Эндрилы

О том, что Нил — гей, Эндрю на двадцатом году жизни узнает случайно и против воли (своей и Нила). Не то чтобы ему было дело в сознательном возрасте, с кем Нил спит. Экси и контракт на несколько лет не особо располагали к откровенным разговорам, он и сам не делился — да и зачем, когда после выпуска из университета их жизни, так крепко связанные, все же слегка разошлись в своих путях на время? Он не спрашивал ни в письмах, ни в частых созвонах: «ну что, девушку ты уже нашел, не?». Сейчас кажется, в этом есть свой подтекст, будто бы Эндрю попросту не х о т е л слышать ответ. Но об этом он тоже старается не думать. Нил рассказывал ему много, почти, наверное, все, сколько успевал — и если в этом «всем» ни разу не фигурировали женские имена, Эндрю не докапывался. Странно только, что Эндрю не замечал раньше. Не заподозрил, не засомневался. Не… думал? Ну, только если вскользь, сразу отрицая и кидаясь в ответ на насмешки от одногрупников за любые шутки на эту тему в их сторону по типу: «А Нил — пидор! И ты, Эндрю, тоже!» — и никогда, никогда, даже глядя в расширенные и испуганные глаза Нила он не воспринимал это всерьез. Ну, потому что они нормальные. Теперь — он думает — понятно, что просто не замечал ни одного звоночка. На то, чтобы переварить случившееся, подумать, походу, принять, у Эндрю уходит меньше суток, хотя, уходя, он был уверен, что на это уйдет не меньше недели, причем непонятно, как тогда пересекаться на поле. Просто в какой-то момент чувства сменились странным спокойствием, принятием, что ли — что, ну, да, Нил, видать, всегда таким был, и они же как-то общались до этого, и Эндрю не перестанет, да вы что, с ума сошли, считать его своей семьей. Случившееся — случилось, когда Эндрю невовремя оказывается в общежитие: поздно вечером, перепроверяя опустевшие коридоры и этажи, уже заканчивая осмотр и будучи уверенный, что Нил уже ушёл к себе в комнату и видит десятый сон. Первое, что он слышит — звук, идущий из комнаты, тихий, слышимый только тогда, когда он уже бесшумно пересекает порог комнаты и мельком видит и экран. Нил не видит его. Вся огромная комната в полутьме, свет идет только с экрана, на котором разворачивающееся действие тоже происходит практически в темноте, полунамеками, полутонами, и все равно понятно. На огромном экране целуются, медленно снимая друг с друга одежду, два мужика, и Нил, сидя на диване к Эндрю спиной, не двигается, смотрит, не отрывая глаз, так пристально, что даже не услышал шорох открываемой двери. На первые минуты Эндрю тоже подвисает, думая, что это шутка или просто очередной артхаусный фильмец, от которых Нил так тащится. Но фильм не уходит в символизм, изображение уходит в порно — медленное, не из разряда грязных видосов, снятых на телефон, даже, в какой-то степени, красивое , и последней каплей становится прорезавший слух тихий выдох, не из колонок, совсем рядом, когда видно, что Нил, босыми ногами забираясь на диван, сползает спиной ниже и как подросток прижимает коленки к груди. Когда и как Эндрю выходит, он сам не сразу понимает, все происходит слишком быстро, от вспышки перед глазами и разорвавшейся бомбы какой-то злости, смешанной с растерянностью и стойким тянущим неприятным ощущением, названия которому нет, до резкого и очень громкого вызова лифта и за секунду до закрытия дверей выключившегося звука фильма на экране. Понял, что он видел — думает Эндрю. *** Эндрю злится весь оставшийся вечер и следующий день, пока они не пересекаются. То ли на себя — что не понял, что не увидел и не спросил , то ли на него — что не рассказал, что наверняка уже трахался с мужиками, цеплял себе кого-то, и ни слова — никогда — не говорил. Когда Эндрю представляет, ловит картинку перед глазами, как Нил под кем-то стонет так же тихо и, блядь, двигается, принимает член, то пелена перед глазами становится уже красной и отдает мигренью в голову, как Эндрю думает сначала — от неприятия и отвращени, потому что в университете… Эндрю обнаруживает, что уже сутки думает, как Нил лежит под кем-то, спит с кем-то, целуется с кем-то, трахается, и не сразу ловит себя на мысли, что, наверное, думать об этом как-то странно, да и вообще, почему это сразу Нила, а не Нил, но не получается «не». Если так посмотреть и в действительности, отключив эмоции, подумать, то, зная Нила — а Эндрю очень хорошо его знает — не в его характере идти и искать себе мужика на ночь. Слишком много работы, слишком интервью с ним: будь это в действительности так, без Эндрю и его реформы системы безопасности о похождениях Нила по членам знала бы каждая желтушная газетенка в городе, а то и во всей стране, не на уровне баек и грязных сплетен. Логичнее было бы предложить, что Нил, скорее, нашел бы себе кого постоянного, но тогда бы Эндрю, кроме себя, видел бы с ним кого-либо еще: Нил ведь наверняка бы представил ему какого-нибудь «друга», «партнера», с которым познакомился и работал, пока Эндою не было рядом. Были партнеры, но Эндрю точно знал, что уж с ними-то… Был один педик, вспоминает он после и злится — и на него, и на Нила. Приходил, спрашивал про видосы, которые Нил уже удалил, пришлось его выпроваживать из лисьей башни почти под руку, потому что Нил начинал нервничать, а когда нервничал Нил, нервничал и Эндрю. Но с этим человеком он знаком до этого не был, значит, и этот вариант отметался — значит, у Нила в действительности никого не было, и Нил— гей, не ходящий ни по клубам, ни, слава богу, по каким парадам, а значит — нормальный человек, просто… гей. Просто смотрит порно и периодически залипает на мужиков. И дружит с Эндрю. С Нилом они не видятся и второй день, заняты домашкой и парами — Эндрю полностью уходит в тренировки Только то, что они не говорят между собой , все равно сбивает весь настрой. Между ними, значит, все годы, даже до ссоры и после примирения, были тайны — вот такого огромного масштаба. …А потом Эндрю видит сон — где Нил целуется с кем-то, стонет кому-то в рот, цепляется за плечи, двигается в такт толчкам, повторяет имя, почему-то «Эндрю, Эндрю-Эндрю» хрипло и через вскрики, заполошно, и внезапно оказывается, что этот кто-то — он сам, вбивающий Нила в этот диван, пока на фоне идет фильм, и внутри него так хорошо и горячо, как никогда и ни с кем, и хочется целовать, покрыть засосами шею, на которую залипал еще в начале семестра , и трогать везде, потому что наконец-то можно и наконец-то правильно. Нет, Нил нормальный парень, ладно. Увлекается своим, не выпячивает, не встречается ни с кем, хотя мог бы, Эндрю не имеет ничего против, и то, что он делает у себя в комнате лично его дело, но когда оказывается, что в своих внезапно стукнувших эротических фантазиях Эндрю видит самого себя на мест предположительного мужика Нила, то наступает совсем невесело. Они с Нилом не видятся третий день, на этот раз Эндрю не появляется намеренно, только в коротких сообщениях отвечает на его вопросы, что слишком занят Эндрю понимает еще через какие-то пару-тройку часов, пока возит приставшие мысли как вилкой по тарелке, туда-сюда, до головной боли и искр перед глазами. И вспоминает сон. И — как было хорошо и впервые не неприятно, и впервые хотелось смотреть в глаза и трогать, а не механически выполнять выверенную работу, двигаться, глубже, быстрее, как партнерша попросит, просто чтобы достигнуть разрядки и потом пойти выкурить целую пачку, потому что чувствуешь: хуйня какая-то, а не секс. От одного сна прошибло сильнее, чем за все годы собственной реальной половой жизни, и, блядь, Эндрю так же стремительно упал в осознание, что он, походу, такой же, но можно было обойтись без «да мы никогда, мы друзья, и вообще!» в голове. Нихуя себе друзья. *** О том, что он сам — гей, Эндрю тоже узнал случайно, но уже по обоюдному желанию. С Нилом они видятся, когда, похожи, у того лопается терпение. Первое, что Эндрю видит краем глаза, рыжий всполох волос в дверях комнаты, Нил хочет поговорить, и отказать Эндрю не может У Нила явно видно, как залегли тени под глазами, как от недосыпа, и Эндрю с горечью думает сначала: вот, блин, отошел, называется, на пару-тройку дней, уже успел заработаться так, что спать перестал. А потом еще: вот, блин, какой же даже так красивый. Осознавая все про себя и — теперь — про него, Эндрю не особо понимает, как начать и продолжить разговор, думает, пока остается еще немного времени, когда они отходят к балкону и он зажигает сигарету, чтобы перевести дух и расслабиться, что бы сказать. Нил начинает первым, и голос у него непривычно тихий, а тема разговора — странная: Нил поднимает на него округлившиеся глаза и моргает. — Я… слушай, я… знаю, что ты все видел. Давай поговорим, м? Ты… — голос на секунду срывается, и Эндрю, мельком опуская глаза, видит, как подрагивают его пальцы и как он крепко цепляется за ограждение позади себя. — Ты же теперь знаешь, да? Слушай, я могу объяснить, ты мне просто дай только сказать, ладно? Это не то, что ты… На секунду что-то обрывается в груди, и он даже не особо слышит, что Нил говорит дальше. — …И я все еще пойму, но просто… ты… Я знаю, ты все это не поддерживаешь, но давай… Может, сделаем вид, что ничего не было? Или… О боже, — он замирает, прекратив тараторить, и Эндрю поднимает на него глаза. — Ты же это и так сделал, да? А я поднял тему и… — Нил, — останавливает его, потому что иначе прекратит этот безумный поток слов будет невозможно. Не особо понимая, что делает, как-то неловко, неудачно он протягивает собственную руку и касается чужой холодной ладони. Отрывает от ограждения, касается запястья, смотрит: на искусанные ногти, бледную кожу и, выше, на предплечье и в шрамах . Эндрю просто знает, что они есть. Не раз же видел. Нил весь такой, как будто звездами усыпан, везде разный, и Эндрю раньше не думал, почему, если ему и нравились какие девчонки, то только рыжие, с голубыми глазами, и то, пока в койку не ложились. Он не так понял? Может быть. Может быть, Нил попросту смотрел очередной фильмец, Эндрю неудачно зашел, попал на пикантный момент — да, вполне себе. Но у Эндрю было несколько дней, чтобы посмотреть в ретроспективе, и, как бы, что бы кто ни говорил, он не тупой и уж точно не слишком критичный. Он слишком любит себя и слишком любит Нила, чтобы, даже если это неправильно, от этого отказываться. А потому он молча тянет Нила на себя, вытаскивает его с балкона и ведет, мягко стискивая за руку, к лифту, пока Нил недоуменно хмурится, растерянно озирается и несколько раз переспрашивает и повторяет имя — тихо, почти как во сне. И когда они оказываются в лифте, Эндрю улыбается, жмет кнопку верхнего этажа, оглядывается в сторону застекленной стены, подбирает в голове слова, не может подобрать, думает, как лучше, решает в какой-то момент, что лучше — действием, и подается поцеловать, когда выходят из лифта. А Нил не отвечает, Нил напряжен, как пружинка, вот-вот грозящая лопнуть, хотя губы его, ухоженные и мягкие, такие вкусные, что внезапно не хочется отрываться, подхватить, как во сне, прижать к любой первой попавшейся поверхности и повторить, но он не отвечает, и Эндрю остраняется и думает, что будь ему не двадцать лет, покраснел бы, как школьник. — Ну что? Я все не так понял? — уточняет он. — Т-ты же… — голос его необычно высокий. — Угу. Пытался сообразить. Я «же» или все-таки «не» же. — Что? — глаза у Нила куда-то плывут, видно, стоит чуть отойти на шажок, не напирая так сильно. — Но все же, — говорит Эндрю хрипло. — Мой тебе совет, Нил. Не смотри порнуху на экране не в своей комнате, сюда же… любой подняться может. — О любом другом предупредят, — говорит он теперь почти безэмоционально, не моргая, смотря на него прямо, и слышно, как он думает, как крутятся шестеренки у него в слишком умной, но иногда такой дурной башке. — Эндрю, ты… — Ага, — перебивает Эндрю. Слово ему все еще пока не нравится, он «не», но в случае с Нилом — видимо, да. Нил кивает — коротко и быстро, часто моргает, чуть поворачивается. На секунду кажется: сейчас что, уйдет? Развернется и пойдет дальше по делам? — А зачем игнорировал? — Я учился же… — Да конечно. — Ну, и пытался утрясти в голове, что ты, оказывается, все-таки не такая святоша, — он коротко смеется, а потом смеется снова, видя возмущенно взметнувшуюся чужую голову. — Кто мне в школе высказывал, что порно — это… — Это не… ! — он даже не договаривает, продолжает чуть тише. — Это эротика. Есть разница. И… стой, господи, то есть… Ну. Быстрей. Доходит как до жирафа. До Эндрю, между прочим, вообще-то, тоже, аж целых три дня, но все же. Нил неожиданно расплывается в облегченной улыбке и — о, теперь не смешно — у него на глазах, на краешках глаз, почему-то появляется влага. Он шмыгает носом, сильнее трясутся его руки. — А я думал, ты уйдешь и… и больше не захочешь иметь дел и… или просто решил забить, а ты… Он затыкается резко, как от щелчка. Потом поднимает на него еще более осознанный взгляд. Моргает, поднимает руку, касается кончиками пальцев губ. — И мы поцеловались. — И мы поцеловались, — удивленно повторяет Эндрю. Они… только что… что? Да, он сделал это — мотает в голове назад на пару минут. А потом не мотает. Потом Нил сам кидается на него и как будто пытается съесть, целует напористо, сильно, не по-девчачьи, и Эндрю накрывает, как не накрывало никогда, и он даже не сразу подхватывает инициативу, пока растерянно держит руки на чужой талии и бедрах. И лишь затем — ну, наконец-то — делает, как во сне. В жизни оказывается еще лучше