Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Тяжёлый воздух родильного покоя в лечебнице пахнет антисептиком и потом. Аль-Хайтам, прижавшись спиной к холодной кафельной стене, смотрел, как Нилу корчится на койке. Её обычно безупречные рыжие волосы слиплись на висках, а ногти впились в поручень так, что побелели костяшки. — А-а-ань! — её крик был хриплым, животным, нечеловеческим. Тело выгибалось дугой, простыня под ней промокла насквозь — воды отошли пару часов назад, а теперь смешивались с кровью и какой-то слизью. — Не могу... Аль-Хайтам, не могу! Он шагнул к ней, но акушерка — женщина с руками, исчерченными синими венами, — резко отодвинула его локтем: — Не мешайте, господин! Дышите, Нилу, глубже! Сейчас потуги! Нилу захлёбывалась воздухом, её лаза были остекленевшими от боли. Аль-Хайтам видел, как её живот — тот самый, где ещё вчера шевелилась их дочь — судорожно сжимался в твёрдый комок, кожа растягиваясь до синевы. Физиологически процесс родов включает три этапа: раскрытие, изгнание плода... — мысль, заученная по медицинским фолиантам, рассыпалась, как песок. Он видел только разорванную плоть, слышал хлюпающие звуки, чувствовал медный запах крови. Его пальцы, привыкшие листать страницы, беспомощно сжались в кулаки. — Толкай! Сильнее! — командовала акушерка, нажимая ладонью Нилу на низ живота. Та закричала снова — нечеловечески, гортанно. — Я здесь, — Аль-Хайтам схватил её руку. Её ладонь была липкой, холодной. Иррационально. Контроль потерян. Переменные не поддаются вычислению. — Дыши. Как учили. Вдох... — Как... как учили?! — Нилу выплюнула слова сквозь стиснутые зубы, её лицо исказила гримаса, в которой не было ничего от "Богини Цветов". — Это... ад! Ты... ты видишь?! Он видел. Видел, как между её ног, в кровавом месиве, показалась крошечная макушка, покрытая чёрными слипшимися волосами. Видел, как акушерка сунула туда пальцы, расширяя что-то липкое и багровое. — Голова! Идёт! Ещё! Раз! — Акушерка тянула что-то. Нилу взвыла, её тело разорвал новый спазм. Аль-Хайтам почувствовал, как кости её пальцев хрустнули в его захвате. Он не ослабил хватку. Его собственная рука дрожала. Статистика материнской смертности при родах в Сумеру... Нет. Не сейчас. Он прижал лоб к её мокрому виску, заставляя себя смотреть туда, вниз, где из тела его жены, его танцовщицы, его Нилу, вылезало что-то багровое и покрытое белой смазкой. — Выходи... выходи, чертовка... — прошипела акушерка, и вдруг — Хлюп! Маленькое, скользкое, синеватое тело вывалилось на простыни. На миг — тишина. Потом громкий, тонкий вопль разорвал воздух. — Девочка! — объявила акушерка, переворачивая младенца. Пуповина, толстая и синяя, пульсировала, связывая её с Нилу. Аль-Хайтам смотрел на кровь на белых простынях, на послед, тёмно-красный и дёргающийся, который акушерка вытягивала следом. Смотрел на Нилу — она откинулась, беззвучно плача, её тело было разбитой лодкой после шторма. Грязь. Боль. Жизнь. — Вот... — Его голос сорвался. Он поднёс крошечное тельце — липкое, в крови и белой первородной смазке — к её груди. — Наша... переменная. Нилу прижала ребёнка к себе дрожащими руками. Её слезы капали на макушку младенца, смывая слизь. — Она... пахнет... битвой, — прошептала Нилу, слабо улыбаясь сквозь боль. Аль-Хайтам прикоснулся к крошечной ручке. Пальчики сжались вокруг его пальца с невероятной силой. В его глазах — всегда ясных, холодных, аналитических — стояла вода. Он наклонился и поцеловал Нилу в висок, в солёную кожу, в боль, в грязь, в эту нелепую, пошлую, прекрасную победу. — Да, — хрипло согласился он. — Но это наша битва. И мы её выиграли. За окном Сумеру встречал рассвет. В палате же пахло железом, жизнью и началом всего. Аль-Хайтам вытер платком слёзы с её щёк, не стыдясь своих собственных. Логика отступила. Осталось только это хлюпающее, кричащее, пахнущее чудо на её груди — их самый неожиданный и важный проект.