Цзинь Лин и его 8 дядюшек, просвящающих его тонкостям полового воспитания

Цзян Чэн

В день, когда Цзинь Лину исполняется тринадцать лет, его дядя пытается его убить. И если Цзинь Лин и ожидал, что кто-то из членов семьи попытается его убить, он бы скорее поставил на Цзинь Чана, того самого хулигана, или, если не на него, то возможно, какой-нибудь другой Цзинь. Он не ожидал, что это произойдет, когда он будет гостить у своего цзюцзю на Пристани Лотоса. И уж точно он не ожидал, что его смерть будет связана с расческой. — Когда ты даришь девушке расческу, — говорит Цзян Чэн, стиснув зубы, словно кто-то заставляет его говорить, — ты говоришь ей, что хотел бы провести с ней всю жизнь, даже когда ее волосы станут белыми. Ты обещаешь заботиться о ней всю жизнь. В том числе и в постели. Ты понял? Он резко смотрит на Цзинь Лина, который хмурится в ответ. — А что тут непонятного? Расческа — это серьезный подарок для ухаживания, — парирует он, пытаясь подавить румянец, проступающий на щеках. — Я знаю это, цзюцзю. — Но знаешь ли ты, что делать в постели? — спрашивает Цзян Чэн, и Цзинь Лин теряет всякую надежду скрыть свой румянец. — Цзюцзю! — он взвизгивает, а его щеки мгновенно вспыхивают красным. — Я знаю достаточно! — Расскажи мне. — Нет! — он не собирается рассказывать такие вещи своему дяде! Особенно когда тот сам знает не так уж много. — Ты входишь в возраст, когда твое тело меняется и ты начинаешь хотеть чего-то. Ты не можешь делать ничего из этого до брака… — Тогда ты можешь рассказать мне об этом! — отчаянно перебивает Цзинь Лин, вскакивая на ноги. — Сейчас мне ничего не нужно знать! Если дядя продолжит говорить, он умрет. Он умрет, даже не успев ни с кем поцеловаться, не говоря уже о свадьбе! — Ты, сопляк, не перебивай меня! — Цзян Чэн хмурится, смотря на Цзинь Лина, его лицо было зеркальным отражением лица племянника. — Что ты будешь делать, если кто-то начнет что-то делать, а ты даже не поймешь, что он делает? — … — это, нехотя признал Цзинь Лин, хорошая мысль. Если он не знает, что происходит после свадьбы, как он может понять, что кто-то пытается это начать? Он должен был узнать об этом от других мальчиков, своих сверстников, но они не хотят быть его друзьями, а он слишком горд, чтобы спрашивать. — Ладно, — надменно произносит он, задирая нос кверху в своей самой властной манере. — Как я должен остановить людей от этих действий? Теперь настала очередь Цзян Чэна, и его лицо стало ярко-красным. Нехотя он махнул рукой в сторону Цзинь Лина, и от цзыдяня посыпались маленькие фиолетовые искры, похоже, он решил, что его жест покрывает все, что не покрывают слова. Цзинь Лин вскидывает бровь, глядя на Цзян Чэна. Он втянул Цзинь Лина в свой разговор, а теперь, когда Цзинь Лин хочет что-то узнать, не собирается отвечать? — …не позволяй никому прикасаться к себе между коленями и плечами, — наконец произносит Цзян Чэн, задыхаясь. — А если попытаются, скажи, что твой дядя — Саньду Шэншоу. А потом немедленно сообщи мне. — А если это слуга, который помогает мне одеться? — продолжает Цзинь Лин. Цзян Чэн снова хмыкает: — Очевидно, что это нормально. — Это не очевидно! А если это лекарь или врач? — Тоже нормально! Ты просто создаешь проблемы, сопляк? — Нет! — Цзинь Лин хмурится, чтобы скрыть бурлящее внутри него озорство. Сохраняя резкость в голосе, он продолжает: — Ты сказал «любой». Включает ли это портных, которые берут с меня мерки? — Я имел в виду любого, у кого нет веской причины прикасаться к тебе! Портные — это нормально. — Значит, тренеры, корректирующие мою осанку, тоже в порядке? — Да! — А сиделки, моющие меня в бане? — Да! — А мои кузены, которые со мной дерутся? — Да…нет! Почему они с тобой дерутся? — Цзян Чэн помрачнел, и недовольство переросло в нечто более реальное. Цзинь Лин помолчал немного, а потом сказал, закатив глаза: — Потому что мой цзюцзю считает меня таким ребенком, что должен рассказывать мне о таких вещах. — Неблагодарное отродье, я сломаю тебе обе ноги. Твоим двоюродным братьям повезет, если кто-то будет настолько заботлив, чтобы рассказывать им о таких вещах! — Цзян Чэн угрожает, но никто из них не упоминает, что об этом должен проходить разговор между отцом с сыном, а не дяди с племянником.

***

— Меня беспокоит Цзинь Лин, — говорит Цзинь Гуанъяо, опустив ресницы, чтобы придать себе скромный вид, и поджав губы, словно запечатывая за ними слова похуже. — Он близок к тому возрасту, когда юные девы становятся интересными. И без его отца я не знаю, кто должен обучать его таким вещам. Уж точно не он. Легкое сжатие его рук вокруг чашки с чаем, усиливающийся румянец на щеках — все это говорит о том, чего никто из них не скажет: он сын шлюхи и, как таковой, не может быть связан даже смутно с плотскими отношениями. Это должен сделать кто-то другой. Лань Сичэнь, всегда такой надежный, отвечает первым: — В секте Лань есть достаточно подробные учения, касающиеся брака и его правилах. Если тебе потребуется помощь, мы с радостью одолжим один из учебных текстов секте Цзинь для обучения вашего племянника. — Ха, — фыркнул Не Минцзюэ, небрежно поставив чашку на стол. — Мы видели вашу Стену Дисциплины. Сухая штука. Молодому человеку нужен более прямой подход. Я поговорю с ним. Я уже говорил об этом с Хуайсаном, и он прекрасно себя показал. Упоминание его брата делает невозможным отказ без обиды; Цзинь Гуанъяо улыбается, достаточно, чтобы ямочки проявились, и изящно склоняет голову. — Спасибо, да-гэ, эр-гэ. С вашим руководством юный Цзинь Лин, несомненно, просветлеет.

Не Минцзюэ

— Цзинь Лин, — практически кричит Не Минцзюэ, — я хочу поговорить с тобой. Цзинь Лин застыл, в панике пытаясь встать во весь рост, как показывал ему Цзян Чэн. Что могло понадобиться главе секты Не? Это Цзинь Гуанъяо лидер секты, а не он! Цзинь Лин даже не общался с учениками Не, которые пришли в башню Карпа, так что он не мог случайно кого-то обидеть. — Со мной? — спрашивает он, как будто в коридоре есть еще кто-то с именем Цзинь Лин. Откуда-то сзади раздается придушенное хихиканье, и у него горят уши, хотя он удвоил усилия, чтобы стоять прямо и внушительно. — Да, с тобой, — голос Не Минцзюэ раздражен? Цзинь Лин не может сказать! Цзюцзю часто злится на других людей, но Цзинь Лин легко его понимает. А вот Не Минцзюэ — это совсем другое дело, такое же разное, как океанские волны и речные течения. — Пойдем со мной, — приказывает Не Минцзюэ. По крайней мере, Цзинь Лину знакомо, как подчиняться приказам взрослых ворчливых мужчин, которые получили свою власть слишком рано. Он изо всех сил старается идти в ногу с Не Минцзюэ, но при этом не выглядя бегущим, удлиняя шаг, чтобы идти рядом, а не следовать по пятам, как ребенок, которого наказывают. Фея радостно бежит за ними, виляя хвостом. Не Минцзюэ отводит его в отведенные для него гостевые апартаменты и закрывает за ним дверь. Цзинь Лин обводит глазами комнату: никого нет, кроме Не Хуайсана, которого он приветствует торопливым, но почтительным поклоном. Не Хуайсан отвечает на его поклон поклоном и раскрывает веер, чтобы скрыть нижнюю половину лица; темные глаза весело пляшут, когда он смотрит между Не Минцзюэ и Цзинь Лином. Итак. Что бы здесь ни происходило, Не Хуайсан знает об этом и считает, что это будет смешно. Это не так обнадеживает, как хотелось бы Цзинь Лину. Ну и ладно. Ладно, он справится, может быть, ему стоит попробовать подражать своему младшему дяде, а не цзюцзю, они же в башне Карпа… — Глава секты Не, — начал Цзинь Лин, — если условия проживания не соответствуют вашему вкусу… Не Минцзюэ прервал его вопросом: — Что ты знаешь о женщинах? — Что?! — Цзинь Лин на мгновение растерялся, глаза его расширились, как полная луна. Конечно, до него доходили слухи о развлечениях, которые посылали из башни Золотого Карпа к высокопоставленным гостям и лидерам сект, о том, что проститутки из Ланьлина знали, что нужно освобождать свои расписания, когда секта Цзинь устраивает банкет, но, конечно, Не Минцзюэ спрашивал не об этом! Разве он не должен был спросить своего названного брата, если хотел… Нет, он не мог, младший дядя Цзинь Лина был сыном шлюхи, возможно, это означало, что Не Минцзюэ стеснялся спрашивать его, но все же, спросить Цзинь Лина? Цзинь Лина?! Он даже не знает, где находятся бордели, не говоря уже о том, как нанять кого-то оттуда, чтобы они пришли в башню Карпа! — Я ничего не знаю! — сказал он чуть более громко, чем того требуют приличия. Он не знает, стоит ли ему кланяться в знак извинения или нет. Его обучение этикету этого не предусматривало! — Я… — Как я и предполагал. Твой дядя выразил озабоченность, и я, как его названный брат, а значит, и твой дядя, согласился поговорить с тобой, — хрипловато произносит Не Минцзюэ. — Итак. Прежде всего, женщинам нравится, когда их целуют и ласкают перед тем, как трахнуть. Мысли Цзинь Лина резко обрываются. — Что? — Женщины, — повторяет Не Минцзюэ с нетерпением преподавателя, который не понимает, почему Цзинь Лин не понял с первого раза, — наслаждаются поцелуями и прикосновениями, и только после всех этих ласк тебе следует вводить свой ствол ян в их небесный дворец. Цзинь Лин умрет. Он умрет прямо здесь, в гостевых покоях. Его душа вылетит из тела от стыда за то, что глава секты клана Не говорит ему такие вещи. Приняв молчание Цзинь Лина за понимание, Не Минцзюэ продолжает: — Если она будет недостаточно мокрой, ей будет больно. Убедись, что она мокрая. Используй и язык, и пальцы. Использовать язык, чтобы проверить, мокрый ли человек, немного непродуктивно — ведь языки сами по себе мокрые, как они могут определить влажность другого предмета? — но Цзинь Лин не собирается перебивать Не Минцзюэ. Даже ради должности главного культиватора, всего золота в Ланьлине и обещания бессмертия Цзинь Лин ничего не скажет. — У тебя есть вопросы? — спрашивает Не Минцзюэ, и Цзинь Лин уверен, что кожа на его лице сейчас сгорит. Герой Аннигиляции Солнца, самый молодой лидер секты Чифэн-цзюнь спрашивает, есть ли у него вопросы об этом! Он тупо качает головой, затем изображает небрежный поклон (дядя был бы очень разочарован) в сторону Не Минцзюэ. — Этот человек очень благодарен за наставления лидера секты Не и будет размышлять над ними! О нет, теперь он действительно говорит как его младший дядя. Нет, хуже того, он говорит так, будто сказал лидеру секты Не, что собирается уйти и подумать о… Цзинь Лин даже не слышит, что Не Минцзюэ говорит в ответ. Он принимает это за отказ и разворачивается, чтобы выйти из комнаты, после чего Не Хуайсан разражается смехом.

Лань Сичэнь

— Ах, Цзинь Лин, — голос Лань Сичэня, как всегда, спокоен, как алоэ вера на обожженной солнцем коже, и Цзинь Лин чувствует, как напряжение уходит из его плеч. Он жалко сгорбился над маленьким бассейном во дворе частного домика, одной рукой водя ею по воде, а другой поглаживая Фею. Он не знает, почему Не Минцзюэ решил поговорить с ним о таких личных делах, но знает, что выставил себя дураком. Ему не следовало так убегать. Он должен был поблагодарить его и вести себя как подобает молодому господину, а не как испуганному мальчишке. Присутствие Лань Сичэня отвлекает от мыслей, роящихся в его голове, поэтому Цзинь Лин поднимается на ноги и радостно кланяется. — Цзэу-цзюнь! Ты ищешь шушу? — Не в этот раз, — с поклоном отвечает Лань Сичэнь. Он садится на землю, расправляет рукава, распуская шелк, и протягивает Цзинь Лину синюю книгу. — Собственно говоря, я здесь по поручению твоего шушу, выступая в роли его названного брата и, следовательно, твоего дяди. Он упомянул, что ты уже в том возрасте, чтобы интересоваться девушками, поэтому я предлагаю тебе этот текст из библиотеки секты Лань. В нем изложены важнейшие постулаты брака и любви. В Облачных Глубинах его выдают в качестве учебного пособия, сопровождая лекциями, но, боюсь, эти лекции предназначены только для членов секты Лань. Я надеюсь, что этот текст сам по себе даст тебе некоторые рекомендации. Цзинь Лин берет книгу онемевшими пальцами. Мысленно он подсчитывает, сколько у него дядей, сколько дядей по браку, сколько из них имеют названных братьев, а сколько из этих названных братьев имеют других названных братьев, и сколько у тех… Вполне вероятно, заключает Цзинь Лин, что он будет получать версии этой беседы в течение следующих двадцати лет. — Спасибо, Цзэу-цзюнь, — умудряется вымолвить он. Его голос далекий и неловкий даже для его собственных ушей. — Я ознакомлюсь с этими учениями и верну их тебе, когда закончу. Готово. Что это значит? Должен ли он сделать копию? Он должен выучить это наизусть? Это была весенняя книга?! — Если у тебя возникнут вопросы, — говорит Лань Сичэнь легко, как весенний ветерок, так невинно, словно они просто обсуждают советы по правильному владению мечом, — пожалуйста, не стесняйся спрашивать. — Не буду, — лучше я отрежу себе язык. Два героя кампании Аннигиляции Солнца пытаются поговорить со мной об этом! Он не знает, как закончить разговор, но хочет, чтобы он закончился, поэтому снова кланяется, все еще неуклюже сжимая в руках книгу. — Спасибо. — Долг старших — обучать молодых, — милостиво отвечает Лань Сичэнь с поклоном. Цзинь Лин игнорирует внезапное желание швырнуть книгу в его идеальное лицо.

Цзинь Гуанъяо

Тень падает на открытые страницы книги, и Цзинь Лин захлопывает ее, готовый накричать на того, кто осмелился заглянуть ему через плечо… о. Это его младший дядя. — Это ты виноват! — обвиняет он, размахивая книгой. — Чифэн-цзюнь велел мне мочить женщин, Не Хуайсан смеялся надо мной, а Цзэу-цзюнь дал мне эту книгу, в которой одни наставления о супружеской гармонии! Что ты им сказал?! Дядя улыбнулся и его глаза слегка сморщились в уголках. — Мои извинения, Цзинь Лин. Я подумал, что, поскольку у них самих есть младшие братья, они могли бы лучше подойти для такой беседы, — говорит Цзинь Гуанъяо, и в его тоне так ясно слышится сожаление, что Цзинь Лин сразу же пронзает волна вины за то, что он накричал на него. Дядя желал ему только добра. Не сказать, чтобы их речи были хуже, чем речи цзюцзю, во всяком случае, речь Не Минцзюэ была информативной. Он безжалостно подавил в себе эту мысль и посмотрел на Цзинь Гуанъяо. — Это у тебя жена и ребенок! Разве не ты должен говорить мне такие вещи? — спрашивает он, переходя к сути дела. Из четырех дядей его младший дядя — единственный, у кого есть интимные отношения! Цзинь Гуанъяо опускает веки и слегка опускает уголки рта: — Ах, я не думал, что это будет правильно… — Цзинь Лин снова ощущает чувство вины. — Ты мог бы хотя бы предупредить меня, — ворчит Цзинь Лин, теперь уже скорее по привычке, чем от досады. — Я сначала подумал, что Чифэн-цзюнь просит меня найти для него компанию. Улыбка Цзинь Гуанъяо становится жесткой, только слегка, и он кладет одну маленькую руку на плечо Цзинь Лина. — Никогда не делай этого, — советует он, голос мягкий, но тяжелый от намерения. — Женщина, которая берет мужчину в постель, чтобы не умереть с голоду, ничем не отличается от женщины, которая ложится с мужчиной, потому что к ее горлу приставлен нож. Цзинь Лин никогда раньше не слышал таких слов, но через секунду ему кажется, что он их понимает. Голод может убить человека так же верно, как и острое лезвие ножа. (Его дядя — сын шлюхи. Значит ли это, что, когда его мать легла под бывшего главного культиватора, ее заставили?) Покорившись, он кивает. Цзинь Гуанъяо еще немного изучает его лицо, глаза непонимающе смотрят на него, улыбка на миг пропадает, затем нежно обнимает Цзинь Лина. — Тебе ведь не нужны такие предупреждения, правда? — Цзинь Лин кивает, немного неуверенно, впитывая ласку, как растение, пострадавшее от засухи, впитывает дождь. — Дождись своей свадьбы, — говорит Цзинь Гуанъяо и крепче сжимает Цзинь Линь. — Будет лучше, если ты будешь учиться вместе с супругой.

Мо Сюаньюй

Он застает Мо Сюаньюя, выскользнувшего из его комнаты; Фея лает и бежит к нему, прижимаясь передними лапами к его груди и осыпая его лицо поцелуями. — Что ты делал в моей комнате? — требует Цзинь Лин, не обращая внимания на то, что Мо Сюаньюй пошатывается и садится, чтобы обнять Фею за шею. Мо Сюаньюй никогда не отличался крепким телосложением, но в последнее время он выглядит еще более худым, чем обычно, — тонкий, как стебель лотоса, с кругами теней под глазами. Если от объятий Феи ему станет легче, он может обнять Фею. В отличие от многих других, в ком течет кровь Цзинь, Мо Сюаньюй никогда не был так добр к Цзинь Лину. — Оставил тебе немного литературы? — Мо Сюаньюй произносит это как вопрос, его плечи сворачиваются, а тон становится овечьим. — Что? Какую литературу? — с каких это пор Мо Сюаньюй стал интересоваться, что читает Цзинь Лин? — Твой дядя упомянул, что попросил своих названных братьев поговорить с тобой, — взгляд Мо Сюаньюя нервно метнулся вверх, затем снова в сторону. — О том, что происходит на брачном ложе. Я подумал, что, возможно, ты захочешь узнать, что происходит между мужчинами… Цзинь Лин на мгновение замолчал, а затем бросился вперед и схватил Фею за ошейник, оттаскивая ее от Мо Сюаньюя. — Что бы ты ни оставил в моей комнате, мне это не нужно! Забирай! — его голос повышается, и он топает ногой, как тогда, когда ему было пять лет и он злился, что не может больше оставаться в Пристани Лотоса на полный день. — Я не обрезанный рукав! — Некоторым людям нравится и то, и другое… — начинает говорить Мо Сюаньюй, быстро поднимаясь на ноги и отступая от Цзинь Лина. — Забирай и убирайся! Хватит с меня того, что все пытаются меня учить! — рев Цзинь Лина срывается на пик, ему не хватает глубины и свирепости Цзян Чэна, но этого достаточно, чтобы убедить Мо Сюаньюя прекратить спорить и забрать свою «литературу». Цзинь Лину и так нелегко. Ему не нужно добавлять к списку проблем еще и то, что люди считают его обрезанным рукавом.

Лань Чжань

— Пожалуйста, поблагодарите Цзэу-цзюня еще раз, — торопливо говорит Цзинь Лин и сует книгу в руки Лань Ванцзи. Общение с Хангуан-цзюнем пугает и в лучшие времена, а лучшие времена точно не связаны с брачными трактатами секты Лань. — Брат захочет узнать, была ли книга полезной, — заявление было настолько нейтральным, что Цзинь Лин не сразу понял, что это вопрос. — Ах… да, да, она была очень полезной! — он не лепечет. Хангуан-цзюнь его не ошеломил. То, что еще один герой Аннигиляции Солнца (косвенно) интересуется его личными делами, не означает, что Цзинь Лин начинает жалеть о том, что родился в менее известной секте. — Брат хотел, чтобы я тоже дал тебе совет, — пауза, пока Хангуан-цзюнь, очевидно, копается в глубинах своей души. Вопреки здравому смыслу Цзинь Лин приходит в восторг. Все говорят о Хангуан-цзюне, будто он сделан из нефрита, абсолютно свободен от человеческих желаний и похоти. Что он может знать о брачном ложе? — Не надо, — наконец решительно говорит Хангуан-цзюнь, — целовать людей, когда у них завязаны глаза. Цзинь Лин уставился на него. И это все? Это и есть его полезный совет? Вот чему, по мнению великого Хангуан-цзюня, должны учиться подрастающие мальчики? Не целовать людей с завязанными глазами? Зачем Цзинь Лину вообще намеренно сталкиваться с людьми с завязанными глазами?! Внезапно осознав, что смотрел на него неподобающе долго, Цзинь Лин резко обернулся и отвесил Хангуан-цзюню глубокий поклон. — Благодарю. Я запомню твои слова. Цзинь Лин ни за что не забудет этого! Хангуан-цзюнь кивнул, поклонился и ушел.

Не Хуайсан

Это была худшая неделя в жизни Цзинь Лина, но, по крайней мере, она почти закончилась. Каждый божий день какой-нибудь дядя пытался рассказать ему о том, что, как он уверен, оставит у него шрамы на всю жизнь (за исключением Лань Ванцзи, который только собьет его с толку), но ближайшие дяди закончились, если только кто-нибудь не найдет труп Илин Лаоцзу и не использует его в качестве марионетки. …вообще-то, дядя-марионетка (убивший его родителей!), рассказывающий ему о супружеской близости, — это как раз тот уровень ужаса, в который превратилась его жизнь. Цзинь Лин не должен об этом думать — вдруг это произойдет по его вине. Отбросив эту ужасную мысль, он зарывается лицом в мех Феи, обхватывая ее руками. Позади него кто-то негромко хихикает, но Цзинь Лин не двигается с места. Может быть, если он не обратит на них внимания, они уйдут, потому что он знает этот смешок, знает этот голос и не собирается разговаривать с тем, кто в последний раз видел его убегающим от слишком откровенного разговора с Не Минцзюэ. — Я прошу прощения за своего да-гэ, — произносит Не Хуайсан, смех все еще слышен между слогами, чистый и бесхитростный. — Он хотел как лучше, но иногда бывает немного грубоват. С того времени, как он об этом говорил со мной не перетерпело больших улучшений. Цзинь Лин ворчит, уткнувшись лицом в мех Феи. Это может быть подтверждение, может быть отказ от извинений Не Хуайсана, может быть вопрос о том, чем именно разговор Не Минцзюэ мог быть хуже — Не Хуайсан может воспринимать это как угодно, Цзинь Лин не собирается поднимать лицо настолько, чтобы сказать что-то еще. Он знает, что должно быть, покраснел, как киноварь. — Чтобы загладить вину за своего да-гэ, я собрал из своей коллекции несколько самых точных весенних книг. Я оставлю их здесь для твоего ознакомления… не нужно отсылать их обратно, пожалуйста, делай с ними что душа пожелает. Читай их или брось в огонь — выбор за тобой. Однако помни, что не все весенние книги являются надежными источниками. Одни книги могут помочь тебе, а другие — нет. Если захочешь еще, можешь отправить мне весточку в Цинхэ. На этот раз Цзинь Лин промолчал, задохнувшись от возмущения. Младший брат названного дяди дарит ему весенние книги?! Неужели ему нужно бояться, что весь Ланьлин присоединится к этому заговору? Из этой ситуации есть только один выход. Ему придется дать обет безбрачия. Нежная рука касается его плеча; Цзинь Лин угрюмо пожимает плечами и отстраняется. — Знаешь, когда я учился в Облачных Глубинах, у меня был небольшой рынок весенних книг, — голос Не Хуайсана звучит так близко, что он, должно быть, все еще стоит рядом с Цзинь Лин, хотя уже и не касается его. — Даже твои отец и мать брали книги из моей библиотеки. Желание узнать больше о своих родителях вступает в борьбу с желанием никогда и ничего не узнавать об их интимных предпочтениях; Цзинь Лин отрывает свое пылающее красным пламенем лицо от меха Феи и смотрит в защищенное веером лицо Не Хуайсана. — Ты можешь рассказать мне о них? — он спрашивает и быстро уточняет: — Не о весенних книгах. О моих родителях… какими они были. — Конечно, — соглашается Не Хуайсан и садится на землю. Фея подбегает к нему, он обнимает ее за шею и начинает говорить. На этот раз Цзинь Лин слушает.

Вэй Усянь

— Не могу поверить, что у тебя свадьба! — Вэй Усянь насмешливо фыркает, обнимая Цзинь Лина в одном из своих чрезмерно восторженных объятий, которые, как признается Цзинь Линь, ему втайне нравятся. — Мой маленький племянник совсем взрослый! Он внезапно отстраняется, глаза сужаются, а выражение лица становится серьезным. — Кто-нибудь говорил тебе, чего ожидать на брачном ложе? — ДА! — кричит Цзинь Лин, и воспоминания о худшей неделе в его жизни внезапно врезаются в его голову. — Все говорили! Не смей начинать, я… я переломаю тебе ноги и закопаю в болоте! — Твои угрозы стали лучше! — Вэй Усянь улыбается ему, неудержимо и ласково, и снова сжимает его. — Все? — Чифэн-цзюнь, глава секты Не. — В этом есть смысл, но Чифэн-цзюнь? — Цзэу-цзюнь, Хангуан-цзюнь… — Подожди, мой Лань Чжань… — Мо Сюаньюй… — Правда?! — Цзюцзю… — Ха! Что он мог тебе сказать? Цзинь Лин предпочел остановиться на этом, вместо того чтобы добавить Цзинь Гуанъяо в список. Он занимает место между остальными; единственная причина, по которой Не и Лань ввязались в это дело, — их названный брат. Он хмурится, смотря на Вэй Усяня и отталкивает его: — Цзюцзю дал мне много хороших советов! — Что ж! Тогда я, как твой дацзю, тоже должен дать тебе хороший совет. Я не могу позволить своему шиди превзойти меня, — глаза Вэй Усяня сверкнули, и Цзинь Лин с ужасом понял, что он оказался в центре соревнования, которое началось еще до его рождения. От этого никуда не деться, но он все равно пытается: — У меня было семь дядей, которые говорили, что делать! Что ты собираешься сказать мне такого, чего не говорили они?! Вэй Усянь потирает руки и широко улыбается: — Ты слышал о каждом дне? — ЗАТКНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ, ИЛИ Я ПОЗОВУ ФЕЮ!

После свадьбы

Он выгибается навстречу тонким пальцам, скользящим по его груди, затаив дыхание и мучительно возбуждаясь, и в голове Цзинь Лина проскакивает нежелательная мысль, которая вызывает у него смешок. — Что? Стараясь говорить как можно торжественнее, Цзинь Лин заявляет: — Мой дядя — Саньду Шэншоу. Смущенная пауза, а затем: — Что?!