ГРАН ЖЕТЕ́ НАД ПРОПАСТЬЮ

      «Взлетать всегда труднее, чем падать…» — кажется, так звучали слова то ли легенды, то ли притчи.       Он не помнил дословно — да и это уже не имело значения.       Безграничная убеждённость в обратном накрывала лавиной безысходности. Сложнее всего именно падать, безвозвратно теряя то, что когда-то ощущалось самым важным, дорогим, необходимым. Бездонна, увы, лишь бездна — любая пропасть рано или поздно закончится дном, усеянным камнями и костями. Он летел в свою собственную, ожидая оглушающей боли падения…       Последнего.

***

      Когда классный руководитель сообщила неугомонным четвероклассникам о поездке в ближайшие выходные в город, в театр оперы и балета на «Щелкунчика», по классу прокатился шквал эмоций: разочарования, радости, непонимания. Мальчишки надеялись на посещение хоккейного матча, девочки были не против выбраться в краевой центр — какая-никакая, но авантюра. В сумятице никто не заметил застывшего статуэткой Артёма, который забыл, как дышать. Да что там дышать, он даже сглотнуть боялся, чтобы не спугнуть удачу! Только в синих озёрах глаз плескался восторг. Это же балет! Тот, который он украдкой от родителей подсматривал по телевизору. Именно подсматривал. Он слишком боялся выдать детскую потаённую страсть и разочаровать отца, который так надеялся, что сын станет хоккеистом или, как минимум, биатлонистом. Ну, на крайний случай, финансистом. Что такое финансист, маленький Артём не понимал, но догадывался, что это нечто скучное, чуждое всей его натуре, но почему-то такое важное для папы.       Сначала балкон, где разместились школьники, начал медленно погружаться в темноту. Пока первые звуки увертюры оплетали зал паутиной волшебства, вторя стукам сердца мальчика, детская ладошка, словно бесценное сокровище, прижимала к острой коленке программку спектакля. А потом… На сцене, в свете рампы и софитов, начали твориться чудеса. Сказка. Счастье.       — Я стану звездой балета, — заявил он на следующий день, виновато снизу вверх заглядывая в карие глаза отца своими — по-детски синими, такими наивными, но чересчур упрямыми. Мамочка его и так поймёт, она всегда понимала.       Желваки на скулах отца зажили своей жизнью, его ручищи сжались в кулаки, а в тёмных родных глазах угасала надежда. «Это ничего. Это пройдёт», — от своей мечты Артём уже не откажется, а иначе зачем жить? Ребёнок не знал, что такое финансист, как и не хотел становиться хоккеистом-лыжником-биатлонистом. Он мечтал танцевать. Летать над сценой. Взмывать то юрким стрижом, то гордым соколом.       — У кого-то нормальные дети, а тут стыд один, — вынес свой вердикт отец, выходя из комнаты, поставив жирную точку громким хлопком двери.

***

      Конкурсный отбор в хореографическое училище Артём прошёл, что было предсказуемо. Идеальный подъём, хорошая растяжка, гибкое тело — всё то, что педагоги приёмной комиссии так скрупулезно искали в каждом ребёнке, пришедшем на просмотр.       На занятиях опытные преподаватели не могли остаться равнодушными к природному дарованию ученика, отмечая его работоспособность как у станка, так и на середине зала — с чистыми чёткими пируэтами, лёгкими прыжками и поиском собственного «я» к каждому танцевальному элементу. Несвойственное детству усердие и трудолюбие сделали своё дело. Открытый урок для министерской комиссии закончился маленькой личной победой, о которой можно было только мечтать. Артём получил приглашение продолжить учебу в столице с дальнейшей стажировкой «в том самом» театре. Невозможном. Недосягаемом.       Успех под поощрительную ухмылку фортуны кружил голову: ведущие сольные партии, премьеры, мировые гастроли. Приглашение в Гранд-Опера́ стало ожидаемым и, что греха таить, долгожданным. Вот только последующее предложение худрука оказалось оглушающим. Выбивающим из колеи.       — Ты же гей, я прав? Сейчас назову имя… Сам понимаешь, таким не отказывают, если хочешь продолжения карьеры. А потом уже и Гранд-Опера́ последует со всеми вытекающими бонусами.       Юности не присуща мудрость. Юности пристало быть дерзкой и строптивой. Правдивой в своём свободолюбии. Артём не мыслил предать свои идеалы, свою мечту, своего любимого. Его Флориан. Улыбчивый и любимый Златовласка. Солнечный мальчик. Он никогда не ловил звёзд с небес, но почти все спектакли в Гранд-Опера́ были украшены сольными партиями Фло в кордебалете. Уже совсем скоро они беспрепятственно смогут быть вместе. Гонорара Артёма вполне хватит на безмятежную жизнь в Париже. Их ожидают совместные гастроли.       — Нет, — Артём отказался, точечно забивая гвозди в крышку гробика своего будущего.       Жизнь не готовила к таким подставам, как отлучение от главных партий, отказ в выдаче визы для предстоящего тура, отчуждение соратников, для которых Артём в одночасье стал персоной нон грата.       Но меньше всего она готовила к боли, что пронзила внезапно. Кроссовер плавно, словно в замедленной съёмке, въехал в него на переходе. Целенаправленно. В бедро. Труппа отправилась на гастроли без своего премьера. Свято место пусто не бывает. Появился новый фаворит. «Король умер. Да здравствует король!» Судьба упорно толкала его к краю пропасти.       В двадцать с куцым хвостиком лет ты ещё не понимаешь и совсем не готов к тому, что беда не приходит одна. Как можно быть готовым к инвалидности? К предательству любимого, который напишет всего несколько слов? «Прости, но импресарио из Штатов сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться. В новой постановке я буду солистом. Мы теперь вместе. Понимаешь?» Артём понимал. Это хорошо — хотя бы написал. Значит, вспомнил. Пусть его Солнышко будет счастлив. Хоть и не с ним. К разводу мамы с отцом? К ее диагнозу с неутешительным прогнозом? К увольнению из «того самого» театра? С такой травмой ему был заказан путь даже в миманс, что уж говорить о большем.

***

      Город ворожил блеском вечерних огней, как в давно забытом детстве. Здесь находился его первый театр, с которого и началась любовь всей жизни — классический балет. Артём шагнул в пустоту квартиры, которую приобрёл для мамы, чтобы та смогла выбраться из далёкого городка и наблюдаться у врачей. Мамы не стало полгода назад. А вот он ещё был. Зачем? Но был же. С потухшим сердцем и кучей свободного времени. Если на сердце было плевать, то время куда-то нужно было девать…       Имя, некогда украшавшее афиши многих стран, сыграло ему добрую службу. В балетную школу, которую организовал Артём, записались многие. Выматывающие уроки с малышами держали на той хрупкой грани между…

***

      — Папуль, ты же придёшь на наш спектакль? — маленькая Алисия не унималась, изящно кружась надоедливой пташкой. — Постановка Самого Мастера!       Кому-то Мастер, а кому-то — боль на всю голову. Макс стиснул виски длинными пальцами. Ну что она творит, его фея-дочурка. Он и так уже насмотрелся на тонкий стан, изгибы точёного тела, синие омуты глаз, воздушно-грациозную походку, несмотря на лёгкую хромоту. Зачем ещё себя мучить? Он не пропускал ни единого выступления дочери, как только увидел… его. Иногда отец девочки замечал взаимный интерес в огромных грустных глазах педагога. Конечно, ему только казалось. Выдавать желаемое за действительное всегда сладко. Конечно, он пойдёт. Сегодня отчётный концерт.       Алисия порхала по сцене. Она превзошла саму себя. Артём наблюдал за учениками. Макс смотрел на него. Того единственного, кого желал уже долгое время и ждал, казалось, годы. Он решился.       — В ресторан на ужин банально. Я отвезу тебя в особенное место. Можешь сразу не отвечать, — Макс набрал в легкие воздуха и задержал дыхание в ожидании ответа. Разумеется, отказа.       «Ну и пусть, я хотя бы попробовал!»

***

      Исторический центр вечернего города стелился внизу. Захваченные в плен пока ещё хрупкого льда тёмные воды Егошихи готовились к зимовью. Артём взирал на всё это великолепие с высоты смотровой площадки планетария. Его всегда манили огни вечерних городов и умиротворяющее течение рек. Будь то степенный Ист-Ривер и огни ночного Нью-Йорка, на которые он любил смотреть с высоты Бруклинского моста, или игривые воды Пиньейрус, протекающие под Октавио Фриас де Оливейра в Сан-Паулу. Когда-то они с Фло, стоя на самой высокой смотровой площадке Эйфелевой башни и держа за тонкие ножки флюте с шампанским, предавались мечтам. Ночной Париж и Сена были им благодарными слушателями. Тогда Артём ещё не ведал, насколько хрустально-хрупким и зыбким окажется его собственное будущее, вмиг разлетевшееся на множество мельчайших осколков.       Сейчас он не чувствовал дежавю. Что-то удивительным образом менялось в его жизни.       Слова давались Максу как никогда легко. Он рассказывал о своём детстве, поисках и принятии себя, своих предпочтениях. Юности свойственны эксперименты. Результатом такого эксперимента спустя девять месяцев после школьного выпускного и стало появление на свет Алисии. Будущей молодой маме, бывшей однокласснице Макса, было вовсе не до семейной жизни и тем более не до воспитания ребенка. Он уговорил девушку не прерывать беременность и оформить официальный брак, чтобы в дальнейшем не возникло проблем с опекой. Макс заранее готовился отпустить юную супругу. Главное — у него теперь появился свой маленький комочек счастья, своя звёздочка — Алисия.       Умолчал лишь о том, насколько тяжело было первые годы совмещать учёбу, а после и карьеру, выгрызая для себя и Алисии достойное место под солнцем, с родительскими обязанностями. Порой ему казалось, что он переоценил свои возможности, может, не надо было… По сей день, глядя на своё обожаемое чадо, Макс стыдился тех дурных мыслей. Хорошо, что понимающие родители тогда поддерживали сына и помогали по мере возможности. Это сейчас он может позволить себе многое: гувернантку для дочери, помощницу по хозяйству в большом доме, водителя, вышколенный стафф в собственной компании.       Макс приблизился со спины, положил подбородок на сильное плечо. Кадык упёрся в серый кашемир дорогого пальто. Он прижался сзади, обхватывая руками за талию, согревая и защищая от внезапно налетевшего пронизывающего ветра. Почувствовал, как напряглись плечи и спина Артёма.       — Алисия и родители — моя семья, ты и сам уже понял. Больше у меня никого нет. Если сейчас оттолкнёшь, я всё пойму, — пауза тянулась мучительно долго. — Дашь шанс? — не просьба, не мольба — нечто большее. — Я никогда не смогу перелететь с тобой в гран жете́ твою личную пропасть — просто не умею. Но я всегда буду рядом. Невидимой страховкой. Твоей.       Ответа не последовало. Лишь плечи под мягкой тканью пальто расслабились. Да белокурая голова откинулась назад на надёжно подставленное плечо. Пальцы их рук так правильно переплелись воедино, что у подкравшейся ночной прохлады не было ни единого шанса втиснуться между ними.

***

      Парадная подъезда элитной высотки гостеприимно распахнула двери, снисходительно взирая на пару влюблённых, держащихся за руки и не обращающих внимание на всё окружающее. Она многое повидала. Ей не было никакого дела ни до них, ни до всего остального.       В лифте Артём подрагивающими пальцами пытался нащупать правильную кнопку этажа, пока Макс вжимал его в стену кабины. Он творил что-то невообразимое. Целовал лицо, касался носом растрепавшихся светлых локонов, словно не мог надышаться своим новоприобретенным и таким долгожданным счастьем, безрезультатно пытался проникнуть под тонкий кашемир пальто, но руки дрожали и не слушались. Он уже возненавидел качественную-добротную-брендовую одежду. А дальше — хоть трава не расти. Сейчас, еще до конца не веря в свою удачу, Макс был готов урвать своё. Годами выстраданное. Присваивать, забирать. Подобно оголодавшему хищнику, никому не уступать свою добычу. Свой трофей. Не отрываться от желанного.       В коридоре квартиры с недавних времён стояла утонченная бронзовая вешалка, привезённая Артёмом из гастролей по Италии. Уже нет. Она с грохотом упала на светлый керамогранит прихожей. Пронзительный звук отрезвил распалившихся мужчин. Рвано дыша, Макс неохотно отстранился, бережно заправляя за ухо Артёма непослушный локон цвета белёного льна. Такой же дерзкий и неуёмный, как и сам балетный. Артём недовольно вздохнул — ему хотелось присваивать сильное тело, находящееся сейчас в опасной близости. Непременно сделать своим, податливым, залюбленным, покорным. Равно как и самому стать распластанным, заласканным нежными руками, теплыми ладонями, длинными пальцами. Блаженствовать в заботливых объятиях, ощущать ласку влажного горячего языка каждой клеточкой тела, везде, даже в самых потаенных уголках.       Маленьким мальчиком Артём обожал смотреть в калейдоскоп дешёвой, детской, но такой любимой игрушки через свою личную оптику. Там собирались в замысловатую мозаику маленькие разноцветные кристаллики. Они всегда кружились вокруг осей собственных пируэтов, складываясь в новую разводку, будто фигурки, выстроенные на сцене, никогда не повторяя предыдущего эскиза. Порой казалось, что его жизнь и есть тот самый бесконечный калейдоскоп случайных событий. Он не знал, что принесёт «завтра». Сейчас он просто боялся опять раскрыться, расслабиться, поверить кому-то. «Кто не рискует, тот не преодолеет пропасть». Артём зажмурился, выдохнул и… шагнул.

***

      Ночью они забыли запахнуть плотные портьеры спальни — не до того было. И сейчас нагловатые солнечные лучики вовсю хулиганили, проникая сквозь воздушный тюль, заигрывая с подрагивающими тёмными ресницами Макса, скользя по его оголённому плечу. Артём лежал на боку, опираясь на локоть и подперев голову рукой. Любовался расслабленным лицом. Слишком велико было искушение. Он не удержался. Провёл пальцами, разглаживая упрямые складочки между бровями, по щеке с едва намечающейся утренней щетиной, обрисовал контур губ, обветренных, зацелованных. Им. Он, подобно скульптору, ваял скрытое веками, своё собственное совершенство. Губы Макса тронула легкая улыбка.       Вчера они оба не были готовы дойти до конца. Теперь вся жизнь впереди, чтобы изучать малейшие нюансы друг друга. Медленно, постепенно, смакуя. Зачем торопиться? В перерывах между бесконечными поцелуями и ласками, они рассказывали «жизни». Каждый свою. Такие короткие по мере исчисления, и такие насыщенные событиями. Кажется, в сон они тоже провалились одновременно. Какие-то слишком опустошённые, до непозволительной роскоши обоюдно выдоенные.       Этой ночью Макс дорвался и реализовал свой фетиш на балетные щиколотки Артёма. Он так страстно вылизывал их, зачем-то брал в захват большим и указательным пальцами, урчал, оставляя засосы, покусывая. Что-то нашептывал. «Молится он, что ли? Не сгрыз бы», — нелепая мысль промелькнула в голове Артёма. Она быстро потерялась в новых ощущениях. Макс отводил длинную ногу в сторону прежде, чем начать прокладывать путь умелым языком и влажными губами вверх… Вверх по голеностопам, не забывая про чувствительную кожу под коленом. Вверх по внутренней стороне бедра, покрывающегося мурашками. Вверх до поджавшихся в предвкушении яичек. Когда губы смыкались на влажной головке, а горячий язык вылизывал дырочку уретры, Артём ловил звёздный рай своего собственного калейдоскопа. Новый. Ранее неопознанный.       В комнате витал запах обоюдного желания, секса, счастья. Или чего-то большего?       Артём наклонился к расслабленному ото сна лицу Макса, прихватывая губами мочку уха, опаляя возбуждённым дыханием и теснее прижимаясь. Прошептал:       — А дальше что?       Макс лежал на спине, заведя руки за голову и театрально закатив глаза. Он изображал крайнюю степень задумчивости, поигрывая бровями. На всякий случай теснее притянул к себе желанное тело, не оставляя ни единого шанса отстраниться, передумать.       — Дальше будем жить… счастливо. Любить… взаимно. Воспитывать Алисию… вместе. Давай только договоримся решать все проблемы по мере возникновения?       — М-м-м?       — Для начала с утренними стояками разберёмся?       Макс завороженно смотрел на лучезарную улыбку своего совершенства, озарившую любимые черты лица. Впервые. Какая же она, оказывается, невозможная. Вот и их первое «единогласно» нашло место быть.       Ну а что пропасть? Теперь они вместе. Преодолеют.