Невероятные приключения шестерых членов российского актерства

Царящую в кромешной тьме тишину постоянно нарушали то сильный кашель, то чей-то заложенный нос, то глухое бормотание. Если бы свет озарил глухую тьму – можно было бы увидеть, насколько худыми и измученными выглядят шестеро спящих в этом месте. В довершении ко всему их терзал промозглый холод. Спящие морщились, кашляли, кутались в свои покрывала и теснее жались друг к другу. И все же понимали: надо поспать, любой ценной вырвать для себя эти жалкие гроши покоя и новых сил. Поэтому они отбрасывали прочь от себя всю боль и неудобства и, сжав веки покрепче, продолжали спать.  Вдруг эта «борьба за покой» нарушилась. Одна из фигур медленно приподнялась, стараясь не потревожить соседей. Она тряхнула головой и принялась осторожно выбираться из общей кучи. Ощупывая перед собой дорогу, фигура уползла подальше от «постели». Хотя это «подальше» – расстояние вытянутой руки от лодыжки любого из спящих; и все же лучше чем ничего. Фигура опустилась на колени лицом к темной стене и накинула на голову бывшую на ней некую шаль. Некоторое время она так и сидела, не шевелясь, слушая доносившиеся сзади нее мучительные звуки. Но вот фигура сложила руки в молитвенном жесте и, подняв голову, зашептала: – Великие Супруги Фантазия и Вдохновения, знаю я, что не имею право просить пощады даже у богов, и все же, молю вас: выслушайте меня. Вот уже почти двенадцать лет мы пытаемся вырваться из под власти наших сулонтов. Да, мы – великие грешники, ибо хотим пасть также низко, как уже пали многие книжные рода. И все же, – тут на ее лице проскользнула горькая ухмылка, – лучше быть порочными мятежниками, чем добродетельными обывателями. Но довольно, я ни кого судить не берусь. Не буду я молить вас о милосердии и о прощении наших бунтующих душ. Я осмелюсь просить вас лишь об одном: пошлите нам шанс. Ничтожный, крохотный, но шанс; я даже ни сколько за себя прошу, сколько за моих спутников. Я-то что, – снова горький смешок, – скорей всего последняя в своем роду осталась, а я далеко не самый выдающийся персонаж. Но они, – она махнула рукой на спящих, – их двое-трое из своих книг осталось, они герои сильные и способны вести за собой. Я понимаю, Великие Супруги, что вы, как и положено, считаете нас подлыми негодяями. Да мы подлецы, – шаль спала с ее головы; глаза наполнились злым азартом, – но мы и не раскаиваемся. А все же, пошлите нам шанс. Вы тем потешите и себя и нас. Если уж идти на верную гибель – так с крохотной надеждой в сердце, – молившаяся достала нож, висевший у нее на поясе. – Позвольте напоследок преподнести вам мой скромный дар, – она отрезала кусок шали и прядь своих волос. Перевязав локон, она подняла его верх, – Я прошу о шансе и готова платить за него сполна. Раз я одна возношу эту молитву что ж, значит и отвечать за нее я буду своей и только своей жизнью.  Она бросила локон в воздух и, быстро отвернувшись, вернулась спать на свое место. Все ее тело колотила дрожь. «Почему я на что-то надеюсь? – думала она. – Разве есть место божественной милости в наше время? Но довольно: что будет, то будет. В любом случае мы не собираемся восстанавливать те мосты, которые сами же сожгли».  Она вновь провалилась в мучительный полусон. А между тем огненный локон не упал на землю, а понесся далеко-далеко. Будто чье-то дыхание направило его прочь из этой убогой тьмы и холода, из этой погрязшей в войне земли, из Книжного Мира… прямиком в Людской Мир.