Молчание

— Ублюдок. — Ладно. — Свинья. — Допустим. — Обезьяна ебаная. — Во-первых, ты свечку не держал. Во-вторых, ты обезьян-то вообще видел? Зик выглядит довольным. Ну, он, конечно, таким выглядит почти всегда: популярна расхожая фраза о людях с сотней видов плохого настроения, а гребаный Йегер назло всем щеголяет любыми оттенками хорошего. И не разберешь: то ли сегодня овощная похлебка была неплоха, то ли он сообразил еще какое военное преступление. — Да вот, несколько лет назад с одной столкнулся, — скалится Леви. — В зоосад-то на материке дошел? — вежливо интересуется Зик. — Там еще много кто живет. — Спасибо, от приглашения в гости, пожалуй, откажусь, — огрызается Леви. Молчание. В лесу сидеть зябко, сыро и скучно; Леви иногда малодушно жалеет, что они держат ублюдка не в гостинице, как тот мечтал. В гостинице можно знать, что происходит вокруг, еще можно из нее выйти, а главное — можно принять ванну. На холод мерзко ноет плечо, но вспомнить, когда он успел его потянуть, не получается. Признавать не хочется, но усталость и возраст все равно берут свое. Ноет плечо, по ночам тянет спину, болят забитые мышцы на ногах. Средняя продолжительность жизни разведчика — в лучшем случае лет семнадцать. Леви прожил вдвое больше, и, кажется, радоваться здесь все-таки нечему. Гребаный Йегер читает свою философскую заумь уже в третий раз и отвлекается, видимо, только чтобы перекинуться с ним хоть парой фраз, и Леви начинает подташнивать от вида склоненной над книгой бородатой белобрысой башки. — Ты на мне дыру протрешь, — дружелюбно заявляет Зик, снова нарушая молчание, прикрывает книгу и тянется к земле, чтобы оставить ее у ящика. У Леви чешутся кулаки и ноги. Ноги, откровенно говоря, прямо-таки зудят: пиздануть бы его коленом в нос, раз уж сам так удобно подставился; отбить бы ему к чертям собачьим ребра, размозжить бы голову, чтобы больше не улыбался, чтобы больше не разговаривал, чтобы больше не дышал, или чтобы дышал из последних сил, тяжело и со свистом, чтобы кровь на лице пузырилась. Чтобы он хоть немного испугался. Убить бы его, великие стены, да и дело с концом.  Ногти бессильно царапают кожу ладони, и Леви медленно расслабляет пальцы: только бы ублюдок не заметил, только бы не подловил на эмоции. — Бей, — невозмутимо предлагает Зик. — Я бы на твоем месте переставал выебываться, — цедит Леви сквозь сжатые зубы, чувствуя, как шумит в ушах и застилает глаза. Эрвин, помнится, как-то предлагал считать до десяти в таких ситуациях, чтобы успокоиться. Леви, кажется, тогда честно досчитал и влепил ровно на одиннадцать. Ублюдок почему-то встает и за несколько уверенных шагов подходит вплотную. Леви смотрит снизу вверх, не моргая. — Капитан? — тут же слышится из темноты где-то сверху. — Отставить, — Леви предупреждающе поднимает левую руку. Зик умиротворяюще поднимает руки вверх, мол, сдаюсь-боюсь, не трогайте, и, черти б его драли, улыбается уголком рта. Леви, в конце концов, не железный. Леви в гробу видал абсолютно всех Йегеров, и конкретно этого — в первую очередь. — Сядь и не приближайся ко мне, или я отрежу тебе ноги, — тихо и очень ровно говорит Леви. — Хочешь, я тебе отсосу? — говорит Зик. — Нет, — отрезает Леви. — Поговорим об этом завтра? Молчание. Говорят, когда есть, о чем вместе помолчать — это признак величайшего доверия. У Леви с прописными истинами в целом по жизни не очень сложилось. Каждая на поверку оказывается мутной хуйней с кучей подводных камней, которые всплывают на поверхность в самый неподходящий момент. Ну, например, как сейчас. Эрвину бы понравилось, — думает Леви. Эрвин такое любил: шкалу бреда бы повыше, да врага бы посильнее. Возможно, нашел бы, о чем помолчать, и с Йегером. — Как тебе такое, Эрвин: твой убийца предлагает мне отсос в лесу, — зачем-то вслух говорит Леви перед сном. Никто не отвечает, и, в общем-то, да и слава стенам: Леви не уверен, что хотел бы услышать какой бы то ни было ответ. Гребаный Йегер, как ни странно, наконец, затыкается и сидит целыми днями на своем ящике с таким скучающим видом, что впору предлагать играть в дурака на раздевание. Белесые патлы выглядят так, что приближаться Леви не горит желанием сильнее, чем обычно: за его волосы удобно уцепиться, если — скорее, когда — захочется снова ему втащить, только вот от вида сальных и спутанных волос мутит. Скучно становится уже до чертиков.  — Я восхищен. Йегер вопросительно приподнимает бровь и через несколько секунд даже удостаивает ответом: — Чем? — Тем, что ты смог заткнуться аж на трое суток. — Так что насчет того, чтобы я тебе отсосал? Леви не железный, совсем не железный; Зик нелепо приоткрывает рот и судорожно ловит воздух, и так хочется ударить и по лицу тоже, чтобы он свалился на землю, и можно было его отпинать, так хочется, что сводит зубы. Нога приятно гудит от удара. — Вставай, — бурчит Леви. — Нет, — сипит Зик. — Йегер, ты совсем страх потерял? Что значит «нет»? Вставай, говорю, — плохая была идея, ну плохая же была идея, судорожно думает Леви, — шмотки свои на реке постираешь. И голову помоешь. Смотреть страшно, и воняешь, как настоящая обезьяна. Йегер молчит, видимо, переводя дыхание. Потом медленно разгибается, и, пожав плечами, встает. — А ты откуда знаешь, как воняют обезьяны? — Ты об этом с выхода из лагеря думал? — Есть на материке одна страна, где тоже любят отвечать вопросом на вопрос. Ты точно за стенами родился? — А что? Зик хохочет, и, сука, так заразительно, так искренне; Леви даже как-то завидно, что кто-то еще умеет так смеяться. У Зика широкие плечи и сильная спина, бледная кожа с веснушками, а шрамов совсем нет. Логично, думает Леви. Было бы странно, если б были. На Эрвине, кажется, за годы живого места не осталось. Шрамы были белыми, выпуклыми и живыми, и Леви почему-то задерживал дыхание, если к ним прикасался. Вода совсем не холодная — течение здесь небыстрое, да и солнце, видимо, нагрело за полдня. Плещется Йегер до победного, но на просьбу выдать бритву Леви смотрит на него чуть ли не с жалостью. — Может, веревку и мыло? Надежнее будет. — Для такой цели я бы попросил пистолет, — скромно отвечает Зик. — Если бы ты и правда застрелился, я бы тебе хоть свой отдал. — Отдавай. Это странно, это все странно, зачем он его потащил мыться, можно же избить его и ногами, совсем необязательно трогать его за волосы, что за тупая отмазка. Леви тянется к кобуре, как завороженный, достает пистолет, и смотрит. — Стреляй в лоб, — любезно подсказывает Зик. — Потом постарайся изрешетить мне голову получше. Морок спадает, и Леви дважды сжимает онемевшие пальцы. — Йегер, скажи мне честно, ты конченный? Мне приказано тебя не убивать, и хрена с два ты в таком случае при мне сдохнешь так просто, — зло выговаривает он. Зик, черт его дери, улыбается во все тридцать два. — Капитан, я знаю, где ты видал все эти приказы. И знаю, что у тебя есть приказ поважнее. Исполнишь?  Леви почти физически чувствует, как воздух вокруг превращается в ледяной студень: ни вздохнуть, ни пошевелиться. Рука с пистолетом нелепо застывает в неестественной позе, лицо перекашивает, ноги, как набитые ватой, врастают в землю. Зик сочувственно кивает и подходит ближе. — Вот и ответ, капитан. Ты меня, — подходит вплотную, — убить, — накрывает руки своими и тянет их выше, к своему виску, — не сможешь. Потому что не хочешь. Леви кажется, что он слышит, как бьется вена на виске у Зика. Зик любуется, откровенно любуется его растерянным видом, и медленно отводит его руку от своей головы, и отпускает пистолет, и даже ждет, пока Леви уберет его обратно. Пальцы не трясутся, и на том спасибо, думает Леви, сжимая ладонь, и смотрит, как Зик снова нелепо складывается, и держится руками за живот, и из-под его ладоней течет кровь, а из горла вырывается булькающий мерзкий хрип. Ничего, потерпит, эту скотину так просто не убьешь, тут он не сдохнет, у них еще есть немного времени. — Я тебя убью, — говорит Леви. Зик молчит.