтобы официант нас заметил. Он подходит, и я начинаю диктовать заказ. — Говядина по-фламандски, — говорю я; собираюсь добавить «две порции», но Банни перебивает. — Говядина — это для меня, а девушке, пожалуйста, вот это, — она постукивает пальцем по меню, — треску со сливочно-мускатным шпинатом. И какое-нибудь вино, белое, на ваш вкус. Мы в этом не разбираемся, мы глупенькие. Официант уходит. Я для виду недолго изображаю недовольную мину, но на самом деле мне приятно, когда Банни выкидывает что-то подобное. Это ведь значит, что она хотя бы на минуту задумалась о том, что мне может понравиться, и что ей вообще не все равно. Пока мы ждем еду, Банни складывает из салфеток оригами и тихонько ругается под нос, потому что салфетки совершенно не годятся для этого. Я интересуюсь, не делает ли она случайно журавлика, как на обложке той книги, которая постоянно лежит у нее в изголовье на полу. Банни поднимает на меня глаза, отмахивает салфетку в сторону, потеряв к занятию бумагосложения всякий интерес, и тянется ко мне руками через стол. Хочет, чтобы я тоже дала ей руку. Нереально контактная и прилипчивая. — Ты про «Золотой Храм» Мисимы? — спрашивает она с блеском в глазах. За те двадцать минут, что мы ждем, когда нам принесут еду, я успеваю узнать о Юкио Мисиме больше, чем любой биограф, который посвятил жизнь изучению его творчества. — Ты знала, что Юкио Мисима совершил кругосветное путешествие, но произвела на него впечатление только Греция? Мы заказали уже вторую бутылку вина, и Банни успела выпить из нее половину. Мне даже становится неловко перед официантом, который подливает ей в бокал вино каждые три минуты, и я говорю, что мы позовем его, когда захотим рассчитаться. — Нет, Банни, — отвечаю я, — я не знала, что Юкио Мисима совершил кругосветное путешествие. — Я вообще ничего не знала о Юкио Мисиме еще полчаса назад. Она, будучи сильно навеселе, не улавливает ноток сарказма в моем голосе и как ни в чем не бывало продолжает: — Это мой любимый писатель. Первый автор со времен Аристотеля, который всерьез заинтересовался темой красоты и посвятил всю жизнь, пытаясь ее постичь. — Она вдруг звонко икает. — Те-темы смерти и эстетики слились в его работах в одно целое. Отголоски его идей можно встретить даже у таких писателей как Паланик. Я скептически выгибаю бровь. Не могу сказать, что весь этот разговор как таковой меня интригует, но мне любопытно узнать, о чем думает Банни. — Паланик? — Ну да. Ты помнишь, как он измордовал того блондина, которого Джаред играет в фильме? «Хотел уничтожить что-то красивое». Об этом же и «Золотой храм». — Ясно, — киваю я и насаживаю на вилку кусок рыбы, отправляю в рот. Банни снова икает, ойкает и закрывает рот сгибом локтя, бормочет извинения. В памяти у меня моментально всплывает одна из старых фотографий в ее инстаграме, где она сидит в полицейском отделении и так же прикрывает лицо рукой, что видны только ее глаза в обрамлении длиннющих накладных ресниц, безумного цвета теней и кучи блесток. Снизу на фотке надпись: «Ты знаешь, все мои желания такие примитивные: убить всё то, что нравится, и скушать седативные». Ловлю себя на мысли, что мне сложновато представить, что она когда-то могла так выглядеть и вдохновляться подобными строчками. —…Он некрофил. — Прости, что? — Я вздрагиваю, вырванная из своих мыслей этой неожиданной фразой, которую Банни произносит так громко, что люди за соседними столиками поворачивают на нас головы. — Всю жизнь он был одержим идеей смерти — ик! — по-потому что видел смерть апофеозом красоты. Он некрофил в том смысле, что действительно любил смерть. Хотя и сосредоточился только на идее собственной смерти. — Банни откидывается на спинку стула и берет со стола смартфон. Подносит к лицу, зажмуривает один глаз, пытаясь сфокусироваться пьяным взглядом на экране, и говорит: — Черт, Кексик, уже почти десять. Я смотрю на ее тарелку и вижу, что она едва притронулась к своей говядине. — Давай ешь! — говорю строго. — Или завтра утром опять будет тошнить желчью. Банни делает страдальческое лицо, но берет в руки приборы и возвращается к еде. Набив полный рот, она говорит: — Знаешь, Кексик, нам нужно убить кого-нибудь. — Что? — Убить кого-нибудь. Убить. Мне кажется, что я ослышалась. Банни отрезает ножом кусок мяса и повторяет: — Я говорю, давай кого-нибудь убьем. Я внимательно смотрю на нее несколько секунд, но ее лицо непроницаемо. — В каком смысле? Ты о чем вообще? Банни, должно быть, видит испуг, мелькнувший в моих глазах, и разражается смехом: — Бомжа какого-нибудь, ну или типа того! А ты что подумала? Я ищу в уголках ее глаз знакомые морщинки, которые там появляются всегда, когда она валяет дурака. И не нахожу. — Это не смешно, Банни. — Беру ее руку со стола и крепко сжимаю. — Не надо так шутить, хорошо? Несколько секунд она буравит меня взглядом и покусывает губы. Потом говорит: — Ты бы сейчас видела свое лицо, Кексик! Ладно, прости, я больше так не буду. Я оч пьяная, шутка идиотская, согласна. — И заливается смехом. Я выдыхаю и тихонько ругаюсь под нос. В голове у меня стучат отбойными молотками по циклопическим каменным ксилофонам. Встречаться с Банни — все равно что сесть на американские горки в Диснейленде, но не обратить внимание, что это новый аттракцион по вселенной Ирвина Уэлша, и осознать, что ты забыл спросить стоп-слово. — Испугалась, дурында? — Она чуть привстает со стула и тянется через стол ко мне. Ухмыляется. Как же порой бесит… — Просто. Ненавижу. Тебя, — выдыхаю я и подаюсь навстречу ее губам. Ее язык проскальзывает мне в рот. Банни вдруг отстраняется и откидывается на спинку стула. — Ммм, это что? шпинат? — смеется она и делает вид, что жуёт что-то. — Или треска? — Фу-у, Банни, блин! Ну фу! Мы обе хохочем, и я показываю официанту, что нас можно рассчитать.

* * *

Наступает декабрь. Фонтан давно выключен и запорошен снегом. Почти все свободное время мы с Банни посвящаем подготовке к сессии. Больше всего уделяем внимание непрофильным предметам: не охота вылететь из хорошего технического ВУЗа, завалив какую-нибудь дурацкую «историю». Мы ходим с ней на допы, досдаем «хвосты», скопившиеся за семестр, получаем допуски к экзаменам. Одногруппники шепчутся у нас за спинами. Один раз, выходя из аудитории после коллоквиума по «информатике», Банни случайно слышит, как двое девушек из параллельной группы обсуждают нас и называют «чокнутыми». Она подходит и выпаливает им, что они тратят свое время впустую. Что кости уже брошены, и худшее в их жизни уже случилось, и это не исправить никаким дипломом. — Вы страшные, страшные, — кричит она, — некрасивые! Вы умрете старыми девами и ваши некрасивые тела сожрут голодные кошки. К счастью, я успеваю увести ее до того, как эту сцену видит кто-нибудь из профессоров, и скандала удается избежать. Мы прогуливаем оставшиеся две пары в тот день и сидим в «маке», где я несколько часов отпаиваю Банни клюквенным пуншем и глажу по коленке. Я настаиваю, чтобы она извинилась перед девочками. — Не буду я извиняться. Все, что я сказала, это чистая правда! — Я не прошу тебя признать, что это неправда. Я прошу извиниться. — Ради тебя? — хлюпает Банни. Ради меня. В конце концов на следующий день она все-таки просит прощения у них, говорит, что это был нервный срыв. Я жду ее в холле, стоя чуть поодаль. Она наконец возвращается, берет меня за руку и уводит в туалет. Я слышу, как всю дорогу она бурчит: «Квазимодо, Квазимодо». В конце декабря мы с ней сдаем все зачеты, чертежи и лабораторные работы. Насколько я знаю, в других университетах экзамены обычно проходят уже после новогодних каникул. Но не в «Бауманке». По доброй традиции первым экзаменом у первокурсников всегда назначают матанализ. И проходит он тридцатого декабря. Такое ощущение, что садисты в деканате просто не могут допустить, чтобы хоть у кого-то появилось праздничное настроение. От нервов и стресса у меня чешутся руки, как будто под ногти мне насыпали песка. Я очень переживаю, что могу получить четверку. Ума не приложу, как я буду говорить об этом родителям, если такое случится. Всю жизнь я была круглой отличницей. Но быть лучшей среди обычных людей — одно. И совсем другое, когда вас таких сотня человек олимпиадников и вундеркиндов. Банни дает мне какие-то таблетки, которые немного облегчают зуд. Накануне экзамена я весь день зубрю доказательства теорем и дословные, побуквенные определения из учебника, потому что, видимо, в голове Владимира Васильевича, который ведет этот предмет уже тридцать лет по одному и тому же советскому пособию, все шестеренки давно заржавели, и никакой другой ответ он не принимает, даже если тот правильный. Банни же сидит на полу в гостиной, с ножницами, и делает какой-то коллаж из наших совместных фоток и другой чепухи. Когда я говорю ей, что лучше бы она занялась математикой, а не тратила время на эту хрень, которая, честно говоря, выглядит как одна из тех безумных досок для улик в фильме про какого-нибудь одержимого детектива — канцелярские кнопки, красные ниточки, газетные вырезки — Банни отвечает мне, что математику она знает получше, чем Владимир Васильевич, а что касается коллажа, то «дураку полдела не показывают». — Это мой новый арт-проект, — фыркает она и отмахивается от меня, показывая, чтобы я шла заниматься дальше. В этот день мы ложимся спать раньше, чем обычно. Закинув на меня голую ногу и положив голову на мое плечо, Банни говорит, что нейронные связи в мозгу формируются во время сна. Ночью я сплю урывками и вижу странные горячечные сны. Вот я стою среди развалин какого-то храма в окружении огромных каменных колон из желтоватого песчаника, вокруг меня клубится почти осязаемая чернильная темнота, а через разбитый свод крыши на меня светят пылающие звезды. Я вижу силуэт человека, стоящего в отдалении, возле сломанной плиты, которая когда-то, должно быть, была алтарем. — Что это за место? — спрашиваю я. — Это Парфенон, — говорит человек, голос отражается многократным эхом, искажается и крошится, словно сапфировое стекло. Я узнаю голос Банни. Я подхожу ближе и трогаю ее за плечо. Она оборачивается. Ее лицо деформировано, как при родовой травме. Она открывает рот со сбитыми в кучку зубами и кривыми деснами и говорит: — Скажи, я красивая? И тянется ко мне руками. — Обними меня! Она протягивает свои руки, и я замечаю, что обе они левые, их ладони смотрят в одну сторону. — Обними меня, Настя! Я просыпаюсь от противной мелодии будильника на Баннином смартфоне. Ну, пора. Мы умываемся, завтракаем и готовимся к выходу. Стоя в прихожей, Банни красит губы нежно-розовым блеском и поправляет локоны, выбившиеся из-под кремово-белой шапки с ушами. На ней оверсайзнутый белый пуховик, такой объемный, что под ним не видно короткой юбки, и массивные белые кроссовки. — Там снегопад, — говорю я, — давай такси вызовем. Банни соглашается. Я надеваю свое зимнее черное дизайнерское пальто, и мы выходим. Ни пуха, думаю я, глядя, как Банни ковыряется ключами в замке. — К черту, — отзывается она.

* * *

«Удовлетворительно». Это слово звенит в моем черепе, словно оса, застрявшая в бутылке из-под лимонада. — Вы превосходно справились с практической частью, — говорит Владимир Васильевич, вертя на столе листочек с моей работой, — но теория у вас хромает, Варвара. Итоговый балл — удовлетворительно. Я просто не верю тому, что слышу. Отказываюсь верить. Переспрашиваю еще раз и еще раз, смотрю в отчаянии на Юлию Александровну, которая ведет у нас семинары, но она только неловко качает головой и поджимает губы, ее взгляд говорит: простите, но вы же понимаете… Владимир Васильевич работает уже тридцать лет… Нет, я не понимаю. И уж тем более не прощаю. — Я пересдам, — твердо говорю я, пытаясь выхватить свое зачетку у него из рук. — Исключено, — говорит он. — Тем более, я уже проставил вашу оценку в ведомость. Вам нужно усерднее заниматься, Варвара. Я оглядываюсь на аудиторию. Рассредоточенные по кабинету, там сидят шесть моих одногруппников. Они уже подготовили свои ответы на листочках и ждут, когда подойдет их очередь защищаться. Я обвожу их взглядом, ища поддержки, но они отводят глаза. Мрази. Они же все слышали! Слышали, что я хорошо отвечала! — Наверное, можно что-то все-таки сделать, да? — говорю я. Не отчаяние — в моем голосе уже клокочет злоба. — Безусловно, — говорит Владимир Васильевич и гаденько улыбается из-под своих сальных усов. Старый, уродливый таракан. — В следующем семестре мы с вами приступим к изучению комплексного анализа. Вы должны посещать все мои лекции и… — Я посещала! Не пропустила ни одной! Он продолжает: —…как я и говорил, посещать все лекции, хорошо показывать себя на семинарах у Юлии Александровны, — он поворачивается к ней, — да, Юлия Александровна? Вот. И тогда, конечно, сможете получить «хорошо» или даже «отлично» на экзамене в следующей сессии. — Он смотрит мне в глаза, и я читаю в его взгляде издевку. Этот старый козел, видимо, запомнил меня еще с той самой лекции, когда я познакомилась с Банни. — Это МГТУ, Варвара! — озвучивает он заезженную в этих стенах присказку. — Здесь очень высокие станда… — Иди нахуй. Я встаю и подхватываю свою сумку, шагаю к выходу под разрастающийся за моей спиной гул. — Варя! Оборачиваюсь, уже стоя в дверях. Перед глазами целлофановая пелена слез. — И я вам не Варя. Захлопываю дверь и убегаю прочь. От аудитории. Из коридора. С этажа. Из здания.

* * *

Банни ждет меня на улице. Она сдала экзамен одной из первых. Решила все задачи в билете за несколько минут и сразу пошла отвечать теорию. Как итог, в зачетке у нее — «отлично». Когда я выхожу из бокового крыла главного здания, то вижу ее, стоящую возле бюста Капицы во внутреннем дворе, она копается в телефоне. На постаменте памятника стоит ее банка «ред булла» без сахара, издалека напоминающая гигантскую пальчиковую батарейку. — Боже, Кексик, что случилось? — кричит она на бегу, когда наконец замечает меня и мое зареванное лицо. — Ты все-таки получила четверку? — Подбегает ко мне и крепко обхватывает руками за талию, качает меня из стороны в сторону. Я рассказываю, как Владимир Васильевич меня завалил, и как я убежала в слезах. — Меня исключат, — говорю я обреченно. — Ну что за бред? Конечно же нет! Ух, я им сейчас пойду и все выскажу! — Банни топает ножкой и делает сердитое лицо. Я невольно улыбаюсь через слезы. Она так мило выглядит, когда злится. Я качаю головой: «Не надо». — Не представляю, как расскажу родителям. — Соври. — Банни жмет плечиками. Вытирает колючими варежками мои щеки. — Главное, что ты и я знаем правду. Я заключаю ее порозовевшее от укусов мороза лицо в свои руки, долго смотрю в глаза. — Скажи честно, я тупая, да? — Что? Нет! — Пообещай, что не бросишь меня в тот же день, как меня отчислят. — Кексик, никто тебя не отчислит! — Мы обе знаем, что отчислят. — Ни хрена! — Хрена. Она обвивает меня рукой в районе локтя, другой рукой подцепляет этот свой «дюрасэлл» из-под носа у Капицы. Тянет куда-то, как маленький буксир. — Всё ясно, — говорит она. — Пойдем-ка. Ничто так не прочищает кукуху, как задорный праздничный шоппинг.

* * *

Несколько часов мы с Банни ходим по магазинам в ТЦ «Атриум», а после еще долго сидим и болтаем в фудкорте на верхнем этаже. Новогодняя красно-зеленая мишура, яркие упаковки сладостей и бумажные пакеты с логотипами бутиков, штрихкоды, эскалаторы и сверкающие галереи, поющая изо всех динамиков Лана Дель Рей, словно вездесущий голос Бога, и огромные зеркала — все это заполняет мой мозг настолько, что у меня просто перегорают пробки. Должно быть, именно на этот эффект и рассчитывала Банни. Факт остается фактом, когда мы, с полными руками пакетов, выходим на темную улицу рядом с Курским вокзалом, мне уже совершенно наплевать на то, что случилось утром. Я кое-как выуживаю из сумки телефон. До Банниной квартиры отсюда идти в лучшем случае пятнадцать минут, но у нас на двоих столько пакетов, что мы занимаем практически весь широкий тротуар вдоль Земляного вала. К тому же навалило снега. Нужно вызывать такси. — Постой, — говорит Банни. Она ставит сумки на землю и показывает рукой куда-то в сторону вокзала. — Смотри. По-моему, это Феоктистов. Я гляжу в направлении, куда указывает ее лакированный ноготок. И вздрагиваю. Возле вестибюля метро, чуть в стороне от входа в здание вокзала, стоит компания из трех мужчин. Двое повернуты к нам спиной, а третий стоит в пол-оборота и, кажется, это действительно Владимир Васильевич — его усы, осанка, необъятный живот. — Пойдем поболтаем, Кексик, — говорит Банни и устремляется к ним. Нет, ну только не это. Буквально полчаса назад я наконец сказала себе: «Проехали. Будь что будет». И вот тебе на. — Стой! — практически кричу я. — Банни, не надо! Но она меня или не слышит, или не слушает. Когда я подхожу, она уже вовсю щебечет с мужиками. Я выдыхаю. Это не Владимир Васильевич. Это просто трое алкоголиков бомжеватого вида, которых всегда навалом в подобных местах. Двум мужчинам как будто чуть за сорок — насколько верно позволяют судить их одутловатые, побитые лица, — а тому, который похож на нашего лектора, уже за пятьдесят. — Простите, мальчики, — игриво говорит Банни. — Мы обознались. Я пытаюсь оттянуть ее за край пуховика, но она не обращает на меня внимания. — Какие симпатичные молодые мадмуазели! — пьяно флиртует не-Владимир-Васильевич. — Не желаете, так сказать, составить компанию трем галантным, воспитанным мужчинам? Согреть бренные тела горячительными напитками? — Нет, — говорю я, — мы пойдем, спасибо. — Гы-ы, может, мы вас хоть проводим, епт? — Это говорит один из мужчин помоложе, у него сбиты костяшки на обеих руках, а под левым глазом чернеет фингал. Я смотрю по сторонам. Возле входа в метро дежурит наряд полиции. — Нет, — повторяю, уже увереннее. — Извините за беспоко… — Мальчики, а кто из вас самый сильный? — вдруг говорит Банни. Мужики разражаются хохотом. — Да мы тут все — мужчины хоть куда! — говорит не-Владимир-Васильевич. — Ну, допустим, я, — перебивает его мужчина с фингалом и сплевывает на асфальт. — Я боксом занимался. А че? — А как вас зовут? — спрашивает Банни. — Колян. — Он переводит взгляд на меня и потом снова на Банни. Поправляется: — Дядя Коля. А че? — А вы можете нам помочь? Сумки вот эти донести? — Банни потрясывает пакетами в руках и складывает бровки домиком. — Очень тяжелые. — Банни, что ты делаешь? — шиплю я на нее. — Давайте мы все поможем! — встревает не-Владимир-Васильевич. Банни осекает его и категорично мотает головой: — Нет, дядя Коля сам справится. Да, дядь Коль? — Ну, допустим. Он смеряет взглядом пакеты в моих руках. — А далеко нести? — Не очень, — отвечает Банни. — Здесь буквально за углом. А я вам взамен хороший коньяк подарю! Если до этого «дядя Коля» и сомневался, то после этих ее слов других аргументов уже не требовалось. Я нехотя отдаю ему всю свою поклажу, следуя примеру Банни. И мы начинаем шагать к подземному переходу, оставив позади его расстроенных друзей. Мы с Банни идем чуть поодаль, и я дергаю ее за рукав пуховика и спрашиваю, какого хрена вообще происходит. — Не будь букой, Кексик,— отвечает она. — Сегодня день приключений. Все вместе мы переходим на другую сторону шоссе и сворачиваем в переулок. Около темной арки в одном из старых домов, Банни вдруг останавливается и говорит: — Нам сюда. Странно. Мы раньше никогда не ходили до ее дома этой дорогой. Она скрывается в темноте проема, за ней следует пыхтящий дядя Коля и затем — я. Мы идем по безлюдному темному двору и останавливаемся возле детской площадки. — Давайте все дружно передохнем, — говорит Банни, поворачиваясь к нашему провожатому. Он некоторое время отпирается, уверяя, что совсем не устал, но по его лицу видно, что для него это не самое простое упражнение. Потом все-таки кладет наши покупки на лавочку, достает из кармана пачку сигарет, вынимает одну и жестом предлагает нам. Банни качает головой и достает свою парилку. Я неловко присаживаюсь на лавку рядом с пакетами. Мои мысли не здесь. — Вы женаты, дядь Коль? — спрашивает Банни, обдавая мужчину облаком апельсинового пара. Наш провожатый задумчиво чешет большим пальцем небритую грязную шею. — Был когда-то, — говорит он. — Сейчас уж не знаю, я давно уже в Москве. Жена осталась там — в Томске. Может развелась, хах. — Дети есть? — Дочка маленькая. Ну, была маленькая, в смысле. Ща наверно уже вымахала. — Он говорит это и жмурится, трет глаза загрубевшей рукой, делая вид, что попал дым. — Красотка, наверное? — спрашиваю я. Скорее, из вежливости. Нельзя же постоянно молчать. Банни кидает на меня озорной взгляд и улыбается. Она подходит к качелям, на раму которых облокотился дядя Коля, и стряхивает с сиденья сугробик, такой же белый, как и она сама. Садится. Слегка раскачивается, перекатываясь с носка на пятку. — В отца пошла, — смеется дядя Коля. Он докуривает и отщелкивает бычок в сторону, тот приземляется в песочницу. — А вы, девчонки, учитесь или че? — Учимся, да, — говорит Банни сбивчиво, влетая на качелях в свое же облачко пара. Потом вдруг резко останавливается и говорит уже другим тоном: — Дядя Коля, а можно ваш бицепс потрогать? Вы тако-ой сильный. Мужчина на какую-то долю секунды смущается, но потом верх берет его пьяное бахвальство. Он расстегивает толстую дубленую куртку и подходит к лавке, чтобы положить ее — я слегка сдвигаюсь в сторону, боясь перепачкаться. Он поднимает обрюзгшую руку, сгибает ее в локте, напрягая несуществующую мышцу. — Ва-ау! — театрально восхищаясь, кричит с качелей Банни. — Кексик, потрогай его бицепс! — Мне и так видно, — говорю. Про себя сижу и думаю, что обо всем этом у нас с ней будет серьезный разговор уже дома. — Дядя Коля, идите сюда, дайте потрогаю, — кричит Банни. Он грузно идет к ней, широко расставив в стороны руки, словно он тяжелоатлет с тренированной спиной. Встает перед Банни. Она поднимается с качелей. Со своего места я слышу, как мужчина коротко крякает и говорит что-то вроде: — А, сука! На моих глазах он слегка сгибается и хватается руками за живот. Банни спокойно стоит и смотрит куда-то мимо него, словно чего-то ждет. В следующее мгновение мужчина падает на землю. В руке у Банни что-то блестит. Я зажимаю себе рот ладонью. — Ты какого хуя наделала, дура ебаная? — хрипло и сбивчиво выплевывает мужчина прямо в лицо Банни, из уголка его рта бежит струйка крови. Он лежит на резиновом покрытии площадки, чуть припорошенном снегом, и под ним очень быстро расползается черная лужа. Банни присаживается на корточки, вытирает лезвие ножниц о его свитер и говорит: — Вы — часть моего маленького арт-проекта, дядя Коля. Могли бы и благодарнее немного быть. Он хочет сказать что-то еще, но его тело вдруг обмякает, взгляд стекленеет. Банни поднимается на ноги и достает из кармана вейп. Я подбегаю к ней и сгребаю в охапку. — Банни, почему?! — голосом, сорванным от слез, спрашиваю я, хаотично покрывая ее лоб и виски поцелуями, она уже вся мокрая и растрепанная. — Зачем, Банни?! — По-моему, ты слишком сильно реагируешь на все. — Она немножко отстраняется. — Ты человека убила, Банни! — Я слегка трясу ее за плечи, как будто это ее нужно привести в чувство. Но ее лицо совершенно спокойно. Она криво ухмыляется. В моих жилах стынет кровь. — Убийство — это пошлое слово. Я выпускаю ее из своих рук и отступаю назад. Смотрю на нее так, словно первый раз вижу. Она пинает кроссовком массивное тело, распростертое у ее ног, оно переворачивается, и из развёрстой брюшной полости на снег вываливается желтоватая печень. — Очень пошлое. Я отступаю дальше. Банни принимается истерически хохотать, она подносит к губам свой ярко-оранжевый, словно морковь, вейп, и в сумерках ее силуэт вдруг начинает дрожать и искажаться. Я закрываю глаза, считаю до трех, пытаясь смахнуть наваждение, но когда мои веки снова распахиваются, передо мной стоит гигантский кролик-альбинос с красными, налитыми кровью глазами. Он открывает пасть, полную острых зубов, и, брызжа вспененной слюной, произносит: — Это просто перераспределение материи, Кексик. Я падаю на колени и упираюсь руками в пол. К моим ладоням прилипают частички резины. — Подыши, Кексик. Подыши. На корне языка сворачивается знакомое неприятное чувство. Я делаю глубокий вдох — и меня рвёт желчью. А потом я теряю сознание.

* * *

Он, как всегда, приносит с собой запах карболки и хлорки. Только по одному этому признаку, даже не открывая глаза, я могу догадаться, что пришел именно он, а не санитарка. У него длинное нерусское имя и куча дешевых леденцов в нагрудном кармане халата, которыми он постоянно поощряет любимчиков, и поэтому я зову его доктор Вилли Вонка. — Как спалось, Анастасия? Он спрашивает это каждый день, и иногда мне начинает казаться, что в следственном изоляторе мне было уютнее. Там меня, по крайней мере, звали Крольчихой. — Нормально, — бурчу. Доктор Вилли Вонка мерит шагами мою одноместную палату. Да, я довольно неплохо устроилась здесь. Не так, как остальные заключенные. То есть, хочу сказать, пациентки. Я типа местная звезда. Я здесь всего третью неделю, а у меня уже несколько раз брали интервью телевизионщики и один раз меня даже показывали студентам-ординаторам, будто жирафа в зоопарке. Этот доктор Вилли Вонка собрался писать обо мне свою докторскую диссертацию. Поэтому, наверное, будит меня каждое утро лично, как персональный дворецкий. Но плюсы, конечно, тоже имеются: у меня тут есть книжки и даже отдельная раковина — настоящая роскошь по меркам подобных учреждений. — Анастасия, после завтрака я жду вас для беседы. Как поедите, дайте знать медсестре, и она вас проводит ко мне. Окей. Конечно, проводит. Самостоятельно здесь разве что по коридору отделения побродить можно. И то под присмотром двух ФСИНских автоматчиков. Повсюду шлюзы, электронные замки, карточки и всякая другая хренатень. — Ну все! — говорит доктор Вилли Вонка, стоя в дверях. — Вставайте, Настя! — Несколько секунд он барабанит по металлическому дверному косяку ладонями, как заяц, а потом уходит. Я поднимаюсь с койки, одергиваю пижаму, всю в пожелтевших пятнах (сколько людей носили ее до меня?), и подхожу к умывальнику. Из небольшого зеркала над раковиной на меня глядит восемнадцатилетняя страшила — давайте знакомиться! У этой девушки «заячья губа», из-за которой изо рта постоянно подтекают слюни. Левая глазница съехала куда-то к виску, и глаз из-за этого виден даже сбоку. А еще у нее жуткие мешки под этими самыми глазами — ну, это уже не мама с папой постарались. Это от таблеток. Я плещу в лицо холодной водой, потом чищу зубы. Обычно на это у меня уходит минут двадцать, но сегодня я справляюсь за десять. Ортодонты меня просто ненавидят. Закончив с туалетом, я подхожу к тумбочке и беру подмышку книгу. «Дом Кёко», автор Юкио Мисима. Критики дружно сходятся во мнении, что все четверо персонажей этого романа, это альтер-эго самого автора. Пожалуй, в другой жизни я бы тоже могла стать литературным критиком. Я выхожу из палаты и иду в столовую. Весь бомонд богадельни уже в сборе, сидит аккуратными однотонными серыми рядками на скамейках. Знакомьтесь — это Мария. Она убила своего мужа. Расчленила его тело кухонным ножом, словно индейку, а потом вынесла в мусорных мешках на помойку. Дело было в Санкт-Петербурге. А это Алина, она, как и я, москвичка. Она прошлась горячим утюгом по спине своего трехмесячного ребенка, потому что он слишком много кричал. Не помогло. А вот общая любимица — Злата. Сидит вместе со всеми за столом и ест завтрак. А по ту сторону желтых стен, она варила суп из человеческих стоп. Сажусь на скамейку с краю. На завтрак сегодня — вы уже догадались — овсянка, да! Такая же серо-белая с желтыми разводами сливочного масла, что и моя пижама. Когда у тебя рассечена от рождения верхняя губа и нёбо, есть приходится, запрокидывая голову. И лучше — только кашу. Я набираю полную алюминиевую ложку серых студенистых соплей и отправляю в рот. Если закрыть глаза, то могу вообразить, что ем треску со шпинатом. На сладкое — вы уже догадались — компот из сухофруктов. Почти такой же сладкий, как энергетики, которые я раньше очень любила. — Злата, — говорю я, зачерпывая ложкой еле теплую кашу, — передай мне, пожалуйста, хлеб. Извольте! Откусываю прямо из середины отсыревший мякиш, потому что корки мне жевать довольно трудно, и думаю о том, как ловко они здесь всё устроили. Личные дела здесь называются медицинскими картами. В моей написали «дисморфофобия», а еще — «психопатия». Я это знаю, потому что доктор Вилли Вонка сам сказал. А еще — «диссоциативное расстройство». Читали когда-нибудь «Множественные умы Билли Миллигана»? Вот. Я такая же крутая. Еще там написано про высокий IQ и склонность к математическому мышлению. А еще — что это довольно паршиво иметь подобные высокофункциональные мозги на фоне стресса. От этого, мол, случается всякая хрень. Вроде непреднамеренного убийства. Доев, я встаю из-за стола и иду на пост, доложиться медсестре. Она, увидев меня, кривит губы. Они все так делают. Я знаю, что она это не нарочно. Что это непроизвольная физиологическая реакция. Мне это объясняли еще в детском саду для детей с особенностями в развитии. Она поднимается со стула и ведет меня через многочисленные кордоны в кабинет к Вилли. Ха! И тут тоже дежурит автоматчик. Я благодарю медсестру за компанию и захожу в кабинет. Доктор сидит за столом на крутящемся офисном стуле. Из кармана у него вот-вот упадет «барбариска». Он приглашает меня присесть на кушетку. Это не такой классный бежевый диванчик из замши, как показывают в американских фильмах, когда герой приходит к мозгоправу. Это школьная лавочка, накрытая клеенкой. — Если хочешь, можешь прилечь, Настя, — говорит Вилли Вонка. Я отвечаю, что лучше посижу на стуле. Доктор не спорит. Он задает те же самые вопросы, что задавал уже много раз. Я даю на них те же самые ответы. На самом деле, я жду, когда мать сможет организовать мне встречу с адвокатом, потому что я пока не уверена, как всё это вообще работает. Быть может, если я слишком правдоподобно буду изображать выздоровление, меня выпишут и отправят в колонию. Перспективка так себе, сами понимаете. Доктор всё спрашивает и спрашивает про Банни. Просит меня подробно описать ее внешность, конспектирует несуществующие диалоги, которые, как выясняется, я разыгрываю в голове сама с собой. Просит меня вспоминать поминутно о событиях первого семестра в универе. Он очень боится упустить джекпот. Боится, что я выздоровлю раньше времени, потому что Банни исчезнет. — Скажите, Настя, Банни ведь никуда не делась? — спрашивает он в тысячный раз. Господи, да куда же она могла деться! Я поворачиваю голову на кушетку, смотрю на нее, весело мотающую ногами, и говорю: — Банни, доктор очень хочет с тобой познакомиться. Помаши доктору ручкой. И Банни машет ему своей миниатюрной ручкой и улыбается своими ровными белыми зубками. Потому что Банни такая зайка.