Всё предначертано судьбой

      Проникающий сквозь приоткрытые окна лунный свет едва освещал комнату серебром. Здесь словно ничего не изменилось, но, вместе с тем, всё стало совершенно другим: пустым и будто потерявшим какой-либо смысл. Дом без хозяина превращался в руины; некогда величественные стены сейчас стали пристанищем пауков и их паутин. Картины, занавешенные белыми полотнами, больше не хотелось рассматривать, ведь никто не расскажет об их происхождении. Поместье Бориса Романова опустело, как и моё сердце.       Могла ли я подумать, что, потеряв воспоминания и часть самой себя, смогу заполнить зияющую дыру мыслями о Борисе? Нет, не думала никогда…       Всё это время, проведённое вдали от него и его поместья, я внушала себе: «ты не виновата, он тебя обманывал, хотел только воспользоваться», и мне почти удалось, только вот возвращение в поместье всё изменило.       Прошмыгнув мимо отряда, сидевшего в большой зале, я поспешно бежала в его комнату. Меня тянуло, будто магнитом; странное чувство сильнее обволакивало, стоило лишь чуть остановиться. Ведомая необъяснимым желанием, я чувствовала себя преступником, вернувшимся на место преступления: бесследно и тихо открыла дверь в спальню и быстро зашла.       Вся комната пропитана его запахом: ненавистным, но всё же родным. Сначала я думала, что ненавижу Бориса. Он связал себя с тёмной стороной, поддался искушению, пошёл у дьявола на поводу. Только вот его глаза… Разве могут быть у монстра глаза ангела? Разве может монстр дарить заботу и тепло? Противоречивые мысли разрывали меня. Но хуже всего то, что я поняла, что влюблена в Бориса, только после его смерти. Как жить, когда воспоминания убивают? Даже крепкий алкоголь самого генерала не смог заглушить мою боль.       Борис подарил мне смысл, заполнил пустоту, а что сделала я? Всадила нож в самое сердце…       В его комнате тихо; только ветка дерева, качаясь от ветра, царапает стекло. Я не успела многого узнать о Борисе от него самого, поэтому сейчас ищу любую возможность узнать его лучше. В деревянном шкафу из массива красного дерева нахожу старый фотоальбом. Могли бы мы листать его вечерами, сидя перед камином, распивая бутылочку красного вина, припасённую для особого случая?       С трепетом и осторожностью открываю первую страницу, и меня убивают его голубые глаза. Он смотрит на меня с фотокарточки, а мне хочется плакать. Вина гложет, она словно дикая гиена, вцепившись своими зубами, рвёт на куски.       Светлые волосы, в которые хочется зарыться пальцами, сжать, притянуть… Розовые губы в лучезарной улыбке; хочется целовать, целовать, целовать…       Опьянённая нахлынувшими чувствами, я забралась в его постель. Накрылась с головой под тяжёлым одеялом, обняла подушку, представляя его.       Он был тем, кто подарил мне надежду, а я — той, кто вонзила нож в сердце. И это не просто красивая метафора, это факт, который убивает меня. Слёзы стекают, оставляя на щеках мокрые дорожки. Они будто кислота — разъедают меня, каждая новая слеза — как приступ агонии. Иногда кажется, что лучше бы я умерла, всё забыла, но мысль о том, что никто не будет помнить Бориса таким, каким его знала я, убивает не меньше.       Хуже всего то, что я не могу никому открыться. Разве они смогут понять эту любовь? Для них Борис Романов — предатель, а его смерть — ничто иное, как ещё один труп отродья. Почему так сложно держать маску безразличия ко всему, когда сердце разрывается на куски? Почему, оставшись одна, я утопаю в слезах? Между нами, кроме того прощального, предсмертного поцелуя, ничего не было… Так почему же я страдаю от невыносимой скорби?       Вглядываюсь в черты его лица и тихо всхлипываю, утирая слёзы подушкой. Листаю альбом, вглядываюсь в фотокарточки. Так хочу оказаться рядом с ним в том мгновении, где он счастлив, но всё, что я могу сделать, — это смотреть на запечатлённый миг счастья на куске фотобумаги.       В абсолютной тишине слышу, как кто-то подходит к двери. Быстро прячу альбом под подушку — жалкая попытка обмануть членов отряда, но как объяснить моё нахождение в спальне врага? Хочется лечь пластом, стать невидимой, лишь бы избежать кучи вопросов.       Дверь со скрипом открывается, а я не дышу. Чувствую, как рядом со мной прогибается старый матрас, и чья-то рука легонько касается меня.       — Тебя потеряли. Я сказала, что ты в нашей комнате. Спишь.       Голос Анны будто бьёт обухом по голове. Она всё знает. Стягиваю одеяло, чтобы посмотреть на неё. В моих глазах удивление и немая мольба смешались в коктейль с послевкусием горечи. Анна отводит взгляд, но рукой едва касаясь, гладит меня.       — Брось, Лэйн. Я всё прекрасно понимаю — не дура. Хоть я и не разделяю твои чувства, но осуждать тебя не собираюсь.       — Спасибо, — шепчу с дрожью в голосе и кладу свою руку на её.       — Побудь сегодня одна, точнее, с ним, — Анна указывает на выпавшую фотографию из альбома, — но завтра тебе надо быть собранной, понимаешь?       И вот мои чувства кто-то принимает и понимает, но легче не становится. Анна сидит рядом и гладит меня по волосам. От этой элементарной, ничего не стоящей заботы становится чуть теплее, и кажется, что я не одна в этом мире. Веки будто свинцовые, глаза сами закрываются, а я не борюсь со сном — я слишком устала.       Прикосновение холодной руки вырывает из сна. Кромешная тьма — грозовое облако скрыло полную луну, а зажечь свечи я не догадалась, да и зачем в ночи свет? Я ещё не самоубийца, ни к чему привлекать внимание к этой комнате, где меня не должно быть.       Пытаюсь понять, мне показалось или кто-то всё же коснулся меня. Вглядываюсь в темноту, но ничего, кроме очертаний мебели, не вижу. Так странно: я одна, но всё же чувствую чей-то пристальный взгляд, будто хищник наблюдает за своей добычей. От этого взгляда не страшно, не хочется сжаться в комок, тело не покрывает волна пугливых мурашек. Ничего.       Сажусь на край постели, свесив ноги над полом. Легкий прохладный ветер освежает разгорячённые ноги; скорее всего, это сквозняк из щели в окне. Хочется думать, что это призрак или дух Бориса явился ко мне, но разве такое возможно? В принципе, да. Когда-то люди думали, что ангелы и демоны — это что-то из сказок, что-то придуманное, а сейчас… бьёмся с ангелом в одной команде против отродий.       — Борис?.. Это ты? — шепчу в темноту.       Откуда-то сбоку раздается скрип половиц, и я понимаю: оно приближается ко мне. И мне бы бояться, кричать и бежать… Но желание увидеть голубые глаза сильнее здравого смысла.       Чувствую руки на своих ключицах, но вокруг никого. Кажется, я окончательно сошла с ума. Мне бы услышать его голос, убедиться, что это он, и пусть весь мир горит в огне — меня волнует только он. Тот, кто вытащил меня из глубин самобичевания…       Мои волосы скользят с одного плеча по спине на другое, будто их кто-то убрал. А на открытую шею опустились призрачные губы, дарящие поцелуй за поцелуем.       — Борис… Скажи, что это ты…       Сама мысль о том, что это может быть Борис, доводит до слёз. Они белой пеленой стоят перед глазами, переполняют их и текут по щекам. Леденящие кожу ладони берут моё лицо и большими пальцами утирают слёзы.       — Я чувствую, но не вижу тебя…       На мгновение в комнату проникает серебряный свет от полной луны, и всё вдруг прекращается. Больше нет ничьего присутствия, нет холодных рук на моем теле. Я быстро бегу к окну и смотрю на чёрное небо. Там высоко грозовое облако чуть приоткрывало луну. В голову приходит неожиданная мысль: а что если Борис может появляться только в кромешной темноте?       Как сумасшедшая задергиваю шторы, пытаюсь полностью зашторить окна.       — Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…       Тёмная туча снова прячет луну, и я чувствую его грудь своей спиной. Он обнимает меня, водит руками от живота вверх до груди. Обжигающее холодом дыхание касается шеи, а после на коже пробегает волна мурашек. Леденящий поцелуй скользит от шеи и почти касается губ, как мой призрак исчезает.       — Нет… Вернись…       Оглядываюсь по сторонам: вдруг лунный свет проник в комнату, но здесь тьма. На уровне ощущений чувствую колебание воздуха в комнате. Мне вспомнилось, как в школе говорили, что у слепых развито чувство слуха; вдруг Борис со мной говорит, а я не слышу его? Закрываю глаза и вслушиваюсь в тишину. Несколько минут ничего не происходит, и только потом едва слышное:       — Вдохни в меня жизнь.       — Как? Как мне это сделать? Борис?..       — Ты согласна?       — Да! Да! Да-а-а-ааа! — даже не задумываясь о последствиях, отвечаю я в пустоту.       И он накрывает мои губы поцелуем, а я поддаюсь его натиску. Воздуха катастрофически не хватает, будто он отнимает его у меня, но я готова на всё, лишь бы он был рядом со мной. Наши языки переплетаются: мой горячий, как пламя, и его ледяной. Казалось бы, лед и огонь убивают друг друга и не могут быть вместе, но не сегодня. У меня подкашиваются ноги, и хочется верить, что это от долгожданного поцелуя с Борисом, но здесь вдруг накрывает усталость, будто я неделю бродила по лесу.       Открываю глаза и вижу его. От счастья хочется плакать, прыгать и кричать, но я осторожно касаюсь его лица ладонями и смотрю в бескрайние воды тихого озера — его глаза. Вожу руками по выступающим скулам — всё как в моих снах, он такой, каким я его запомнила: красивый, милый… родной.       — Прости меня, Лэйн…       — Не ты должен просить прощения.       Утыкаюсь лицом в его грудь — я вижу, чувствую и слышу его. Почти настоящего, почти живого. После поцелуя он стал теплее, будто просто стоял под ледяным душем, а я пытаюсь отогреть его. Прижимаюсь всем телом, хочу ощущать его каждой клеточкой; распробовать его на вкус, всего до последней капли; позволить себе пропитаться его запахом, просто стать единым целым… здесь… сейчас… всегда.       Я безрассудно влюблённая — знаю, что его больше нет, но поддаюсь искушению и снова пробую на вкус его губы. Мне не хочется говорить; я хочу получить то, чего у нас не было, и это желание взаимно.       Не разрывая поцелуй, мы медленно движемся к кровати. Борис аккуратно укладывает меня и внимательно рассматривает, будто я коллекционная картина, которую впервые показали миру на выставке искусств. Он водит пальцем от губы по шее, останавливается на рубашке и резким движением распахивает её, обрывая все пуговицы. Я охаю от неожиданности, но ни капли не пугаюсь такого порыва. Мы голодны и хотим утолить этот голод друг по другу.       Борис припадает губами к груди, зубами сжимает сосок. Дразнит меня; покусывает и тут же зализывает место укуса. Руками ласкает, сжимает и гладит. Его придыхание возвышает к небесам, а сами прикосновения опьяняют. Отзываюсь на каждое движение, подаюсь навстречу его губам. Его руки скользят к кромке нижнего белья, бесстыже отводя его в сторону. Он касается выделяемой влаги и рычит в мою грудь.       Не могу больше ждать и терпеть. Я хочу, жажду и желаю его и только его. Борис опускается ниже, ведет языком по животу. Пытается стянуть с меня белье — помогаю, приподнимая бедра. Не успеваю опомниться, как его язык собирает всю влагу; он водит языком по губам, а я зарываюсь в его волосы, сжимая их от удовольствия.       Мне приходится сдерживаться — нас не должны услышать, тем более увидеть. Эта тайна останется только между нами. С каждым прикосновением я чувствую не просто страсть или похоть, а заботу и желание сделать мне приятно.       Он проникает языком, и я захлёбываюсь в волнах наслаждения. Крепко сжимаю его волосы, отворачиваю голову в подушку и тихо-тихо стону, боясь, что нас кто-то услышит. Борис будто читает меня как открытую книгу, отстраняется и шепчет:       — Тише, Лэйн. У тебя еще будет возможность кричать для меня.       Он продолжает целовать живот, поднимается выше к груди, а я готова выть от нетерпения. Будто по щелчку пальцев Борис встает на колени и я не вижу на нем какой-либо одежды. Как там говорят оптимисты: во всем надо находить плюсы? Теперь ему не надо тратить время на одежду, она исчезает бесследно и пусть для этого стоило умереть.       Инстинктивно раздвигаю бедра шире, позволяя ему делать со мной всё, что ему взбредёт в голову. Борис усмехается, и в его глазах бурлит бушующее море. Его нежное прикосновение скользит по моему лону, он играет со мной, словно дразнит, будто хочет, чтобы я сама заговорила.       — Я хочу тебя, — говорю то, что он и так прекрасно знает и видит.       Эти слова словно выстрел в воздух, дающий разрешение на старт. Он входит медленно, растягивая и наполняя собой каждую клеточку моего существа. Один сорвавшийся стон — и мы замираем. Борис наклоняется, его губы касаются моих с нежностью, как едва ощутимое перо жар-птицы. Мы делим дыхание на двоих, наши тела и души переплетаются невидимыми нитями. Апокалипсис, команда — всё уходит в небытие. Есть только мы — он и я.       Стараюсь запомнить каждый миг, каждое прикосновение, тихий рык, каждый вздох. Я хочу помнить и никогда не забывать о нём.       Его движения становятся всё более смелыми, и он словно впечатывает меня в постель. Жар наполняет меня, растекается по телу и ищет выход; ещё чуть-чуть — и я буду готова взорваться на миллионы частиц, только для того чтобы заново собраться и снова прикоснуться к нему.       Поцелуи Бориса заглушают мои стоны, а мне всё ещё мало. Я глажу его плечи, впиваюсь ногтями в его спину, хочу оставить хоть какой-то след на его теле, если это возможно. Борис замедляется, медленно выходит и снова входит. Ещё несколько толчков — и я расплываюсь в постели, становясь невесомым облаком. В ушах стук моего бешено колотящегося сердца. Хочется целовать его снова и снова.       Но, как научила жизнь, всему приходит конец.       Он укладывается рядом, и я опускаю голову на его грудь. Хочу услышать стук сердца, но там тишина. Он наблюдает за моей реакцией, и его голос, как тёплый ветер, шепчет:       — Прости.       Борис вдруг крепко обнимает меня, дарит горячий поцелуй и говорит:       — Это не твоя вина, Лэйн. У нас изначально не было выбора.       — Я могла…       — Не могла. Всё было предначертано судьбой.       Он растворился в лучах утреннего солнца, а я снова осталась одна. Его исчезновение оказалось неожиданным — я просто рухнула на подушку, словно его здесь и не было. Хотя он обещал, что мы встретимся снова, легче от этого не стало. Вымотанная и слегка довольная, я крепко обняла подушку, пропитанную его запахом. Закрыла глаза на мгновение, как вдруг услышала скрип двери, а затем и половиц.       — Господи, Лэйн, как ты здесь спала? На улице теплее, чем здесь, — произнесла Анна, заставляя меня вздрогнуть.       Лениво открываю глаза и пытаюсь собрать мысли в кучу. Анна смотрит на меня с недоумением, будто замечает что-то необычное.       — Почему ты так смотришь на меня?       — У тебя седая прядь у лица. Вчера её не было, — твердо констатирует она, бросая короткий взгляд на мои волосы.       Седина — как плата за проведённую ночь? Даже если так, я готова повторить это снова и снова, лишь бы видеть Бориса живым.       — Не знаю, как ты это объяснишь, но тебе нужно поторопиться. Общий сбор в столовой через десять минут, — резким тоном сообщает Анна, а потом уходит, оставляя меня одну.       Лишь седина у лица напоминает о том, что всё действительно было правдой. Он приходил, чтобы простить и отпустить меня. Но я не готова сдаваться. Мы будем вместе, на том или этом свете — это уже не так важно.