but you're my boyfriend

Посреди ночи Ичиро просыпается один. Это не редкость, у него и Рико работа, из-за которой им часто приходится бывать в разъездах, но все это становится еще необычнее, когда он вспоминает, что засыпал вместе с Рико. Ичиро переворачивается на другой бок и замечает лучик света, пробивающийся из-под кухонной двери. Кажется, кое-кто решил перекусить. Рейс из Детройта задержали из-за гололеда, а Рико не был заинтересован в ужине, когда прилетел. Или, может, был, но Ичиро схватил его за задницу, как только тот переступил порог, и Рико добрался до спальни в рекордно короткие сроки. Ичиро протирает со сна глаза и направляется в ванную. Щелкает свет и… — Господи Иисусе! — восклицает он, пораженный внезапным появлением брата, — Ты почему в темноте? Рико сидит на краю ванны, обхватив пальцами фарфор. У брата темные круги под глазами, и Ичиро кажется, что они еще сильнее, чем были до того, как они легли спать. Три поражения подряд завершили выездные матчи его команды, и, насколько он знает Рико, тот уже несколько дней не может перестать прокручивать это в голове. Но Рико не упоминает об играх. — Девушка Жана беременна, — выдавливает он вместо этого. Ичиро уже знает. Он был настолько рад возможности ненавязчиво оценить мнение Рико об усыновлении, что отправил Моро подарок для ребёнка с открыткой, уведомляющей, что в конце года его десятина составит всего пятьдесят процентов. Он улыбается и протягивает руку, чтобы смахнуть прядку со лба брата. Рико резко уворачивается от руки. Оба замирают. — Прости, прости! — начинает Рико после бесконечной паузы. Он рывком поворачивается к Ичиро, но тот отдергивает руки, пряча их за спину. — Все в порядке, в полном порядке. Моро рад ребенку? — Эм, я с ним не разговаривал. Просто один из его сокомандников любит посплетничать. Ичиро теребит пальцы за спиной. — Я на его месте был бы рад, — начинает он, — Ребёнку, ага, — и тут же хочется ударить себя, потому что это совсем не то, что можно назвать ненавязчивостью. — Оу, — единственный тихий ответ, который дает Рико. Сжимающие ванну руки мелко подрагивают, — Значит, уже… скоро? — А ты… хочешь, чтобы это было так? Рико бледнеет, и Ичиро сразу понимает, что подобная реакция — не то, что ему хотелось бы услышать. Он пытается проглотить комок в горле, но «верно» все равно выходит сдавленным и напряжённым. — Нет! Я не… Когда захочешь! Я просто рад быть полезным до того, как ты женишься… — Что? Почему… На ком я женюсь? Рико замолкает и облизывает губы. Вопрос поставил его в тупик, и он, нахмурив брови, поднимает глаза на Ичиро. — Ты собираешься найти жену, — словно озвучивает очевидный факт, который Ичиро должен был предвидеть. — Но мы… ты… ты мой парень, — Ичиро заикается, а жар заливает щеки. Такое детское слово, но именно оно приходит на ум при мысли о том, чтобы представить Рико не просто как своего брата. Он натыкается на все тот же пустой взгляд. — Ты мой парень, верно? — говорит он отчаяннее, — Мы… мы живем вместе, и я готовлю для тебя, и мы ходим на свидания? Я же водил тебя на твои мюзиклы? На плей-офф за «Рейнджерс»? — Ичиро хватается за эту последнюю соломинку пока все, что он видит — замешательство в медленно расширяющихся карих глазах. — Боже, — слетает шепот. Ичиро пересекает ванную и направляется к шкафу. Их общий шкаф, аккуратно разделенный на его и Рико половину, в квартире, которую они обставляли вместе, и внезапно сердце Ичиро перестает биться. Он падает в подвал на двадцать девять этажей ниже. Ичиро разворачивается и идет обратно к двери ванной, заставляя себя остановиться. — Ты… — Ичиро сглатывает, но это не останавливает дрожь в голосе, — Ты не… хочешь жить со мной? — Нет! Нет, прости! — Рико сползает с бортика, опускаясь на колени перед Ичиро, хватается за чужую пижаму, в отчаянии сжимая её в кулаке, — Я буду благодарен, обещаю, прости! — Нет, не надо, вставай, только не на полу, — Ичиро тошно при виде брата, распростертого вот так, слишком похоже на то, как они впервые встретились много лет назад. Подняв Рико за плечи, он приводит их в спальню и усаживает на край кровати. Часы у изголовья показывают 2:45. Ичиро плевать. Он садится перед Рико и очень четко произносит: — Я не собираюсь жениться ни на ком другом. Никогда, — это сказать достаточно просто. Труднее выговорить остальное, когда все больше и больше кажется, что Рико не чувствует того же, — есть только один человек, на котором я хотел бы жениться и это ты, Рико. Только ты. Рико, должно быть, понял, что Ичиро не радуется его реакциям, потому что бормотание становится совсем тихим и невнятным. Брат свернулся калачиком, сцепив пальцы на коленях, и больше не смотрел на Ичиро. — Прости, я не расслышал, — Ичиро наклоняется ближе, чтобы приблизиться ухом к губам Рико. — Но… я всего лишь шлюха, — шепчет он. Ичиро отшатнулся, будто Рико отвесил ему пощёчину. Раскаленная добела ярость закипает в груди, и все, что он может сделать, это выдавить из себя: — Кто такое сказал? — и не швырнуть что-нибудь через всю комнату. — Вот почему ты выбрал меня? — Рико еще больше съеживается, прижимает плечи к ушам, — Зачем ты заплатил за меня? Ты постоянно напоминаешь об этом. — Я… — гнев лопается, как воздушный шарик, и внезапно ничто больше не удерживает Ичиро на ногах. Он покачивается, вслепую заводит руку за спину, чтобы ухватиться за подлокотник кресла, и опускается, не веря. Рико говорил некоторые вещи, когда они только начали спать вместе. Он говорил, что ему «лучше на коленях» и что он «создан для того, чтобы его использовали». Ичиро воспринимал это как легкий фетиш на грязные разговоры, как у многих пар. Ичиро отпускал те же комментарии, и Рико, казалось, всегда стонал громче и кончал быстрее, что в то время… Что ж, к тому времени Ичиро прекрасно понимал, что у Рико гораздо больше сексуального опыта, чем у него, и с красивыми, спортивными, гибкими парнями, которые могли трахаться часами так же, как играть в экси. И Рико все еще время от времени видел этих прекрасных атлетов в далеких городах, на матчах, где он выплескивал адреналин, прежде чем вернуться в частный гостиничный номер, куда мог пригласить кого пожелает. Ичиро цеплялся за все, что могло нравиться Рико, отчаянно пытаясь дать ему повод продолжать выбирать Ичиро. Возвращаться в Нью-Йорк ради человека, который слишком часто сутулится за компьютером, уже нуждался в очках для чтения и одевался как бухгалтер у приличного портного. Так что, конечно же, Ичиро говорил. Он думает, что сделал так и этим вечером, сказал о том, что Рико полезен только со стоящим членом, но он, блять, не может вспомнить точно, потому что он идиот, который говорит бессмысленное, тупое… Он зажимает рот рукой и медленно дышит через нос. Если он не будет достаточно осторожен, его вырвет на их алый персидский ковер, что было бы печально, поскольку его долго выбирал радующийся Рико. Если только это не было очередной выдумкой Ичиро, извращенной им самим, чтобы оправдать тот факт, что он удерживал Рико рядом, заставлял играть с ним в семью. Господи, Ичиро был одержим идеей выяснить, что заставило Рико выбрать его, пока Рико вообще не думал, что у него есть выбор. — Выпускной, — хриплым голосом произносит он. А теперь угадайте, кто не может смотреть в глаза собственному брату, — Переговоры с Тэцудзи велись до выпуска, чтобы убедиться, что у тебя будет место в «Воронах», независимо от того, сколько времени потребуется на выздоровление. Все, что было после этого, должно было принадлежать тебе. Прости. Я так, так, так чертовски… — Он вскакивает с кресла. Стеснение в легких не проходит, а перед глазами все расплывается, — Я не… я не думаю, что мне стоит здесь находиться. Ичиро не может дышать. Он пытается выйти из комнаты и бьётся на стену, зрение превращается в бесполезный водоворот смешивающихся цветов. Его разум кричит, чтобы он убирался, и одновременно кричит, что у него сердечный приступ. Он умрет, и какой-нибудь дерьмовый коп из полиции Нью-Йорка будет стоять над телом и говорить: «О, это тот урод, который трахал родного брата? Абсолютно точно умер от разрыва сердца». Руки обхватывают его плечи. — Эй, эй… наклонись вот сюда, — Ичиро сползает на пол, — или сядь, ничего страшного… — Рико тоже опускается на пол, все еще поддерживая Ичиро, — можешь назвать пять вещей, которые ты видишь? — Ничего не вижу, — хрипит Ичиро. — Ладно, тогда пять… пять вещей, которые слышишь. Что ты слышишь? Ичиро не понимает, почему он спрашивает. — Кажется, я умираю, — выдавливает он. — Пять вещей, которые ты слышишь, Ичиро, — на этот раз Рико повторяет тверже, подкрепляя свои слова сжатием чужих плеч. Ичиро пытается расслышать хоть что-нибудь, кроме стука сердца. — Машины на улице, — выпаливает он скорее потому что знает, что они должны там быть, чем потому что действительно слышит, — Что-то гудит… лифт? Ещё очиститель воздуха. Сердце… громкое, — Ему приходится сделать глубокий вдох и немного сосредоточиться, чтобы услышать что-то за пределами спальни, — Ммм… лед в льдогенераторе. — Отлично. Это хорошо, очень хорошо. Четыре вещи, которые ты чувствуешь? Раз: стыд. Два: вина. Три: ужас. Четыре: горе. Вот и все, так легко, потому что он ужасный человек, который сделал ужасное с ними обоими. Но он знает, что Рико говорит не об этом. — Что-то липкое на полу. Стена за спиной. Твои руки. Б-бирка на пижаме? Колючая. Рико протягивает руку и запускает пальцы за ворот, разглаживая задравшуюся бирку, прежде чем погладить короткие волосы на затылке: — Ага, вот мои руки. Три запаха, которые чувствуешь? — Пот. Вино… я думаю, это из-за него полы липкие, — Он поднимает голову, чувствуя, как пальцы Рико мягко и успокаивающе поглаживают кожу, — мята, — их общий шампунь, Ичиро всегда покупает его в маленьких дорожных упаковках, когда уезжает. Ему нравится пахнуть домом где бы он ни был. — Продолжай дышать. Готов открывать глаза? Ичиро не готов, но все равно открывает. — Мы забыли закрыть шкаф, — вспоминает он. Ичиро понял закономерность, он знает, что Рико спросит дальше. Он осмеливается взглянуть брату напрямую в лицо, а не через плечо. Фатальная ошибка. Он пойман так же сильно, как и в тот миг, когда впервые увидел Рико на стадионе и все его планы по контролю и расплате рухнули. Рико прекрасен, даже с беспокойством на лице, хотя именно Ичиро придал ему такое выражение. — Ты, — шепчет он, — я вижу тебя. Рико сжимает пальцы и наклоняется, притягивая рот Ичиро к своему. Он проводит языком по губам Ичиро, пока тот не приоткрывает их и не впускает Рико внутрь. Откуда ему было знать? Откуда ему было знать, что, целуя Рико, чувствуешь себя так, словно во сне проваливаешься сквозь облако? Или когда Рико прижимается так, словно хочет вплавиться в кожу и превратить их в одно совершенное, неразделимое существо? — Ты можешь попробовать меня? — Рико что-то бормочет в губы Ичиро. Ичиро кивает. Это нехарактерная смелость для Рико, и, оглядываясь назад, можно сказать, что был ещё один тревожный знак, упущенный Ичиро. — Я должен был… Ты не прикасаешься ко мне. Ты никогда… — говорит Ичиро. Именно он всегда инициирует секс, или объятия, или легкое касание рук, когда они сидят рядом. Поначалу это делало его невероятно неуверенным в себе, пока он не заставил себя стать взрослым и мыслить логически. Карьера Рико связана с тем, что к нему прикасается множество людей. Весь день, каждый день: товарищи по команде, тренеры, соперники. Разумеется, у него нет той зияющей в груди тоски, которая заставляет отчаянно желать объятий. Ичиро боролся с двумя демонами-близнецами — своей гордостью и неуверенностью, пока не смог признаться в этом самому себе, не вспыхнув от смущения. Теперь он может попросить Рико разделить с ним ванну не потому что хочет трахаться, а потому что хочет чувствовать его — чистого, влажного, сморщенного, как чернослив, — и не стыдиться этого. Только он ведь не просил, да? Для Рико это были требования. Рико неправильно истолковал слова, отшатнувшись, как будто Ичиро обжигал. — Прости. Я не должен был думать… — Нет! — Ичиро хватает Рико за руку и прижимает ее к своему лицу. — Пожалуйста, не останавливайся, я… — Но не имеет значения, скажет ли он «пожалуйста», если Рико считает, что это его работа, плата за дары Ичиро. Он отпускает руку Рико, — Или… или остановись, ты можешь остановиться, если хочешь. Все, что захочешь. Он полностью сворачивается, подтягивая ноги к груди и утыкаясь лбом в колени, обхватывает голову руками в жалкой попытке заглушить какофонию голосов, звучащих только в его собственной голове. Один голос насмехается над ним за то, что он срывается, словно ребенок, будучи руководителем организации с нелегальным оборотом в четыреста миллионов долларов ежегодно. Другой шепчет, что это к лучшему, ведь так хорошо для Рико, было бы жестоко думать, что он будет счастлив в этом запутанном кровосмесительном бардаке, когда у него могут быть жена и семья или, по крайней мере, нормальный парень, которого он мог бы представить своим друзьям и команде. Самый громкий из них советует ему спуститься на лифте, сесть на метро и найти ближайший мост, чтобы броситься вниз. — Я люблю тебя, — бормочет он, — Я люблю тебя так чертовски сильно, что мне кажется, я умру без тебя. И я… я даже не знаю, нравлюсь ли я тебе. Ты мог бы… ты ненавидишь меня? За все то, что я заставлял тебя делать? — Кевин, он… э-э… когда он ушел из Эдгара Аллана, у него начались панические атаки. Это так невероятно нелогично, что Ичиро вскидывает голову от удивления. Рико сидит перед ним, скрестив ноги, снова и снова теребя подол футболки. — Я думал, что он такой жалкий. Он уже выжил в Гнезде, как могла мысль о возвращении так пугать его? Я никогда не мог его понять. А потом мы с тобой съехались. У Ичиро внутри все переворачивается при мысли о том, что их квартира так же плоха, как и Эвермор. — Мне так жаль, я никогда не хотел… Рико все быстрее мнет футболку. Ткань абсолютно деформируется, и Ичиро в конечном счёте выбросит ее, чтобы Рико никогда не пришлось носить нечто уродливое и испорченное. — Я не закончил, — Рико продолжает, — команда провела этот выезд, и все было нормально. Но ты… Я пытался дозвониться до тебя перед обратным вылетом сюда. Ты не брал трубку. Ичиро всей душой желал, чтобы круг предположений сузился, чтобы он мог знать, что будет дальше, что скажет Рико. Но они постоянно пропускают звонки друг от друга, оба вечно заняты, у них совершенно разные графики и часовые пояса. — Это глупо. Я знаю, знаю, что это глупо, но на момент взлета я был полностью уверен, что ты ушел. Я собирался зайти сюда и увидеть опустевший шкаф, твою упакованную кофеварку, твою… твою гребаную испарившуюся зубную щётку. Это похоже на то, когда у тебя перехватывает дыхание, и ты думаешь, что через секунду сможешь дышать. Но проходят не секунды, а часы. Позже это… это продолжалось. Каждый раз, когда мы возвращались в Нью-Йорк. Это еще безумнее, потому что ты хозяин этого места, ты бы скорее выгнал меня, вместо того чтобы исчезнуть. Он старался не перебивать, но все равно издает протестующие возгласы от предположения, что может когда-нибудь выгнать Рико. Это дом Рико. Единственное, что у него есть, так что Ичиро предпочел бы молча оплачивать счета и печально наблюдать издалека, как Рико развлекается с горячей молоденькой моделью, чем поставить под угрозу право Рико на это место. — Люди болтали разное, а Кевин просто… он загнал меня в угол, когда мы играли в следующий раз. Он ненавидит меня… или хочет ненавидеть, понимаешь? Но он все равно сказал, что попытается что-нибудь сделать, если я так боюсь возвращаться. И я, — он внезапно смеется и трет глаза, — я рассказал ему, что на самом деле происходит, а он обозвал меня придурком. Потом научил этому счету вещей. Если бы он мог, Ичиро провел бы большими пальцами по слезящимся глазам Рико, обхватил бы его щеки ладонями и никогда не отпускал. Но Ичиро не уверен, сможет ли он когда-нибудь утешить Рико так, как тот заслуживает, после сегодняшней ночи. — Поэтому я понимаю, что ты веришь в то, что умрешь, когда думаешь о нас, — говорит Рико, — но я не понимаю, если ты тоже чувствуешь это… чувствуешь то же, что и я… как ты мог говорить такие вещи? Никогда… ты никогда не даешь мне забыть. — Я думал, что тебе нравилось, — отвечает Ичиро. Он не может выдавить из себя ничего, кроме едва слышных звуков. Рико в замешательстве разводит руками. Это первый признак его обычно яркой личности, который Ичиро увидел за всю ночь. — Почему это может кому-то нравится? — Это… это просто фантазия, — пытается оправдаться Ичиро, — Типа… ты притворяешься, что тебе не нужно беспокоиться ни о счетах, ни о работе, ни о продуктах. Ни о чем, кроме секса. И… о тебе заботятся, потому что, даже если ты всего лишь… если ты хорош только в сексе, это все равно означает, что ты нужен. Ты можешь быть одновременно могущественным, потому что необходим, и беспомощным, потому что все, что ты делаешь, ничего не значит. Рико надолго замолкает. — Может быть, это срабатывает лучше, если ты не просыпаешься утром, все ещё чувствуя себя беспомощным. — Да… да, уверен, так это и работает, — Ичиро не может придумать, что еще сказать. Вот, что он дал Рико. Не дом и не партнерство. Страх. Вот с чем Рико живет. Крупные слезы катятся по щекам, собираются на подбородке и капают на колени. Он ненавидит, что от слез становится липким, с детства ему кажется, что слезы скапливаются в порах кожи и остаются там, сколько бы он ни умывался. Он смахивает слезы. — Тебе лучше вернуться в постель. Утром тренировка, да? Я думаю, эм, я думаю… Будь у Ичиро больше времени, он, возможно, смог бы выразить словами грызущее его беспокойство, но этой ночью он в полной растерянности. Он искренне думал, что это единственные отношения в его жизни, в которых они находятся в равных условиях. Рико не так богат, как Ичиро, но он достаточно богат, чтобы обеспечивать свой собственный уровень жизни, не нуждаясь ни в центе от брата. Он знает все тонкости бизнеса Ичиро, но при этом не боится и не вмешивается настолько, чтобы сделать Ичиро своим работодателем. И у него есть свои связи с людьми в сомнительных кругах, которые Ичиро не контролирует, именно поэтому он смог посеять хаос среди этих бесполезных игроков в Пальметто. Это лучшее, что Ичиро мог себе представить, ожидая, что вся его жизнь закончится либо пассивной женой, переданной в качестве сделки, либо бунтарём с собственной территорией и бизнесом, требующими управления. И все же, осознав всю правду, Ичиро продолжает возвращаться к одной мысли: он не может доверять себе. Он был слеп и не может притворяться, что это было сознательное невежество, когда он закрывал глаза на то, что ему не нравилось, ради собственной выгоды. Он просто был слишком глуп, чтобы сложить все воедино. Никто не знает, как быстро он снова впадет в блаженное самоуспокоение. Потому что… Теперь слезы текут быстрее, просачиваясь сквозь рукав, которым он пытается их вытереть. По крайней мере, он не издает громких судорожных рыданий, стремящихся вырваться наружу. Потому что хуже всего — хуже всего в эту ужасную ночь — он знает, что не может доверять Рико. Жизнь с ужасающей ясностью показала, что Рико позволит Ичиро вырезать из него кусочек за кусочком, не произнеся ни слова. Кажется, Ичиро должен гордиться. Рико доказал, что умеет выживать. Он справится с любым сложным сценарием, даже если кошмару не видно конца. — Тогда что ты имел в виду? — Ичиро спрашивает, — Ты сказал, что тебе лучше стоять на коленях. Ты… ты это имел в виду? Почему? — Ты не знаешь? — тихо отвечает Рико. Каких бы сил он ни собрал, чтобы признаться Ичиро, их недостаточно. Вся кровь отхлынула от лица. Ичиро качает головой. От этого слезы, скопившиеся на подбородке, скатываются по шее. — Ты правда… ничего такого? Ты ничего не знаешь? — Рико встает, будто марионетка, которую дергают за невидимые ниточки, и обхватывает живот руками, — Я не могу тебе сказать. Я не… мы можем притвориться, что сегодняшней ночи не было? Все вернется на круги своя. Я буду хорошим, обещаю, я буду хорошим именно так, как… — Я не хочу, чтобы ты был хорошим! — кричит Ичиро, — Я хочу, чтобы ты был настоящим. Я хочу, чтобы это было настоящим, — Ичиро отталкивается от стены и заползает на ковер, усаживаясь на пути нервно расхаживающего Рико. Он стоит на коленях, умоляя брата, и это даже не самое унизительное, что он сделал за последние десять минут. Рико прикусывает нижнюю губу так сильно, что выступает кровь. — Ты подумаешь, что я отвратителен, — шепчет он, — Ты только что сказал… ты сказал… и больше не скажешь. Ты возьмешь свои слова обратно. Сейчас не время для маленькой искры радости, расцветающей в сердце Ичиро. При таком раскладе глупо радоваться, что Рико хочет держаться за Ичиро так же крепко, как и Ичиро хочет держаться за него. И он знает, что не сможет переубедить Рико в этом. Бессмысленно. Когда кто-нибудь из них сдерживал обещание «всегда»? Это была длинная череда сделок, замаскированных под отношения, и все они закончились прахом. — Если ты расскажешь мне, мы все равно сможем притвориться, что ничего не было, — уговаривает он, — но тебе никогда не придется бояться, что я снова узнаю. Так даже лучше, правда? Тебе станет лучше. Рико хватается за живот, будто это единственное, что заставляет кишки не выпасть на пол. Он качает головой, но слова все равно начинают вырываться. — Я бесполезен. Мертвый груз. Заняв место в составе, которого я не заслуживал, если не мог играть. Может, ты и расплатился с Хозяином, — Ичиро вздрагивает, как всегда, когда Рико снова начинает называть их дядю титулом, которого тот не заслуживает, — но именно я должен компенсировать убытки остальной команде. Хотя бы… хотя бы, сосать легко. Это лучше, чем… чем все остальное, что они заставляли меня делать. В жилах Ичиро нет ничего, кроме льда. Он неправ. Он не может притворяться, что ничего не произошло, пока не умрет каждый член команды 2008 года. — Понимаешь? — слабо произносит Рико. Он отворачивается, и Ичиро ползет по полу, обхватывая колени Рико и прижимаясь лицом к его бедрам, чтобы не дать ему сделать еще один шаг. Ичиро думал, что их первая встреча была случайностью. Ярость, эгоизм, тщеславие: следствие смягчающих обстоятельств. Потому что встреченный во второй раз человек, уже после того, как Рико отыграл сезон в Нью-Йорке, не обладал ничем из этого. Он, конечно, все еще был горделив и не мог принять шутку в свой адрес, чтобы спасти жизнь. Но он постоянно опаздывал с тренировок, желая остаться и помочь новичку с упражнениями, когда бы ни попросили. И в интервью он вежливо возражал о том, что это командная работа, а не купание в лучах славы. Всего этого не было, потому что Рико повзрослел. Не так, как думал Ичиро, когда сравнивал слухи со встреченным впервые братом. Все это было, потому что его собственная команда отвернулась от него. Низвергли короля, пока Рико не почувствовал всю уязвимость, ранее скрытой за бравадой и талантом. Они вырвали у него все, что делало его цельным, и оставили срастаться в одиночестве. И, конечно же, Рико победил. Он проложил себе путь обратно к вершине, вырвав капитанство из рук недостойных в своем последнем сезоне, не потерпев поражения даже от Кевина Дэя и его разношерстной труппы из Южной Каролины. И все же однажды у него это отняли. Рико живет, осознавая всю шаткость своего положения, глубоко укоренившегося в теле, зная об одной травме, одном скандале, одном слове от Ичиро… Этого достаточно, чтобы оставить его барахтаться в грязи. — Ты выжил, вот что важно. Я тебя люблю. Я хочу… скажи мне, как это доказать, что угодно, я все сделаю. — Знаешь, ты никогда не говорил это до сегодняшнего дня. Это обвинение, и эмоции Ичиро зашкаливают, и он выпаливает: — Ты тоже. Как только он произносит это, хочется взять свои слова обратно. Рико пытается высвободиться из объятий, но Ичиро протестующе хныкает и сжимает крепче. — Прости, прости, я не это имел в виду. Ты не должен, ты ничего не должен, я не буду просить. — Но это тебя злит. — Нет! — Пожалуйста… пожалуйста, не лги. Колени Рико впиваются в ключицы. Ичиро готов провести всю ночь на полу прямо здесь, удерживая половину веса Рико, вместо того, чтобы объясниться. Невыносимо таить во главе себя возмущение. Знать, что Рико думал о том, что его использовали в качестве «интересного опыта», как какого-то эскорта, просто абсурдно. Мужчины, которым нужны проститутки, чтобы кричать «Я люблю тебя», жалки. — Я не понимал. Я не хотел… Почему я должен был все делать первым? Просить тебя остаться на ночь или… или спрашивать, не нужно ли тебе место в шкафу. Предлагать съехаться. Почему я всегда беспокоился о том, что попрошу слишком многого и отпугну тебя? Прошло столько времени, а ты так и не сказал этого, и я не понимал, почему тебе так трудно произнести одну глупую фразу единожды первым… Губы Рико накрывают его, срывая последние слова. Опасно. Ичиро может опьянеть от неожиданности, когда Рико начнет, и он не уверен, что это когда-нибудь изменится, независимо от того, сколько раз Рико повторит. Когда он отстраняется, то продолжает держать Ичиро за лицо. — Я не уверен, что ты можешь что-то сделать, чтобы проявить себя. Ты уже дал мне все, что я хотел, я просто… подумал, что есть лимит по времени. И я не думал, что ты тоже сможешь что-то сказать, но, Боже, у тебя такое же чертово лицо, когда мы час ждем доставку, а они ошибаются с твоим заказом. Ты действительно злишься, что я так и не сказал, что люблю тебя, вот как сильно ты этого хочешь. Ты избалован возможностью выбора и позволяешь мне сводить тебя с ума. — Нет выбора, кроме тебя, — тихо говорит Ичиро. — Ты помнишь тот странный сенсорный ресторан, в который мы ходили? Тот, где тебе приходилось описывать блюда по-человечески? Ичиро кивает. Тогда у них был странный период. Они определенно больше не были братьями, воссоединяющимися во взрослом возрасте, но Ичиро не был достаточно уверен, чтобы сказать, что они встречаются, даже в собственной голове. Ресторан показался безопасным выбором: уединенное, но также место, где он обедал с коллегами. Когда они пришли, и Рико оказался рядом, Ичиро съежился от мысли, насколько претенциозным и излишним это, должно быть, кажется тому, кто не вырос в подобной среде. — Когда ты попробовал все, что было в моей тарелке, и предупредил, нет ли там чего-то странной консистенции, я понял, что влюбился. Я не понимал, почему ты хочешь заботиться обо мне… не думал, что заслуживаю твоей заботы… но тогда я понял, что отдал бы все, чтобы ты чувствовал то же, что и я. Я любил тебя так долго, что не хочу вспоминать, кем я был без этого. Слезы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз не текут. Рико поднимает Ичиро на ноги и ведет их обоих к кровати, уговаривая Ичиро забраться под одеяло. Затем он тоже забирается в постель, и они смотрят друг на друга, почти лежа на одной подушке. Ичиро чувствует себя выжатым, как кухонное полотенце, но Рико выглядит лучше, чем ранее этой же ночью. — Подожди… — бормочет Рико, — я могу прикоснуться к тебе… Он полностью зарывается в одеяло, исчезая под ним. Тяжесть тела брата ложится у него между ног, и Рико издает приглушенное одеялом довольное урчание. Ичиро откидывает одеяло в сторону, а Рико прижимается лицом к животу, обхватив за талию. — Мне всегда нравилось так лежать, а теперь ты не уйдёшь. Ичиро сжимает его в ответ. Рико уже достаточно глубоко, его вес приятно давит, а не сжимает лёгкие, что вселяет уверенность в том, что Рико тоже не сможет уйти, не выпутавшись из осьминожьей хватки Ичиро. — Скажи что-нибудь еще, — требует Рико, запуская одну руку под футболку Ичиро, поглаживая ребра. — Вот что я тебе скажу? — Что-то «слишком». Будет легче разобраться с этим сегодня, когда он и так чувствует себя так, словно с него содрали кожу. Если он подождет до утра и сурового зимнего света, будет больнично и жестко, когда Рико понадобится ответ. А Рико, несомненно, нужно много-много ответов. По крайней мере, этой ночью, разбирая то, что натворил Ичиро, он, возможно, сможет получить отпущение грехов. Ичиро закусывает губу. Он просто не знает, с чего начать. — Э-э… У меня есть полис страхования жизни… — начинает он. — Сколько ты получишь? — Нет, это для тебя. Если я умру, — Ичиро смотрит в потолок и пытается сохранять нормальный тон, пока произносит, — шестьдесят миллионов. — Господи, — Рико утыкается подбородком в грудь Ичиро, чтобы тот мог смотреть на него снизу вверх, — Это почти весь мой контракт. — Я не хочу, чтобы ты беспокоился о финансах, — если Ичиро умрет, он не сможет гарантировать, что переход в бизнесе пройдет гладко. Любые соглашения могут быть расторгнуты, включая требование обеспечить Рико всем необходимым. Это еще один уровень безопасности, деньги, к которым организация не может прикоснуться, попадают прямо в карман Рико. Премии стоят душевного спокойствия. — И я тоже… Тот скандал? Тот, который разразился вокруг команды Миззу в девяностых? Это была фальсификация, я хотел, чтобы Мартеллена уволили. Он был жутким ублюдком, и я ненавидел то, как он заставлял тебя нервничать. Слухи уже ходили, и сфабриковать убедительные доказательства не составило труда. Что-то столь же сомнительное, вероятно, было на самом деле, потому что никто не удосужился выступить со свидетельскими показаниями или контрдоказательствами. Это было то, чего Мартеллен заслуживал, как человек, который столь явно черпал «вдохновение» у Тэцудзи и пытался перенести этот опыт на профессиональный уровень. — Я старался, чтобы не было так очевидно, — хмурится Рико. С самого начала было не так. Смена тренера совпала с началом нового сезона, и в свои двадцать девять лет Рико переживал окончание расцвета. Конечно, тренировочный лагерь был бы напряженным, даже если бы Рико был отличным игроком и ему не нужно было беспокоиться о своем месте в команде. Несмотря ни на что, отношение людей изменилось. Был уже ноябрь, а глаза все еще жмурились, как будто ему было больно каждый раз, когда он вставал с постели на тренировку. Это один из немногих случаев, когда Ичиро жалел, что зарабатывает недостаточно. Если бы он был настоящим миллиардером, то мог бы купить команду и оказывать давление на персонал, вместо того чтобы прибегать к необдуманной тактике, которая могла оказаться неэффективной. Многие тренеры пережили чудовищные скандалы, удержавшись за свои места. — Я обращаю на тебя внимание, — отвечает Ичиро. Хотя, очевидно, недостаточно, из-за чего ему внезапно прилетело в лицо все, что он проглядел, — Я должен был заметить, что тебе не нравился секс. Прости. — Нравится! Мне нравится, — Рико кладет подбородок на руки, чтобы больше не использовать их как оружие против грудины Ичиро, — Ты издаешь миллиард тихих звуков, ты хваткий, и тебе все равно, когда я оставляю следы. — Хваткий? — Как будто тебе все равно, к чему прикасаться, лишь бы дотянуться до меня. Такое чувство, что ты весь день думал о том, как бы меня трахнуть, — Рико прикусывает губу, — может быть, это слишком самонадеянно. — Нет, — слабым голосом отвечает Ичиро. Вот вам и скрытность, — Нет, думаю, довольно точное определение. Он продолжал ожидать, что секс с Рико станет обыденным и рутинным, но этого никогда не происходило. Ичиро так же увлечен, как и в первый раз, когда был ошеломлен тем, как Рико, казалось, подходил ему, словно они знали друг друга всю свою жизнь. Это облегчило боль, глубоко засевшую в сердце от мысли, что они, вероятно, никогда не будут достаточно близки, ведь не выросли вместе. Вместо этого у них есть иное, драгоценное благодаря обстоятельствам, заставивших это расцвести. И более хрупкое, чем Ичиро мог себе представить. Еще одна ошибка, и это может стать концом. Даже если Рико простит его, Ичиро не уверен, что сможет простить себя. — Ты можешь пообещать, что скажешь мне, если тебе что-то еще не понравится? Или… пообещай хотя бы попробовать? Думаю, мне это нужно. — Я попробую. Но ты же знаешь, что дело не только в тебе, да? Никому никогда не было дела до того, чего я хочу, если только у меня не хватало сил отнять. Что Рико отнял у Ичиро? Есть ли хоть одна вещь, которую он взял у Ичиро без спроса? Еще одна вещь, о которой Ичиро не может знать наверняка. Ему остается лишь жить с тревожным чувством, скапливающимся под ребрами. Возможно, это еще один способ, которым, как он думал, он обеспечивал безопасность, в то время как Рико чувствовал, что он только подчеркивает его слабость. Ичиро проводит пальцами по волосам Рико, позволяя длинным прядям мягко упасть за ухо. — Тогда забирай. Все, что тебе нужно, — твое, тебе не нужно просить. — Хорошо… Желудок Ичиро сжимается, и он невольно напрягается. — Уже что-то задумал? Что-то, что тебе не нравится. — Это не плохо! — Рико успокаивает, — Теннис — это просто… очень скучно. — Тебе не обязательно ехать на Уимблдон, — сразу же отвечает Ичиро. Какое облегчение, что это что-то простое, почти нормальная часть отношений, когда притворяешься, что интересуешься хобби, до которого никому нет дела. Ичиро делает то же самое, слушая, как Рико восхищается последними лимитированными новинками уличной одежды. — Я все еще хочу в Лондон. Мне понравилась та квартира с балконом… Его помощник всегда бронирует для них одни и те же апартаменты. И обычно бывает такая ночь, когда Ичиро, пьяный и ленивый от духоты, усаживает на себя верхом Рико на балконе, почти, но не полностью скрытом множеством свисающих растений, пока они трахаются. Возможно, это самый рискованный поступок из совершенных ими, поскольку никто не может застать их вдвоем как партнеров, а не братьев. — Но вместо этого я могу провести неделю, осматривая достопримечательности. Сходить на несколько дневных спектаклей в Вест-Энде. — Ты будешь возвращаться и напевать их каждый вечер. Смех Рико звучит немного раздражённо. — Возможно. Он тоже выглядит задумчивым, и Ичиро задается вопросом, не вернулись ли его мысли к тому же, что и у Ичиро. О Рико можно узнать гораздо больше, снять кожуру, как со спелого персика, и раскрыть правду. И, несомненно, Рико тоже мог бы узнать о нем больше, если бы желание Ичиро было очевидным, но не его привязанность. Привязанность. Слишком маленькое слово для чувств Ичиро, для той потребности, которая съедает изнутри. Он не уверен, что найдется достаточно слов, чтобы выразить все это, как бы долго он ни говорил. Если бы у него был хоть какой-то творческий талант, возможно, он смог бы объясниться, но это было бы не менее опасно, ведь Рико снова мог неправильно истолковать его слова. Может, и к лучшему, что он всегда считал поэзию переоцененной. — У тебя не заболят ноги, если я останусь так? — спрашивает Рико. Ичиро сгибает колени и шевелит пальцами ног, быстро оценивая ситуацию, прежде чем покачать головой. Брат взбивает одеяла вокруг себя, пока Ичиро снова не оказывается почти полностью укрыт. — Хорошо, — говорит Рико, — спи. — Это не у меня тренировка утром. Я отменю все утренние встречи, — Ичиро решительно не смотрит на часы, чтобы не узнать, насколько уже близки эти встречи. — Неважно. Уистлер все равно будет все время нести чушь о плохих связях, когда увидит меня, у него в запасе только одна гребаная шутка. Я собираюсь не ложиться, чтобы посмотреть, как ты спишь. Его сердце замирает раз, другой… Ичиро натягивает одеяло до подбородка и прячет пылающее лицо. Рико всегда имел над ним власть, с момента их первой встречи, так Ичиро оказался в ситуации, которую явно не контролировал так, как казалось. Но он и представить себе не может, насколько все станет хуже, когда Рико знает, что у него есть разрешение говорить и делать то, что он раньше скрывал. Если они оба сумасшедшие в этих отношениях, это ничего не меняет? Рико скулит, протестуя против попытки помешать его плану, но он не может сдернуть одеяло, не изменив своей позы. Ичиро натягивает одеяло на голову, и они оба оказываются в коконе, подоткнутые и согретые. Сквозь ткань пробивается слабый отблеск света. Они все-таки забыли выключить свет в ванной. — Я бы хотел, чтобы ты мог читать мои мысли, — шепчет он, — Вкладывать их в голову без слов. — Я думаю, что смогу, хотя бы немного, — Рико снова постукивает пальцами по ребрам Ичиро, — Я слышал, как изменилось твое сердцебиение, когда я это сказал. Я должен заставить тебя надеть одни из этих часов-трекеров. — Я надену. Я сделаю все, что ты попросишь. — Ещё одна ложь. — Я серьезно! Я… Рико накрывает губы Ичиро ладонью и нежно сжимает, пока тот не перестает пытаться сесть. Ичиро не лжет. Нет ничего, о чем Рико мог бы попросить, чего бы он не сделал немедленно. Рико этого заслуживает. Это то, чего он всегда заслуживал, даже если сам не знал. — Это должно быть ложью, — говорит Рико, глядя серьезными темными глазами, — Потому что… потому что, если это правда, ты сделаешь такое стервозное лицо и проигнорируешь меня, когда я предложу третий вечер подряд поужинать вьетнамской кухней, и перенесешь поездку, если захочу пойти в павильон бабочек, потому что не хочешь признавать, что они пугают тебя, подлетая слишком близко, и притворишься, что у тебя «действительно важная» командировка, когда я прошу тебя провести семейный вечер с командой. Это уже ты, когда ведёшь себя как мой парень. — Я могу стать лучше, — шепчет Ичиро, уткнувшись в руку Рико. Он делал все это, чтобы чувствовать себя комфортнее, зная, что не причинит этим серьёзного вреда и позволит себе избежать столкновения с тем, что ему не нравилось. Семейный вечер был мучительным в тот единственный раз, когда он согласился пойти, понимая, что никогда не узнает наверняка, спокоен ли Рико, отказавшись от такой версии своего будущего. — Если ты всегда пытаешься загладить свою вину передо мной, то это еще один гребаный карточный домик. Я хочу… — он запускает пальцы в ворот пижамы Ичиро и снова прижимается щекой к его груди, — Не знаю, я не могу сказать, что тебе нельзя бояться. Но если я буду раздражен, а ты испугаешься перемен, я не хочу, чтобы ты сворачивался, как мокрая тряпка, чтобы все вернулось на круги своя. — Я не уверен, что знаю, что еще можно сделать. Ни один из моих навыков разрешения конфликтов… не подходит, — Ичиро очень хорош в устранении препятствий в работе. Быстро. Решительно. Навсегда. Он думал, что они оба слишком счастливы, чтобы спорить; теперь он чувствует, что можно утонуть в огромном море вещей, по которым они расходяться во мнениях. — У меня тоже нет, если только ты не хочешь подготовиться, чтобы я смог выбить из тебя все дерьмо на поле. Ичиро пытается подавить смех, но чувствует, как Рико беззвучно смеется, и первый смешок срывается с губ, пока они оба не хватаются друг за друга, хохоча так, что становится трудно дышать. Это может быть истеричным, но Ичиро считает, что они заслужили это после такой ночи, как сегодняшняя. Когда они вновь замолкают, Рико тянется, чтобы нежно поцеловать Ичиро. Ичиро не может заставить себя ответить на улыбку Рико своей, но ему нравится, как она касается его губ, когда уголки чужого рта приподнимаются. Он уверен, что заставал Рико за таким занятием, украдкой целовав его, когда тот улыбался, но это первый раз, когда Рико решил поделиться своей улыбкой. Рико снова устраивается поудобнее, и одеяло легко ложится на голову. — Все может наладиться, пока ты здесь. Так что будь рядом. Останься со мной. Это все, что мне нужно, ладно? Остальное обсудим позже. — Хорошо. — А теперь серьезно, закрой глаза и ложись спать. Если я засну первым, то, уверен, выяснится, что это был сон. Боже, Ичиро хотел бы отмахнуться от всего этого, как от очень подробного кошмара. Но липкость слез на лице, тяжесть Рико между ног, даже то, что под одеялом у них обоих становится влажно, говорит ему о том, что все это слишком реально. Он легонько щиплет Рико за щеку. — Чувствуешь? Обещаю, это не сон. — Скажи еще раз, на всякий случай. Предстоит пройти долгий и запутанный путь, прежде чем Ичиро сможет смотреть на Рико, не думая обо всем, в чем тому отказывал. Это, пожалуй, самое худшее, потому что Ичиро знал, что делал все это время. Мелочный и мстительный, словно ребенок. И все же Рико все равно хочет его, он жил с худшими чертами Ичиро как тирана — эгоистичного и имеющего право требовать от Рико его времени, его пространства и его тела — и разглядел что-то, за что стоит бороться, несмотря ни на что. Что-то, что может быть лучше имеющегося у них сейчас, независимо от шаткой почвы их начала. Рико прав. Искупления никогда не будет достаточно, и Ичиро никогда не сможет искупить сделанное. Но, возможно, он сможет поверить, что прощения Рико достаточно для преодоления пропасти между ними. Когда небо за окнами медленно светлеет, а солнечный свет танцует прямо перед их коконом, Ичиро говорит всем сердцем: — Я люблю тебя, Рико Морияма.