Осколки мыслей

Никому неизвестная, тягуче звучащая песня разносится по залу элитного клуба, проникая в каждую кость и взывая к потерянным душам – лишь двум конкретным. Красный свет прожекторов мягко обволакивает влажные тела, выставляя напоказ каждую каплю пота, обнажая миру все несовершенства, словно под рентгеном. Дым аккуратно летает в воздухе вокруг мечущихся в пьяном танце людей – словно танцевальная чума в истлевающем всё на своем пути пожаре. Мания в самом ярком ее проявлении. Одержимость в самом кричащем наряде. Сынчоль сидит в полутени VIP-зоны, окидывая взглядом, полным отвращения, толпу, что неустанно двигается с прикрытыми глазами и улыбками, спонсированными алкоголем. Его бокал не тронут, сигарета медленно тлеет между пальцами, а поза расслабленная – словно он сидит на троне, окруженный полумраком и молчаливыми охранниками по краям, как король, чья кровь разбавлена кокаином. Повелитель этих пьяных душ и хмельных возгласов. Император разгоняемых по крови наркотиков и окутывающего страха. Он почти не двигается, лишь его взгляд – невыносимо тяжелый, неимоверно острый – медленно мечется по смазанным лицам, цепляясь за одно. Самое выдающееся и явно незабываемое. Он не знает имени – не стремится узнать. Ведь этого человека невозможно не заметить – будто в комнате, полной полупрозрачных теней, кто-то зажег маяк, на который Сынчоль тянется, как раненый мотылек к гаснущему огню. Джонхан в красном свете кажется ему дорогой куклой на богато украшенной витрине известного бутика. Звонкий смех, что Сынчоль, кажется, слышит даже сквозь музыку, доносящуюся из динамиков; кричащие о достатке золотые украшения на запястьях и длинных, изящных пальцах; чужие наглые руки на тонкой талии; манящие губы, оставляющие поцелуи на чужой щеке. Рьяная львица, пойманная в бриллиантовый вольер. Нежная птица, что никогда не окажется на столь желанной свободе. Он поворачивается, будто почувствовав, и ловит взгляд Сынчоля. Задерживается, но всего лишь на жалкую секунду, а после снова тонет в пьяных объятиях и ярком свете прожекторов, скрывая легкий вздрог длинных ресниц. Скрывая – как тот, кто устал прятаться за роскошью и удерживать себя от бегства. Он снова погибает в пожаре, напоминая Сынчолю ангела. С напрочь обугленными крыльями. Сынчоль, от чьей ауры веет запредельной опасностью и безмолвной жестокостью, не из тех, кто делает первые шаги. Не из тех, кто следует за кем-то, но ведь во всем бывают исключения. Его сердце бьется в такт с басами, а грубые пальцы давят сигарету в фарфоровой пепельнице, как будто ломают чужое горло. Он берет в руки бокал и сжимает чуть сильнее, чем нужно, а таблетка под языком растворяется непривычно быстро. Его внимание – угроза. Или мнимое обещание, за которое можно отдать жизнь. Дуло пистолета – холодное, но неизбежное. И возможно ли выжить после него? Или же без него? — Приведите его, — его голос теряется в переизбытке звуков, но в нем сталь – привычка всегда быть услышанным даже сквозь шум. Сердце подрагивает, но выражение лица остаётся неизменно ледяным и поистине опасным. Мания, выжигающая города. Подземный ад и витрина золотой жизни – скрытная тень и блистающий неон. Одержимость, обернутая в горькую сладость.