Замурованный

Давно не было секса в мрачной обители умственной отсталости и дискриминации по вкусовым предпочтениям. Три дня ем невзрачные полуфабрикаты. Не жалуюсь, но обидно. Когда остаюсь дома без человеческого присмотра, шарю по холодильнику в поисках вчерашних спагетти или горячего бульона. Питер покупает себе овощи и поливает сливочным соусом фрикадельки для Майкла. Сыну готовит, себя посадил на диету, в мусорку выкидывает коробку из-под бифштексов. Я не достоин расплавленного Чеддера и курочки-терияки. Итальянский жмот. Немного обидно. — Что у нас на обед? — сканирую взглядом заполненные полки. Томаты, огурцы, спаржа, руккола — после которой лично я «сруккола», йогурты, молоко, пармезан, бекон — простите, грудинка, потому что бекон Питер причисляет к американской дешёвке, и итальянская паста не заслуживает тесных объятий с жирным бомжом под Аматричана. Тяжёлые отношения — у нас с Питером, не у пасты с беконом. Чувствую себя пожёванной полоской пересоленного теста недостойной рта загорелого римлянина в гладиаторских сандалях. Яблоки, бананы, яйца. Сделать дырочку в скорлупе и затолкнуть в глотку слюнявый белок цельным бананом. Вывернет на месте. Не проблема: сам наблевал, сам помыл пол. Банан мне порезали кружочками в утреннюю овсянку. Жмот. Я не хожу в садик, по выходным строгие родители готовят скрамбл. У меня всегда выходные, у тебя полно яиц. Уолтер, оральная нехватка? То яйца цедишь, то с бананов кожуру снимаешь. Да. Хочу секса. Мой мужчина меня не любит и не кормит вкусным. Контейнер. В контейнере коричневая вода и фасоль, над контейнером голодный я. — Слышишь мои мысли? — спрашиваю скулящего Ларса. — Нет? Хорошо, потому что там бардак, и я не уверен, что это от голода. Ставлю контейнер обратно на полку. Прихватив бутылочку минеральной воды, закрываю дверцу. Перед отъездом на работу Питер не говорит, что мне можно есть, а я культурный, без спроса в чужой суп не лезу, томатами не жонглирую, в шорты огурцы не сую, пшеничное печенье не ворую, собачьим кормом в миске не гремлю. Я изголодался по домашней еде и долгому сексу. Меня не любят в доме. — Эх-м-м, — печально вздыхаю, уперев руки в боки. — Расскажи что-нибудь весёленькое из нелёгкой собачьей жизни. Два носа выискивают в морозилке пиццу. Сырный хлеб, миндальный круассан — это мне к чаю, креветки в кокосовой стружке — это мне на праздник, витаминный боул, горячие вафли во льду — это мои завтраки. Два голодных кобеля спрашивают: «Где рамен?» — я знаю, такая штука существует. «Где костный бульон?» — фу, господи, зачем тебе это, Уолтер? «Где рыбные наггетсы, корндоги и митболсы?» — мне телевизор с чем смотреть? — Он меня совсем не любит! — надув губы, с хрустом закрываю ящик. Ларс слизывает капли с пола. Обитая в подвале, я получал от Питера больше внимания и заботы, чем сейчас, разгуливая по пустому дому вторую неделю. Две недели жизни рядом с гардеробной. Свободный доступ к туалету, мягкой кровати, ванной, телевизору, холодильнику, собаке. Питер не спрашивает, какую пиццу я хочу на ужин, Питер не привозит бургеры с ягодными соусами и молочные коктейли, Питер не ждёт тарелку и кружку по утрам. Мой мужчина от меня отдаляется. — Мой мужчина. Пф! — усмехаюсь над собственными мыслями. — Мы разве обозначали наши отношения? — увлёкшись диалогом с умным человеком, то есть с собой, включаю чайник и достаю с полки кружку. — Сначала он меня соблазняет синими глазками в «Бирче», потом без объяснений пропадает, не удосужившись записульку оставить на прилавке, потом возвращается из Италии свежим и загорелым, и я теку от счастья, потом он нагло ворует меня, как портрет Леонардо Да Винчи из музея, и приковывает наручниками к ледяному столу, я чуть ягодички свои не отморозил! — агрессивно насыпаю в кружку кофе и сахар. — Не бурчи, — осаждаю Ларса. — Я — бариста! Мне требуется кофе! Приходит на скрипочке и члене поиграть! На своём! — спокойнее: — На моём тоже. Моет меня, бьёт по голове, раздевает, одевает. Шлёпни меня по булкам со всей дури! — кричу на чайник, а тот со страху пар выпускает. — Пользуется моей похотью и властно овладевает идеальным телом на том же ледяном столе! — заливаю кипяток. — Я порезанный, побитый, обоссаный, облапанный, кровоточащий, удовлетворённый до безумия, заполненный спермой, как лучшая работница с лос-анджелесской «Бритвы»! — раздражённо мешаю кофе, убавляю крепкость. — А потом он предоставляет мне в пользование комнату и своё тело, — ошеломлённо смотрю на Ларса. — Скажи, кто я: жертва маньяка или мальчик для игр? Где я: в логове похитителя или пустом доме отца-вдовца? Ларс громко дышит, высунув язык. Успокоившись или осознав очевидное, отпиваю горячий напиток. — Я не заслуживаю такого отношения. Сейчас пойду и сдам его полиции. Почему он меня не целует? Почему не приходит за сексом? Почему без его разрешения я не возьму из холодильника чёртову спаржу?! Почему за три дня он отдалился и сел на диету? Испугался, что не удовлетворяет меня? — задумчиво вглядываюсь в Ларса. — Я же не могу стонать на полную мощность! Я перестал гладить любимое пузико! Истеричка завелась. Муж за порог, жена жалуется собаке. Уолтер, ты реально называешь Питера «мужем»? — Да, и что? — сажусь за обеденный стол. — Кто запрещает? — отхлебнув, ошпариваю язык, отвинчиваю крышечку бутылки. — А кто он мне? Друг? Любовник? — запиваю водой. — Сожитель? Содержатель? Сколько бабок на меня потратил? Жмот! Сам довёл до состояния содержанки и нахлебника, — отхлёбываю, не ошпариваюсь. — Бросил! — стучу по поверхности. — Уехал на работу, не поцеловав на прощание, не поцеловав на ночь! Может, у него на работе проблемы? — задумываюсь, вытягивая губы и изгибая бровь. — Я тут при чём? Я в его делах не понимаю. Что за манера перекладывать на других плохое настроение? Что за манера, Уолтер, привязываться к симпатичным мужчинам, — смотрю в окно, — и расстраиваться, что они не уделяют тебе достаточно внимания? Чего я хочу от Питера? Капельку ласки или ложку грубости — так хотя бы пойму, что он про меня не забыл. Сначала маньяк перестаёт кормить жертву, потом не заходит в его комнату, потом выбрасывает труп и запирает в подвале нового мальчика. Питер найдёт мне замену и переключится на истязания с целью жёсткого перевоспитания, а я не забуду тягучих поцелуев, мохнатого торса, строгого взгляда и вога под Леди Гагу. Сепарация невозможна, если питаешь противоречивые чувства к похитителю. У меня нет дома, на улице я умру с голоду, потому что Питер не разрешил пообедать картофельным супом. — Мохнатый разбойник, — допиваю кофе. — Ларс, куда я дел календарик менструаций? Пошалим? Видать, Питер забыл, что приютил у себя бариста-шалуна. Несносный Уолтер Хатченс в восьмиклинке опрыскивает густые сливки на «чёрный бивень». Не подавитесь. Слоники старались. Немецкий Рой Робсон в коричневой шкуре опоясывает стальной ствол, сросшись с опасностью австралийской Маккоя. Чешуйчатый самец принюхивается к безобидному млекопитающему, прячущему головку под капюшоном мантии постапокалиптического кочевника. Мистер Хатченс ведёт телепередачу «Доктор Ди: ветеринар Аляски». Заигрываю с собой. Влюбляюсь в себя через поглаживания голого живота. Настырная особь, Уолтер. Выгибаешься от ласки, сминаешь ногами одеяло. Прихватываешь горло непослушными пальцами, набрасываешь петлю с запада, пригоняешь южный ветер на левый сосок. Морской бриз покрывает муслином напряжённый торс. Слева-направо, справа-налево, коричные кольца заглатывают жёсткую пищу. Стягиваю. Холодная бляшка всасывает неточные отпечатки пальцев. Размеренное дыхание за дверью соревнуется с предоргазмной эпилепсией. Камера пишет снизу, я ускоряюсь, прижав подбородок к мокрой груди и закатив глаза к затылку. Сосудистые извилины на члене добавляют на коричневый Робсон изломы. Моя палата в дурке трясётся от стонов летающего на кукушке Джека Николсона. Органза на оргазме. Если хочешь, чтобы тебя любили, в первую очередь люби себя. Питер возвращается с Майклом в семь вечера. Ребёнок играется с Ларсом, проходя мимо запертой комнаты, расстёгивает молнию куртки и сбрасывает на ходу кроссовки. — Я это должен подбирать? — ледяной тон Питера. — Кому ты это оставил? Мне? Быстро ушёл к себе переодеваться и мыть лицо с мылом. С жертвой властный и безэмоциональный под масками, с родным сыном безжалостный и несправедливый. Тебе бы посетить сеансы по управлению гневом и недельку полежать пристёгнутым к металлическому столу в подвале. «Нью-Йорк таймс» застукал новоиспечённого президента Донни в компании блондинки, явно уступающей манерам и платью Мелании. Да когда уже вы застукаете его за гейством? Мне долго смотреть политический сериал? Перелистывание страницы открывает дверь комнаты. Красивым уехал, красивым приехал, красиво соблазняет белым пиджаком в розовую полоску. Если бы Питер пришёл ко мне в шесть утра одетым с иголочки, я бы не пустил его на работу и в садик, подвесив за лодыжки к люстре галстуком, который он медленно оттягивает. Чертовски горячий и бесячий в привычной манере. Потерянный менструальный календарик врубает тревогу: брачный период по расписанию, самцы наготове. — Чем занимаешься? — Питер не торопясь приближается к кровати. — Вяжу спицами, — не вчитываюсь в газету, делаю вид, что увлечён насыщенной жизнью Нью-Йорка. — Здороваться не учили? — останавливается у изножья. Я — оливка, я в оливковом костюмчике с шортами, желудок требует оливок на зубочистке. — Родители учили, ты не учил. С кого спрос? С тебя? — опускаю газету на бёдра. — Ты в ответе за меня и моё несогласованное перевоспитание. Каков учитель, таков и ученик. Если ты со мной не прощаешься и не здороваешься, соответственно и я с тобой того же не делаю. Губы напрягаются в тонкую полоску на боксерах, чёрные брови не реагируют на удивление, проскользнувшее в глазах. Питер подбирает из кресла коричневый ремень. — Что он здесь делает? — держит указательным пальцем за бляшку. — Я метался между трусами и ботинками, но ремень перевесил игривость. Можешь забирать, он мне больше не нужен. Я наигрался. — Ты ласкал себя? Ты же не ласкаешь меня. — Я изголодался, — закрываю полосатый пиджак, который хочу потрогать, газетой. — Я голодный. — Ужин через полчаса, — Питер перехватывает ремень. — Я не про еду, — равнодушно с раздражением на конце. — Хочешь секса? — переступает у изножья, опустив голову. — Хочу в подвал, в подвале было весело. — Понравилось? — болтает ремнём, привлекая моё внимание. — Не страшно было душить себя? — Видишь на шее следы? Я стягивал и бил член, — откладываю газету. Поговорим откровенно глаза в глаза. — Мне вдруг захотелось острых ощущений. — А со мной? — переходит на вкрадчивый шёпот. Не выводи меня на нервы! — Со мной недостаточно остро было? Не страшно? Безопасно? Жёстко? — повышает голос. — Хочешь жёстко? Отворачиваюсь к окну, как обиженная девочка. Когда я начал испытывать к Питеру сильную привязанность, он сепарировался от меня. В просторной гардеробной нет белого костюма. — Уолтер, я не различаю слёзы обиды и боли, презираю шутников, извиняющихся после неудачного подкола. Стабильность. Ты гарантируешь мне стабильность? — Ты долго находишься в комнате, — вытираю слезу на скуле, не отрывая взгляда от подступающего за окном вечера. — Иди к Майклу. — Спрошу один раз, — цедит сквозь зубы, — мы сейчас займёмся сексом или нет? Он злой, он на нервах. Он не расскажет, что произошло или происходит в его жизни, потому что похититель не обязан отчитываться перед мальчиком для утех. Возможно, расслабившись со мной, ему станет лучше. Возможно, через меня Питер сбросит груз навалившихся трудностей. Секс разрешает конфликты и снимает стресс. Секс утоляет голод плоти и заполняет поры послаблением. — Да. — Спасибо, что не затянул с ответом до моего отпуска. А-а-а, так ты в отпуск, что ли, хочешь? Заработался в офисе? Сразу бы и сказал, а то я все волосы под пупком выдрал от недоумения. Майкл срывает листочки с веточек, Ларс расписывает мочой забор. Стандартный вечер в семье Брессанелло. — Одевайся, — раздражённый Питер бросает на кровать наряд для секса. — Без трусов, без футболки, босиком. Чёрные джинсы и пять ремней. — Они настолько большие, что одного мало? — с сомнение подцепляю заострённый конец узкого ремня. — Твой корсет. Поторопись. У тебя минута на переодевание, у нас десять минут в подвале. — Корсет в смысле… — перебираю в руках ремни, — на живот, на грудь… — Потуже, Уолтер, — синие глаза чернее чёрных джинс. Питер оставляет меня на минуту одного в комнате. Прямой покрой, зашитые карманы, кусачая молния. Ральф Лорен, Джимми Балдинини, Хьюго Босс, Карл Лагерфельд, Марио Валентино. Пятеро великих мужчин ждут решения низкосортного Уолтера. Дорогая работница «Бритвы». «Хью» в шлёвках, «Ральфи», «Марио» и «Джимми» — мой новый пресс, «дедушка Карл» сухими ладонями щупает грудь. Кожаный корсет застёгивается спереди и по бокам. Танцовщица готова к кабаре-шоу. — Отдавать и очаровывать. Питер в коридоре одобрительно хмыкает сценическому наряду и пышной причёске. Кожаные мужчины плотно прилегают к торсу и не сдавливают рёбра при спуске в преисподнюю. Сверлящий спину взгляд моего консьержа в чистилище смазывает кожу под ремнями скрипящим волнением. Пиджак в розовую полоску — мой личный вытеснитель изнеможения из анального отверстия. Прохладный буфет в театре человеческих слабостей на минус первом этаже в ожидании обещанной крупной поставки страстного секса. Поверхность металлического стола посередине комнаты готова к приёму распутников и следов их настоявшегося буйства. Питер просовывает правую руку под слипшихся «Марио» и Джимми» и жестом показывает занять место у стены. — Покажи, чем ты занимался сегодня, — присаживается на стол, оставляя ногу на полу. — Покажи, как ты ласкал себя, думая обо мне. Не растерявшись и мысленно хлопнув ладоши в преддверии передачи руководства по возбуждению, освобождаю скромный член из железных пеньков молнии. Не носить трусов под джинсами — удобно и похотливо. Смачно и дерзко на глазах у Питера облизываю ладонь и приступаю к самостоятельной работе. Одной рукой можно и самоудовлетворяться, и картину писать, и ребёнка кормить, и самолётом рулить. — У тебя две минуты до экспрессии, — Питер ударяет ногтем по часам на запястье. — Не поможешь? — ускоряюсь, мышцы на предплечье забиваются через пару секунд. — Многого не прошу, хотя бы расстегни полностью рубашку. — Твоя самоуверенность не предполагает моего вмешательства. Приняв меня внутрь, ты вряд ли изольёшься повторно. Он спокоен на металлическом столе, контролирует азот в атмосфере подвала и кровяные переливы по телу. Если бы не уплотнение чёрных брюк в паху, я бы не догадался, что Питеру нравится монолог в спагетти-вестерне Тинто Брасса. — Чем занимается Майкл? — дыхание сбивчивое из-за физической нагрузки, кончик языка упирается в северо-запад на верхней губе. — Не произноси это имя под неприличные звуки. В преддверии оргазма ударяю по «дедушке Карлу». Моментальный дискомфорт в сосках откликается тонкой струной в крайнюю плоть. Зажимаю аккорд на уздечке. Выгнувшись в пояснице и закусив губу, исполняю гитарное соло для зрителя в фан-зоне. Подавляю стоны тяжёлым кислородом в горле, в полумраке сомкнутых век ловлю сачком искорки. Счастливый и улыбчивый в оливковом костюме прыгаю по солнечной полянке. Помутнённое восприятие действительности не облагораживает безучастность Питера. Обидно. Ради меня мог бы сделать вид, что приятное зрелище достойно его внимания и поощрительной оценки. Правая рука ноет в плене от бездействия. Стрелки на часах громким боем подгоняют к развязке. Зажмурившись и скрипнув зубами, отпускаю финальную ноту. — Полегчало? — безэмоциональный голос берёт фальшивую октаву. — Мой рекорд — пять раз, — упираюсь лопатками в холодную стену. — Настроение в выходной было шаловливым. С пальцами в заднем проходе было бы нескромно. Вообще, я не люблю быстро, — стряхиваю остатки белёсой активности. — Любить себя долго, — блаженно улыбаюсь, — приносит тонкое искажение заветного полового акта. — У нас мало времени, скоро Майкл вернётся домой, — Питер отходит от стола. — Взять меня ночью никак? Он задумчиво смотрит на испачканные пальцы. — Оближи. — Я и тебя не прочь облизать с ног до головы, — с вызывающим чмоком засасываю указательный палец. Открытая дерзость проломит бетонные плиты Питера. — Не сомневаюсь. В мои планы не входило смывать с ног твою слюну. Ты готов? Говоря в комнате о сексе, ты предугадал положительный ответ? — Оставляю тебе право разработать, — провожу по губам мизинцем. — Обойдёмся без этого, — уголок рта совершает скачок вниз-вверх в насмешке. — Сзади быстро, как спереди? — Да, — дух перехватывает от нетерпения. — Убери, — кивает на пах. Я поспешно прячу в джинсы несдувшийся член. — Моя жертва соскучилась по мне, — с улыбкой расправляет руки. — Нежно не получится, Уолтер. Невозможно. — Сделай это грубо, — отлепляюсь от стены. — Пожалуйста, Пит. Мне надоело скучать в одиночестве. — Ты сходишь с ума, когда я тебя не трогаю, — отталкивает в грудь. — Грубость не сопровождают поцелуи и смазка. Карманы пусты, лубриканта нет. Быстро и жёстко. Возврат к подчинению и преобладанию. — Ты всё правильно понял, Уолтер, — улыбка приставшего в парке дяденьки, который через секунду нагнёт тебя, чтобы лишить жизни. У меня нет перцового баллончика. Разум не успевает опомниться после недавнего оргазма. Я на четвереньках с онемевшей рукой под ремнями. Питер на коленях нервно копошится в молнии брюк. — Я диктую правила. Если я не трогаю тебя, не прихожу за сексом, значит не хочу, — заталкивает в рот мясистый член. — Пит… — от резкого жеста язык сдвигается к горлу. — Заткнись! — отвешивает пощёчину. — Меня слушаться! — выворачивая запястье под ремнями, вжимает меня одной рукой до основания. Рвотный позыв врезается в мелкую растительность. — Как бы хорошо ты ни смазал слюной, легче не будет. Работай, Уолтер! — вразумительно болтает пальцами во рту. Он толкается быстро и напористо. Среднего размера клинок раздирает глотку. Босые стопы хрустят под подошвами оксфордов. Питер фиксирует мою голову на паху, «Марио» и «Джимми» в четыре хвата прижимают к боку вывернутую кисть. Стальные кандалы не разрезали на горизонтальные полосы тонкую кожу и вены. Три с половиной тысячи баксов используются по назначению официальной грубости. — А-а-а-а-х-х-х… — челюсти сводит, острая боль по дуге пробирается в голову. — Х-х-х!.. — секундное послабление. Вязкие слюни свисают с нижней губы на бетонный пол. Левой рукой предпринимаю неудачную попытку дотянуться до Питера. — Убрал, — хлопает ладонью по глазам и переносице. Слабый шлепок, смысл наказания кристально ясен. — Не знаешь, куда деть её? Я помогу. Питер сжимает пах сквозь джинсы, прищемляя мошонку. Толково и подло. Разгибаю колени, распрямляюсь на полу. Переизбыток слюней и пота. Горло саднит, бетонная пыль кувыркается в кашле. Не сопротивляюсь, когда Питер расслабляет один из ремней, чтобы просунуть левую руку, и затягивает с неприятном вдавливанием бляшки в кожу. — В чём твоя фатальность, Уолтер? — вынимает из внутреннего кармана пиджака ножницы. Толстые лезвия разрезают джинсы между ягодицами. Нервный треск по шву и звон железа по бетону. Меня не заколют ножницами. — В неглубоком ротике? — приступ кашля подавляет усмешку. — В нетерпеливости, — Питер подлезает под живот и вытаскивает из шлёвок «Хью». — Я планировал провести субботнюю ночь в неторопливом и пламенном сексе у тебя в комнате. Долгие, сладкие поцелуи вгрызаются в губы и расщепляются по твоему трепетному телу, в то время как мы трёмся членами. Мгновенная боль пронзает левую ягодицу. Перешибленный червяк поперёк шоссе не поднимется на второй этаж, не выбежит на улицу к мальчику и собаке. Хлёсткие удары чёрных полос друг о друга опрокидывают на правую ягодицу заполненную до краёв шкалу мучений. Мне дико больно, но я не кричу, потому что плачу, потому что днём мечтал о сексуальном превосходстве со шлепками. Дурак Уолтер. Мысли материальны с уклоном несправедливости. — Как ты понимаешь, я тоже нетерпелив. Я достаточно стерпел от тебя. Питер поднимает меня за ремни на спине. Бросок через себя — получится приём в борьбе. В Питере больше сил, чем в башенном кране. Бросок вперёд — ядро перелетает штрафную линию. Я ударяюсь грудью и бёдрами о стол. Без ласковых слов на ухо, без обхаживания замкнутой недотроги, скрученной в сухость перед потерей неприкосновенности, без расширения постепенным добавлением пальцев. Питер входит с сильным нажимом, задерживается на три десятых секунды, чтобы занять уверенную стойку. Без предисловий: я между жизнью и смертью, ближе к смерти. Он снимает себя с ручника, крепко ухватившись за ремни на спине. Я не пробую вырваться, оттолкнуть, свернуться, пошевелиться. Цепляюсь пальцами ноги за перекладину стола. Когда просишь грубый секс, пискни перед сцепкой о помиловании. — Кричи. Я разрешаю кричать. Мягкую малиновую жвачку лепишь на скользкую поверхность и размазываешь, размазываешь, размазываешь, размазываешь, пока она не побледнеет и не истончается. Смесь бессилия в мышцах, жгучей остроты в заднем проходе, надоедливой слабости в уголках глаз. Его пальцы натирают спину, его член достаёт до кишечника, его начищенный оксфорд упирается в стол, его угол проникновения не уступает покачиванию маятника, его убедительные рыкающие хрипы не притупляют жжения в растянутом кольце безбрачия. Питер не прибежит на мои крики и не вытащит из драматургии. Пятьдесят процентов страданий в левом углу ринга, пятьдесят процентов благодарности в правом углу. От крышесносного секса запотевает окно, не достаю рукой, не оставляю ровный отпечаток. Безупречный и статный «Хью» позирует на полу. «Дедушка Карл» из овчины измеряет сердечный ритм, записывает на бирку: «1000 по Фаренгейту». «Ральфи» штопает аккуратными швами раздражение после варварской депиляции столбика под пупком. Винтажный «Марио» выполз рептилией на берег, рёбра создают тень, мнимо спасают от флорентийского аромасаше. Похотливый Падре «Джимми» отчитывает кубики за детское непослушание. Изящество в каждом кусочке. Мать его, стиль! Секс — наука о прекрасном. Я охрип от криков. Обескуражен, обнадёжен, обижен. Поперёк стола, ноги болтаются, принимаю в зад клин. Нехватку секса вышибают сексом. Питер на корточках безжалостно расправляется с Нэнси в порванной леопардовой юбочке. Он отбрасывает меня к стене, дёрнув за растянутые ремни. Соприкоснувшись с бетоном голой, горящей от шлепков и истерзанной задницей, сворачиваюсь в клубок спиной к Питеру. От него исходит пар, гнев и жар агонии. Я попросил о грубости, а он убил меня. Моё тело отныне мне не принадлежит, заживо снятая шкура пойдёт на натуральные аксессуары. Я обязательно проверю выдвижной ящик с ремнями и оценю качественную работу кожевника. Как только смогу встать на ноги. Как только перестанет течь кровь. — Уолтер? — взволнованный голос. Меня передёргивает от прикосновения Питера. — Уберись… — сбрасываю его руку с плеча, вжимаюсь лицом в стену. — Ты больной… — сквозь слёзы. — Ты больной. Ты больной! У тебя крыша поехала?! — оборачиваюсь, стараясь не шевелить нижней частью тела. — Чувствуешь грань между дозволенного и непростительного?! Перегрелся в офисе?! Питер, я не вывезу это, — закрываю глаза, упираюсь лбом в шершавый холод. — Оставь меня в подвале и не приноси ведро со стульчаком. Мне казалось, ты не достанешь до потолка, но ты проломил его. Питер снимает все ремни и исполняет мою просьбу. Использованный и заполненный презерватив. Мне казалось, я не достоин быть здесь порванным и окровавленным хотя бы из-за искренности к Питеру. Если он перекладывает на меня тяжесть взаимопонимания с сыном, я готов это терпеть, лишь бы не пострадал маленький ребёнок. Если Питер таким образом демонстрирует свои чувства ко мне, я долго не вывезу это. Он меня не любит и никогда не полюбит. Я высохну от пота и слёз и не женюсь на Питере. Розовые полосы пропадают с пиджака, но он не становится белым праздничным. — Уолтер. Уолтер, — осторожная настойчивость вытаскивает из чёрной мглы, не сформировавшейся в сон со сновидением. До наступления глубокого вечера я неоднократно терял сознание. Бессловесно отказался от непредложенных ужина и помощи. Анальное отверстие раскрыто, жирное и негласно зазывает обратно. Я в разорванных джинсах под тёплым пледом. Питер заботится в том случае, когда стоит вопрос смерти. — Пойдём в комнату, нечего здесь спать. Ночи холодные. Я опираюсь на него, не разомкнув веки. Вечность добираюсь до лестницы. Медленными шагами прохожу тёмный первый этаж. Ночь. Ночью Питер не спит, потому что мне не место в подвале. Мы задерживаемся у кровати, чтобы снять джинсы и надеть свободные трусы. Само собой, переодеванием занимаюсь не я. Чувствую под собой полотенце. Питер заботливо накрывает одеялом. — Наутро дом полностью в твоём распоряжении. Обед и ужин в холодильнике. Я оставлю ключи от входной двери. Погуляй вечером с Ларсом, потому что мы вернёмся очень поздно. — Почему? — лежу на спине в полудрёме. Питер отвечает после долгого раздумья: — Поговорим в субботу. Если будет не трудно, сделай кое-что для Майкла. Я не хочу посвятить выходные рукоделию. Я не уточняю, что за рукоделие и о чём мы поговорим в субботу. Из-за нетерпеливости я лишился неторопливого секса с долгими поцелуями. Суббота придёт завтра после полуночи. Мокрое пробуждение под хлюпанье. — Чёрт, Пит, — с закрытыми глазами. Ларс облизывает руку. Размечтался, Уолтер. Навязчивое солнце поджаривает яйца на спине. Жарко с мурашками. Необдуманно откинувшись на спину, тут же чувствую ответную реакцию конкретной части тела — иголки вонзаются. — А, а, а, — поспешно встаю с кровати, цепляясь за край и навесные полки. Следы крови на полотенце, свободные трусы собрались между ягодицами. Пятна не пропиталась на простыню и матрас, под полотенцем пелёнка. — Твоя? — спрашиваю Ларса. На письменном столе тарелка с круассаном и джемом, остывший чай с лимоном, ключи, пачка пластилина, цветной картон, ножницы, клей, листья и веточки в целлофановом пакете. Рукоделие. Стикер с просьбой: «Помоги Майклу, пожалуйста. Тема любая». У Питера крючковатый почерк. В кресле двое свободных трусов, полотенца, пелёнки, вата, спонжики, мазь, антисептики. — Мохнатая медсестричка. Сначала покалечит, потом не вылечит. Почему не разбудил? — отпиваю жутко кислый чай. Я прилагаю титанические усилия, чтобы дойти до ванной. Мочусь со вздохом-скулежом, наспех умываюсь. — Умоляю, останемся на втором этаже до твоего выгула, — оперевшись на стол и отклячив ягодицы, унимаю жжение прохладным антисептиком и жирным кремом. — Я пёрднуть не могу, а ты говоришь подогреть круассан. Лёжа на животе поперёк кровати и подстелив под картон чистое полотенце, облепляю пластилин тонкими узорами клёна и дуба. Это будет индийский слон с платком, браслетами на ногах и бивнями из веточек. Отец и сын не возвращаются к семи вечера. Я не отец и не сын, мои родители забили на меня, друзья сорвали объявления с фонарных столбов. Ларс бегает по участку. Впервые за недели заточения я брожу босиком по траве. Странное чувство, не забытое, а неведомое. В мамином саду лежит каменная плитка. Это не проверка. Дом стоит на оживлённой улице, за высоким забором беззаботные люди в пятничный вечер. Я выбрался, ключ от ворот в пальцах. Собака выгуляна и звонким лаем намекает на поощрение за сделанные по центру участка дела. Питер освобождает меня. Я единственный выживший и выбравшийся из подвального бетона, вылез из стены, куда меня замуровали. Стою, курю, вдыхаю полной грудью. Питер не попрощается. Всего лишь очередной подопытный и успешно спасённый. Похититель рыскает по улицам в поисках кандидата на мой трон. Вот ты и дождался свободы, милый Уолтер. — Показывай, что натворил, — надеваю на руку пакет. Сытый Ларс облизывает лапы в разобранной кровати. Индийский слон выполнен аккуратно, не придраться, на месте Майкла я бы не отдал на совсем воспитателю. Мой праздничный ужин — креветки в кокосовой стружке. Мой последний ужин. Последний секс фееричный. Спасибо на этом. Напоследок я бы предпочёл услышать ласковые и напутствующие слова от Питера, а не корчится от боли в туалете, соединяя колени и выгибаясь от ощущения деторождения через анальное отверстие. Белый унитаз залит кровью. — Чёрт… — сгибаюсь пополам у джакузи. — Надеюсь, ты чувствуешь себя так же паршиво, как я. Он не приезжает в девять вечера. Он не приезжает в десять вечера. В одиннадцать на другом конце отвечает женский голос: «Оставьте сообщение». Собрав в голове набор бессмысленных слов, общий смысл послания рождается импульсивно: — Я жду тебя. Не знаю зачем. Не поговорить, потому что суббота не наступила. Просто. Знай, я жду тебя. Он не перезванивает и не приезжает сегодня. — Разбуди меня, когда приспичит утром, — глажу сопящего Ларса на соседней подушке. — Я не очень себя чувствую, поэтому теряю ощущение времени. Провалившись в неспокойный сон после прогулки с Ларсом и его кормления, просыпаюсь от работающего в гараже двигателя. Приехал. Майкл не нарадуется собаке, с детской экспрессией пересказывает сюжет мультика. Меня не существует в доме, моя комната не заперта. Питер выглядит на удивление официально и полосато для субботы: синий вельветовый костюм, бело-сиреневая рубашка, трёхцветный галстук. Одежда яркая, настроение мрачное, волосы неуложенные. Вылезаю из кровати, стыдливо прикрывая испачканные трусы — это уже третьи, это уже не кровь, а менструальная грязь. — Я сделал слоника, — переступаю на пятках к столу, — индийского слоника. Использовал не все материалы… — неловко смотреть в глаза после глупого сообщения на автоответчике. Выгуливая Ларса утром, я грыз ногти, сетуя на то, чтобы Питер не прослушал невнятную просьбу приехать. — Милого слоника. Питер подозрительно долго молчит, я подозрительно долго умиляюсь поделкой из пластилина и листьев. — Мохнатый разбойник, — приступ смешочков. Не понимаю, зачем вспомнил. Не боясь осаждения за неуместные шуточки, встречаюсь взглядом с Питером. Ему не смешно, ему досадно, грустно, горько. На улице счастливый Майкл убегает от гавкающего Ларса. Необратимо и неправильно. — Я переспал с подругой.