Run baby, run

Чуя стоял в темноте, сжав кулаки. Его дыхание вырывалось шумно, губы дрожали — от злости или от разочарования, он уже не понимал. Дазай молчал, глядя на него спокойно, будто всё происходящее — не более чем лёгкое недоразумение. — Когда-нибудь, — Чуя повторил его слова тихо, почти шепотом. — Ты постоянно это говоришь. Снова и снова. А я всё терплю. Хожу за тобой, как дурак, живу в дешевых мотелях, прячусь, работаю где попало. Ради чего, а? Дазай не ответил. — Знаешь что? — Чуя шагнул к нему ближе. — Мне не нужно, чтобы ты всё рассказыва́л. Мне нужно просто знать, что ты мне не врёшь. А сейчас… Он замолк, опуская взгляд. — Сейчас ты просто странник из борделя, торгующий информацией, который втянул меня в чёрт знает что. Дазай усмехнулся, хрипло и немного устало. — Ты ведь сам пошёл за мной, помнишь? Чуя снова взглянул на него. — Потому что ты уходишь, как привидение, и появляешься только под утро. Как мне не пойти? — Значит, ты волнуешься, — Дазай снова усмехнулся, на этот раз мягче. — Да пошёл ты, — бросил Чуя, разворачиваясь. — Возвращаюсь в мотель. Он шёл быстро, почти бегом, проклиная себя за то, что вообще пошёл за ним. И всё равно внутри горела тревога — тревога за этого идиота в расстёгнутой рубашке, который будто играет в жизнь, как в шахматы, где он сам — и фигура, и игрок. ### Мотель. Комната. Чуя рухнул на кровать, не включая свет. Он чувствовал себя усталым, вымотанным до предела. Но сон не шёл. Через полчаса дверь тихо щёлкнула. Он не обернулся, лишь замер. Шаги. Шуршание ткани. Скрип кровати. Дазай молча лёг рядом. Не спрашивал ни о чём. Не извинялся. Не оправдывался. Тишина между ними была тяжелее любого крика. — Ты мог хотя бы предупредить, — тихо сказал Чуя, уставившись в потолок. — Мог, — так же тихо ответил Дазай. — Почему не сделал? — Потому что знал, что ты всё равно придёшь. И в этих словах было что-то слишком честное. Слишком болезненное. Чуя закрыл глаза. Он не стал говорить больше ничего. Просто перевернулся на бок, отвернувшись от Дазая. И только сердце всё ещё колотилось быстро, будто отголосок того, как он стоял один в борделе, окружённый чужими руками и чужими взглядами. А за его спиной всё так же дышал Дазай — ровно, спокойно, будто не существует ничего, что способно выбить его из равновесия. «Ты ведь меня не убережёшь. Ты сам — буря», — подумал Чуя и, не заметив как, провалился в тревожный, поверхностный сон. Утро было серым и вязким, как недопитый чай. Мелкий дождь стучал по подоконнику, и в номере мотеля пахло пылью, влажной одеждой и чем-то неясным — смесью дешёвой косметики и усталости. Чуя проснулся раньше обычного. Он лежал на боку, спиной к Дазаю, но чувствовал его дыхание — ровное, почти беззвучное. Тот спал, раскинув руку, будто совершенно не тревожился, будто ночь в борделе, чужие взгляды и та сцена, где он выволакивает Чую за запястье, вообще не произошла. Накахара не двигался. Он просто лежал, смотрел в одну точку на стене и чувствовал, как внутри снова копится что-то острое, тяжелое, глухое. Усталость, обида, злость — всё переплелось. «Почему ты никогда ничего не объясняешь?.. Почему я продолжаю за тобой идти?..» — мысли сменяли друг друга, пока Дазай не зашевелился. — Не спишь, да? — его голос хриплый, только проснулся. Чуя не ответил. — Ты злишься, — предположил Осаму и зевнул, натягивая на лицо усталую полуулыбку. — Утро, новый день, новый повод быть злым на Дазая Осаму. Накахара наконец повернулся, глядя ему в лицо. Его волосы растрепались, взгляд был тяжелым, но не от сна. — Я не злюсь. Я устал, — сказал он. — Ты уходишь по ночам, появляешься с фальшивыми документами, деньгами, одеждой, которую в обычном магазине не купишь. Я не тупой, Осаму. Дазай сел, прижимая колени к груди. — Я знаю. И именно поэтому ты до сих пор жив. Его голос стал серьёзнее. — Вопросы, Чуя, — это роскошь. Ты не хочешь знать ответы. Поверь. Накахара сглотнул. Он хотел спорить. Хотел. Но... всё уже было сказано. Он встал с кровати, прошёлся к окну и приоткрыл штору. Снаружи всё ещё моросило. Машины, проносящиеся по шоссе. Осень. Осаку он не знал. Этот город был для него серым пятном, но здесь они должны были быть в безопасности — хотя бы временно. — Мы сегодня работаем? — спросил он, всё ещё глядя в улицу. — Угу. Смена после обеда. Пару часов есть. — А ты опять куда-то пойдёшь? Пауза. — Нет, — сказал Дазай. — Сегодня останусь. Погреемся, попьём кофе, посмотрим телик. Как старички. Чуя хмыкнул. — Ты старик. Я — цветущий. — Хм, цветущий, но с мешками под глазами. Ты бы видел себя со стороны. Особенно когда в панике носился между кабинами в борделе, как испуганный цыплёнок. Накахара резко обернулся: — Хочешь, чтобы я снова ушёл?! — Лучше не надо, — Дазай поднял руки в примирении. — А то ещё в драку ввяжусь ради тебя. Мне одного шрама достаточно. Чуя прошёл обратно и сел на край кровати. Он молчал. — Знаешь, — тихо сказал он, — если ты однажды исчезнешь… Я не буду тебя искать. Дазай смотрел на него долго, потом наклонился вперёд и тихо ответил: — Лжёшь. Накахара не стал спорить. --- Смена в кафе тянулась медленно. Чуя мыл полы и раздражённо отгонял мечты о нормальной жизни, в которой не было бы ни побегов, ни борделей, ни подозрений, ни поддельных паспортов. Дазай подавал еду и шутил с пожилыми посетителями, которые, похоже, считали его своим внуком. Он играл роль безупречно — с легкой улыбкой и уверенными движениями. Вечером, когда кафе закрывалось, и все официанты переодевались в раздевалке, Дазай подошёл к Чуе, протянул ему бутылку воды. — Завтра у нас выходной. Пойдём прогуляемся. Посмотрим на город. На этот раз — без побегов. Накахара взял бутылку, не глядя. — Посмотрим. Они вышли в ночь вместе. Шли молча. Ветер обдувал лицо, пахло мокрым асфальтом и морем, которое было где-то совсем близко. Дазай не уходил той ночью. Он остался. --- Чуя проснулся от тишины. Не от шума, не от толчка, не от уличной сирены, а именно от её отсутствия. Словно город на время замер, затаился, и даже дождь перестал шелестеть по стеклу. Он открыл глаза. Комната была серой, как и прежде, но теперь тёплой. Где-то в углу тихо работал обогреватель. На тумбочке дымилась чашка кофе. И рядом, подмяв под себя половину одеяла, лежал Дазай — с закрытыми глазами, со спокойным лицом, без своих шуточек и намёков. Настоящий. Живой. Уязвимый. Чуя смотрел на него с минуту, может, две. Затем осторожно протянул руку и поправил выбившуюся прядь у него на лбу. Касание было мимолётным, почти невидимым — но Дазай открыл глаза. — Доброе утро, — пробормотал он. — Или день? — Утро, — тихо ответил Чуя. — Рано ещё. Дазай кивнул и снова закрыл глаза, но не заснул. Просто лежал. Они молчали вместе, и впервые за долгое время это молчание не было натянутым. Оно было… спокойным. — Спасибо, что остался, — вдруг сказал Чуя. Тихо, почти шепотом. — Я обещал. — Ты часто обещаешь. — Но не всегда нарушаю. Чуя вздохнул, сел на кровати, подтянул ноги к груди. — Сколько у нас времени до следующей погони? — Надеюсь, ещё хотя бы пару дней, — пожал плечами Дазай. — Если повезёт — неделя. — А если не повезёт? — Тогда будет весело. Накахара хмыкнул. Хотел рассмеяться — не получилось. Что-то тянуло внутри, как будто бы он всё ещё держался за что-то, чего давно нет. — Мне иногда кажется, — сказал он неуверенно, — что ты используешь меня. Что я — просто пешка. Или щенок, который бежит за тобой, пока ты не скинешь поводок. — Так и есть, — неожиданно ответил Дазай. Без усмешки. Без привычной игры. Чуя замер. — Но, — добавил он и приподнялся на локте, глядя прямо, — ты — единственный, кого я не хочу терять. Даже если мне придётся сжечь половину этого мира, чтобы тебя удержать рядом. Тишина снова стала густой, почти липкой. Чуя отвёл взгляд, медленно встал, подошёл к окну. — Иногда я тебя ненавижу, — сказал он. — Я знаю. — И всё равно... — он не договорил. Просто стоял, глядя, как улицы оживают после дождя. Через минуту рядом оказался Дазай. Он не дотронулся, не заговорил. Просто встал рядом. И в этой тишине, посреди чужого города, снаружи казавшегося серым и холодным, между ними за родилось что-то. Незаметное. Непонятное. Но настоящее. Они вышли рано, ещё до того, как улицы окончательно проснулись. Воздух был сырой и прозрачный, с привкусом соли и мокрой травы. Пар шел изо рта, но было не холодно — скорее бодряще. Город за их спинами только начинал жить, и тишина вокруг казалась подарком. Они шли по парку молча. Кроссовки шуршали по влажной дорожке, где ещё лежали тонкие полоски опавших листьев. Сквозь ветви пробивалось тусклое солнце, мягкое, размытое утренним туманом. Чуя держал руки в карманах куртки, не оглядывался. Дазай шёл чуть сбоку, с той лёгкой походкой, как будто бы гулял каждый день — как будто бы здесь, в этом парке, не было никаких прошлых. Между ними не было неловкости. Только редкие взгляды вбок и общее спокойствие. На повороте, за кустами, открылся вид на старую пристань. Катеры стояли на воде, чуть покачиваясь, будто тоже не до конца проснулись. У самого края причала копошился старик — подметал, улаживал спасательные жилеты, проверял замки. Его руки были загрубелыми, лицо — загорелым и добрым. Чуя остановился. Посмотрел на лодки. — Пойдём покатаемся, — сказал он, чуть тише обычного. — Я давно не был на таких. Дазай приподнял бровь, но кивнул: — Почему бы и нет. У нас же выходной. Они подошли, обменялись парой слов со стариком, заплатили. Выбрали один из простых катеров на двоих, с педалями и выцветшими сиденьями. Над водой вилась паутина пара — утро держалось. Катер оттолкнулся от берега, и Чуя впервые за долгое время ощутил, как это — просто ехать вперёд, не убегая, не прячась. Он крутил педали размеренно, не слишком быстро, стараясь не заглушать шум воды. Дазай сидел напротив, нога к ноге, тоже молчал. Они отдалились чуть дальше, где вода стала темнее, а берега — менее различимыми. Там, в этой тишине, в скрипе педалей и мягком качании, Чуя вдруг заговорил: — Ты ведь не обычный человек. Дазай посмотрел на него. Его глаза блеснули в тени капюшона. Уголки губ чуть приподнялись. — Если так, то что? Чуя не сразу ответил. Он дышал ровно, но в голосе зазвучала твёрдость: — Слишком хорошо ты знаешь, как вести себя. В любом городе. Ты ориентируешься в чужих местах, будто жил в них с детства. Ты бежишь — быстро, точно, без страха. Как будто уже был в бегах. Он на мгновение остановил педали. Катер покачнулся, замедлился. — Ты всегда знаешь, где достать документы, где найти информацию. Как прятаться. Как действовать, если за нами кто-то идёт. Всё знаешь. Но никогда не объясняешь. Дазай смотрел на него. Лицо оставалось спокойным, взгляд — мягким, но слишком глубоким, слишком читающим. Он ничего не сказал. Чуя опустил взгляд, кивнул сам себе, будто сделал вывод. — Если окажется, что ты угрожаешь моей жизни… — сказал он медленно. — Я откажусь от тебя. Я отвернусь. Без сожаления. Катер снова качнулся. Волна от прошедшего мимо катера ударила по корпусу, разбившись о пластик. Но Дазай всё ещё молчал. И это молчание давило сильнее, чем любые слова. Чуя сжал руль. — Поехали обратно. Я устал. Он не смотрел на Дазая. Только снова начал крутить педали, чуть сильнее, чем нужно. Вода билась под днищем, а над головой скрипнула пролетевшая чайка. Они ехали к берегу в полном молчании. После того как они пришли с прогулки, настроение у Чуи не улучшилось, но нужно было позаботиться о еде. Они направились в ближайший супермаркет — небольшой, с неяркими вывесками и запахом свежего хлеба и пластиковых пакетов. Внутри было тепло, яркий свет от ламп резал глаза, и пахло смесью овощей и консервов. Чуя сразу взялся за тележку и начал медленно выбирать продукты. Он присматривался к ценникам, задерживался у полок со скидками и тщательно изучал каждую акцию, выбирая еду подешевле, но всё ещё съедобную. Коробки с макаронами, консервы, пакетики с замороженными овощами — всё, что могло сгодиться на несколько дней. Дазай же ходил рядом, без особого интереса трогая этикетки, смотрел на проходы и наблюдал за Чуей, будто искал момент, чтобы заговорить. Наконец, когда Чуя загружал в тележку последний пакет с рисом, Дазай наклонился и тихо шепнул ему на ухо: — Я бы хотел рассказать тебе о своём прошлом… но оно гложет меня, и я пока не готов. Не хочу скрывать от тебя ничего, но говорить сейчас не могу. Нужно подождать. Чуя резко обернулся, его глаза встретились с глазами Дазая. — Ты уж и так долго ждёшь, — сказал он спокойным, но чуть упрекающим голосом. Дазай крепко схватил его руку, удержал взглядом и снова тихо попросил: — Пожалуйста, дай мне немного времени. Чуя задумался. В его глазах мелькнула усталость и что-то похожее на понимание. Он медленно кивнул. Они расплатились и пошли домой. В кухне их маленькой квартиры пахло старыми стенами и недавней сыростью. Чуя достал продукты, начал раскладывать их по столу. Но в душе его не было никакого желания готовить — мысли цеплялись за беспокойство, за тени вопросов без ответов. Дазай, заметив это, пытался расслабить обстановку. Он включил старый радиоприёмник, тихо заиграла спокойная музыка. Начал шутить — легкие, едва уловимые шутки, чтобы рассмешить Чую, чтобы хоть немного разрядить напряжение. Но слова Дазая, как ветер, проходили мимо. Чуя сидел с отрешённым взглядом, погружённый в собственные мысли, словно наедине с тяжестью, что лежала на душе. Вместе они готовили ужин — порезали овощи, разогревали сковороду, ставили на стол тарелки. Чуя молчал, Дазай тоже не настаивал на разговорах. Наконец, они сели есть. Чуя ел молча, не глядя на Дазая, сосредоточившись на каждом кусочке, чтобы заглушить внутреннюю бурю. Еда шла тяжело, словно пробиралась через слой камней. Когда чаша почти опустела, глаза Чуи начали закрываться. Он не заметил, как задремал прямо за столом. Проснулся он уже поздно ночью, глаза ещё полузакрыты, но Дазая рядом не было. В комнате было тихо, только часы тихо тикали на стене. Он лёг обратно, слушая, как вдалеке шумит город, и снова погрузился в молчание. Почти под утро дверь тихо открылась. Дазай вошёл, стараясь не разбудить Чую. Он остановился у кровати, посмотрел на него, но не сказал ни слова. Молча лёг рядом и обнял его плечо. Чуя не открывал глаз, просто чувствовал тепло рядом и тихий ритм дыхания. В комнате снова воцарилась тишина — такая же густая, как в том утреннем парке, когда они ещё молчали, не боясь этого. Чуя все же посмотрел ему в лицо . Его лицо было изранено — синяки, ссадины, разбитая губа. Он шатался, едва держался на ногах. Чуя вздрогнул, мгновенно проснулся, сел и встревоженно посмотрел на него. — Дазай? Что с тобой? — голос дрожал, но торопился узнать правду. Дазай молчал. Он подошёл ближе, руки дрожали, глаза горели болью и отчаянием. Он схватил Чую за плечи, потряс его, пытаясь выговориться, выговорить хоть что-то, но слова не выходили. — Ты должен говорить! — нарастала паника в голосе Чуи. — Что с тобой произошло? Кто это сделал? Дазай продолжал молчать, лишь сжимая зубы, и с каждой секундой боль становилась невыносимее. Нервы Чуи лопнули. Он закричал, слова срывались с горла в рыданиях, безысходность захлестнула его. И вдруг он почувствовал, что Дазай тоже плачет — сначала тихо, потом всхлипы и рыдания наполнили комнату, сливаясь в общий поток боли. Чуя замер, глядя в лицо, залитое слезами, и вдруг медленно потянулся, чтобы прижать Дазая к себе. Тот сдался, обхватил его крепко, и оба они, не сдерживаясь, рыдали, выпуская весь накопившийся страх, усталость и горечь. Весь день они провели вместе, не вставая с кровати, не выходя на работу. Тишина больше не казалась пустой — она была наполнена пониманием, присутствием и нежностью. Чуя решил не задавать вопросов — всё, что было нужно, он почувствовал без слов. Дазай не готов был говорить, и он уважал это. Вечером они собрали самые необходимые вещи — тёплую одежду, немного еды, документы — и тихо покинули мотель. Вместе, в молчании, они уехали далеко от этого города, в новый, где никто не знал их имён и не задавал вопросов. Там, в неизвестности, можно было начать всё заново. Ночь была тёмной и безлунной, когда они выехали за пределы города. Дорога впереди казалась бесконечной, только фары машины прорезали густую тьму, освещая мокрый асфальт и редкие силуэты деревьев. В салоне стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим звучанием музыки из радио — что-то спокойное и меланхоличное, словно звуковая подложка их усталых душ. Чуя смотрел на дорогу, руки сжаты на коленях, мысли не давали покоя. Он пытался собрать в голове фрагменты последних дней — всё происходило слишком быстро, слишком больно. Рядом сидел Дазай, тихий и угрюмый, глаза не отрываясь смотрел в окно, будто пытаясь прочесть в ночи ответы на вопросы, которые пока никто не готов был задать. Через несколько часов они остановились на маленькой заправке у трассы. Чуя вышел из машины, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, который хоть немного освежил его измученный разум. Дазай тоже вышел, слегка покачиваясь, но без слов. Они зашли в магазин, купили немного воды и простой еды, ничего лишнего. Взгляды пересеклись, и в этом немом разговоре прозвучало понимание — сейчас главное просто быть рядом, не давить, не требовать. Вернувшись в машину, они снова сели, и дорога продолжилась. На этот раз Чуя позволил себе расслабиться, положив голову на плечо Дазая. В тишине их дыхания сливались, как два потухших огня, которые ещё не угасли полностью и могут разгореться снова. Когда первые лучи солнца начали касаться горизонта, они уже подъезжали к новому городу — чужому, неизвестному, но уже обещающему шанс начать всё заново. Чуя глубоко вдохнул этот новый воздух, чувствуя, как внутри что-то тихо шевелится — осторожная надежда, что, может быть, именно здесь они найдут покой.