Секунда до безумия

Какого живется человеку, кой не помнит свою жизнь? Свое прошлое, свой отчий дом да родные края? То давно забыто и, можно даже сказать, намеренно по своей воле, ибо тот человек однажды соизволил шагнуть в пропасть с высокой колокольни, аль моста, или же пустить себе кровь не в медицинских целях. Из давящей тоски, отчаяния, погрузиться в глубь воды, что с каждым миллиметром и секундой будет сдавливать тебя со всех сторон все сильнее и грубее. Отдаваясь самовольно и преждевременно в объятия смерти, не означает ли это отречение человеком всего его прошлого и всего того родного, что обволакивало его спину все прожитые лета? Намеренность забыть, колкое безразличие, последний вздох. Небеса... Они поистине величественны и оттого не менее жестоки. Уж сколько лет этому миру, что собрал в себе все воплощения грехов разных сортов, но небеса никогда не миловали и не ласкали тех, кто по своему желанию укоротил свою жизнь. То было против воли голубых грёз, что несли на себе прерывистый пух, в обманчивой легкости которого можно бы было легко задохнуться. Какими бы душераздирающими не были страдания того человека, даже если он был последним мучеником... Небеса не были снисходительны. День за днём, спокойно, тихо и без сожалений. На то обрекался каждый страдающий грешник. Память о прошлой жизни, как и пожелал, должно быть, человек дышащий, была стёрта и, словно ненужная бумажка, скомкана и выброшена где-то в угол грязных домов на улицах пыльного Лондона. Ворошить её не удавалось, ибо все буквы были размазаны извилистыми закорючками, а голова шумела и выдавала лишь обрывистые обломки воспоминаний. Но от того было не легче. Его словно выбросило на самый край вселенной. Без крова, имени, прошлого и личности. Лишь уста строгих мужей глаголят о каких-то новых обязанностях и разъясняют о нынешнем положении дел. На сердце осталось глухое чувство безысходности, режущее его беспощадно и раскатисто, заставляя биться галопом. Отныне его имя, распавшееся тогда, когда он в сердечной боли шагнул в бездну ада, казалось, по маленьким крупинкам, не спеша, сползлось в цифры. Своё новое собственное имя не удается запомнить долгое время, но спустя несколько недель оно плотно связывается цепкими ветвями лозы с ложными ассоциациями. Все вокруг снова сплетается грязными травинками, незаметно, спустя года, очищаясь утренней росой на рассвете, и так, из осколков старой личности, удается связать нечто новое. Да, прошлая личность не распадается пеплом, характер остаётся тем же, но новые обстоятельства и стертые воспоминания дают о себе знать ржавыми иглами. И так, новые цифры врезаются шипами в кожу и в затуманенную память. 136649. Дни летят вихрем ветра по волосам, интерес разгорается нездоровым, болезненным пламенем, которое отдается саднящими мозолями, а бессонные ночи за учёбой и первыми практиками слабо дают о себе знать новыми воспоминаниями в виде дрожи рук. Голова вновь наполняется опавшими осенними листьями. Слишком важные события выглядят, как ярко-жёлтые, крупные листья, некоторые из них обрамлены красным, кровавым узором. Самые дальние уже подзапылились и покрылись природной сединой. Что-то было маленьким, тускло-оранжевым, а другие, еще зеленые, силой оборвали с веток и закинули под остальные. Лишь углубляясь в эту туманную чащу, всматриваясь в различные листья и обходя деревья, что возвышались здравым смыслом и теряли свои верхушки в небесах, можно было сковырнуть старые раны, словно пнув комок земли, и через сочащиеся слезами, страхом и болью зеленые глаза проникнуть в самую глубь сознания. Некоторым было предначертано судьбой потеряться средь деревьев-близнецов, что скрючивались в боли и ломали собственные ветви в безобразном кружеве, а ориентироваться по листьям было еще более смешно, чем по проносящейся боли за спиной. Лишь немногим жёлто-зелёные глаза соизволили дойти до той самой елани, что была устелена сгнившими, черными листьями, что не имела деревьев на себе, но была усеяна непроходимым, слепым туманом. Лишь долго всматриваясь в эти сломавшиеся на мелкие кусочки листья, что сочились глухой гнилью, можно было услышать, как те с треском всхлипывали, а с каждым шагом человека по ним истошно кричали. Если впускать человека так далеко в свою голову, позволять всматриваться в самую сущность, открывать самые сокровенные и дальние секреты — рано или поздно нить оборвётся и недолго будет сойти с ума. Секунда до безумия. С каждой слезой обладателя до безобразия ярких очей, с каждым шагом гостя по ноющим листьям. Голову кружило, глаза тихо смущались, скулы сводило и нечто сжимало кулаки в попытке переломать собственные тонкие кости. Замена боли еще большей болью. И лишь когда тело сотрясала нарастающая дрожь, когда глаза открывались в немом крике, а человек все дальше шел по границам разумного и допустимого, на елань мог хлынуть дождь. Дождь, что был из всего безобразия прошлого, того прошлого, что не было намеренно приобретено где-то за чертой. Из постыдной боли, что полыхала ярче любой розы, любого пламени огня и рассвета. Она полыхала кровью, и на той поляне дождь тоже окрашивался ею. Все листья, все до единого, заливали целые реки, доламывая их на крупинки, крохотные осколки, заставляя испустить последний вздох и замолчать на веки вечные. Лишь тогда, навсегда для себя безымянный 136649 выбрасывал прочь путника и, как велели сами Небеса, через время, спокойно, тихо и без сожалений, отбирал из цепких пут тощих рёбер его душу. День за днём, спокойно, тихо и без сожалений... Но даже спустя века это будет ранить сильнее любого ножа в сердце, заставляя слезы капать на развалины сгоревшего поместья и ненароком резать сжимающиеся руки о погребальный медальон.