История леди Икс

Два дня подряд Алёна намеренно не появлялась в университете, где воздух был пропитан ложью и ханжеством её врагов, полностью игнорируя пары и лекции. Она, обычно стремительная и деятельная, как горная река, теперь чувствовала себя загнанной в тихий омут собственного отчаяния. Она лежала на диване, подложив под голову подушку, пахнущую её старым, забытым парфюмом, или сидела в кухне, залитой едким утренним светом, нервно сжимая телефон, ставший для неё центром тревоги, в руке, и пыталась связаться с Максимом Рыбниковым насчёт фильма и дальнейших планов. Он почему-то не брал трубку, не отвечал на сообщения. Это молчание терзало её, как орудие пытки, растягивая нервы, как струны виолончели, заставляя медленно, мучительно думать о худшем. Телефон лежал на столе, как молчаливый свидетель её растущего беспокойства и угрозы провала оперативного контроля, который она так ценила. Каждые пять минут она брала его в руки, проверяя, не пришло ли сообщение, не было ли пропущенного звонка, словно ожидая вести из осаждённой, уже почти павшей крепости своей мечты. Алёна, привыкшая контролировать каждую переменную в своей жизни, как дотошный счетовод, и гордившаяся своей железной волей, унаследованной от отца-географа, теперь чувствовала себя парализованной и беспомощной. «Как-то в детстве, когда мне было восемь, мы с отцом заблудились в лесу под Воронежем, — промелькнуло в её памяти. — Я тогда испугалась, заплакала. Он, не повышая голоса, показал мне на компас и сказал: «Твоя воля — твоя стрелка, Алёна. Куда направишь, туда и придёшь. Главное — не паниковать и не сходить с маршрута». Я не свернула. И сейчас не сверну». Но сейчас, без связи, её лишили главного оружия — действия. В голове роились самые разные мысли: новосибирцы добрались до Максима, и он сломался, сдался под грязным натиском. Может, с Максимом что-то случилось? Может, он заболел? Или, что ещё хуже, разочаровался в ней и в её актёрских способностях, решил, что она слишком сложна для работы над фильмом, слишком неуправляема, слишком опасна для его спокойной жизни, в которой, как ей казалось, не было места её хаосу? Она представляла, как он сидит в своей студии, пересматривает отснятый материал и морщится от отвращения, понимая, что её игра недостаточно хороша. Представляла, как он звонит ей, чтобы сказать, что нашёл другую актрису, более подходящую и менее проблемную. Но самая страшная мысль, как ядовитый фосгенный газ, проникала в её сознание: она видела перед собой самодовольные, торжествующие лица Дмитриева и его коллег. Они будто выдыхали этот газ, проникающий в её жизнь и разрушающий её планы. Она представляла, как они торжествуют, зная, что её проект застопорился, а её мечта рушится, превращаясь в прах. Это было не просто угрозой проекту, это было угрозой её новой, сильной личности, Леди Икс, которую они пытались задушить, символу её свободы и возрождения. Все эти образы вызывали в ней приступ удушающей ярости, но она ничего не могла с этим поделать, пока не имела полной картины. Беспомощность была самым страшным врагом Алёны. Это чувство, знакомое ей с детства, когда она не могла защитить себя от насмешек одноклассников, сейчас обжигало горло, словно кислота. Ей хотелось кричать, крушить всё вокруг, но она сдерживалась, превращая кипящий гнев в ледяную, выжидающую решимость, надеясь, что скоро Максим выйдет на связь и развеет все её страхи. Алёна сидела, уставившись в телефон, когда внезапно её осенила мысль, от которой по коже пробежали мурашки, холодные, как лёд и страшные, как внезапное осознание предательства. Свиридова. Ирина Петровна Свиридова. Декан юридического факультета. Как пятеро «аккредитаторов» узнали о её съёмочных днях? Как они получили информацию, что она снимается в кино, если об этом знали только её близкие друзья? Эта информация не была публичной и имела сугубо конфиденциальный характер. У Дмитриева и прочих не было полномочий влезать в её личное расписание. Значит, её слил кто-то, кто имел доступ к расписанию её съёмок через какие-то университетские каналы. И этот кто-то, скорее всего, действовал через Свиридову, которая дёргала за все ниточки, или по прямому указанию Свиридовой в обмен на какие-то блага. «Кто?» — в голове Алёны пронеслось одно-единственное слово, острое, как игла, пронзающая сердце. Катя. Конечно, Катя. Она была единственной, кто знал обо всём. О съёмках, о расписании, о Максиме, о её образе Леди Икс… Алёна почувствовала ледяной холод предательства, вонзившийся ей прямо в грудь, словно нож в руке близкого человека, которого она знала с первого курса. Это было настоящее, грязное предательство, пахнущее страхом и, скорее всего, завистью, словно душный, затхлый воздух. Неужели лучшая подруга, та, которой она доверяла своё второе «я», способна на такое? Но зачем? Из зависти к её таланту? Из страха перед системой? Может, её кто-то подговорил, надавил на неё, что-то ей обещал, например, вытянуть её на красный диплом? Или она просто наивная и не понимает, что делает, став пешкой в чужой грязной игре? Может, Катя, как и многие другие, не выдержала давления системы и прогнулась, выбрав карьерную безопасность вместо дружбы? Осознание было болезненным и чётким. Алёна мысленно записала Катю в «класс сук». — Она продалась… — сказала себе Романенко. — Она предпочла подлую выгоду нашей дружбе, моим секретам, моей мечте. Свиридова, скорее всего, пообещала ей место под солнцем или просто надавила на её страхи. А Катя… Катя не устояла. Это непростительно. Алёна решила, что пока не будет ничего предпринимать. Она будет держать Катю рядом, притворяясь, что ничего не знает, и наблюдать. «Нет. Я не буду рубить с плеча. Надо быть осторожной, — подумала она, чувствуя, как её ярость сублимируется в холодный, кристальный расчёт. — Я не хочу потерять Катю, если она просто запуталась. Но и простить предательство я не смогу. Разоблачу и, сука, уничтожу на корню. Я буду изображать неведение и наблюдать. Предатель должен чувствовать моё доверие, чтобы раскрыться до конца и привести меня к своим покровителям, к Свиридовой и, возможно, даже к Дмитриеву». Эта мысль отрезвила её. Ярость сменилась холодной, расчётливой решимостью. Она осознала, что у неё появился новый, невидимый враг, скрывающийся под маской друга и готовый нанести удар в спину. На третий день режиссёр внезапно появился в сети. Сердце Алёны, казалось, сделало кульбит. Максим без всяких предисловий написал, будто выплёвывая горькую правду: «Алёна, насчёт съёмок… Тут такое дело… Фильм приостановлен. Прости. Возникли проблемы. Там пиздец». Алёна, голос которой дрожал от смеси шока и нарастающей агрессии, тут же принялась записывать голосовое сообщение, в котором слышался свист пара из прорвавшейся трубы: — В смысле?! Ты же сам говорил, что мы будем снимать драматичные сцены! Ты обещал кульминацию! Ты что, обосрался, что ли, мудак, блядь?! Тебе хватило двух дней, чтобы вот так слиться, как говно в унитазе?! Объяснись немедленно, сука ты ебучая! Через минуту пришло ответное голосовое сообщение от Максима. В его голосе чувствовалась какая-то странная усталость и напряжение, смешанные с чувством вины и унижения: — Да, говорил. Но вчера опять приехали эти пятеро преподов-«аккредитаторов» из Новосиба и стали громко скандалить, орать во всю глотку… Короче, они наговорили про тебя такого, что я просто устал слушать. Начали орать, что ты, оказывается, своим поведением порочишь честь университета, что ты вообще не имеешь права сниматься в кино, что это всё аморально и недопустимо. Обозвали тебя шизофреничкой, вменили тебе какое-то психическое расстройство, причём без основания. Представляешь себе?! Они даже какие-то жалобы грозились написать во все инстанции, ректору, в Минобрнауки! Они угрожали мне, что зароют меня, перекроют все гранты, снесут на хуй мою студию, поубивают или пересажают всю съёмочную группу и ассистентов, если я продолжу с тобой работать. Я пытался им объяснить, что это моя ответственность как режиссёра, что ты талантливая актриса, но они меня слушать не хотели. Они были похожи на каких-то рэкетиров из девяностых, которые у моего бати в своё время грозились бизнес отжать без остатка! Это был настоящий наезд на творчество! В голове Алёны тут же возникла картина: Дмитриев стоит посреди съёмочной площадки, его малиновая рубашка кажется нелепой на фоне серых декораций, а усы дёргаются от злости и самодовольства. Рядом с ним Тихонов с сальной ухмылкой, Рогов надменно поправляет очки, Костенко хихикает, а Молоткова с приторной улыбкой кивает, подтверждая каждое их слово. Они окружили Максима, словно стая голодных стервятников, и кричат, перебивая друг друга, будто в экстатическом припадке: — Ваша актриса — позор университета! Её поведение аморально! Она шизофреничка! Мы напишем жалобы во все инстанции! Её отчислят! Ваш фильм запретят! Как можно снимать такую актрису?! Максим, бледный, чувствующий себя загнанным в ловушку, пытается отбиться, но их голоса сливаются в один сплошной гул, проникающий в мозг. Он пытается объяснить, что Алёна талантлива, что это искусство, что мат и драки — часть сценария и внезапной импровизации, но они не слушают, их глаза горят фанатичным, ханжеским огнём, жаждущим крови и соблюдения их устаревших, прогнивших «моральных» норм. «Я же тогда, в той сцене, душу наизнанку вывернула! — закричало внутреннее «я» студентки, вспоминая недавний съёмочный день. — Это был мой крик, моя правда о боли, а этот мудак просто взял и продал это за их пустые угрозы!». — И ты пошёл у этих ублюдков на поводу?! — завопила Алёна дрожащим от плохо скрываемой ярости голосом в ответном голосовом сообщении, почти срываясь на фальцетный визг. — Ты, блядь, им поверил?! После всего, что было?! После того, как я душу наизнанку вывернула в той сцене?! Я не думала, что ты такой ведомый, Рыбников! Я вообще больше тогда с тобой сотрудничать не буду! Сотри себя из моей жизни на хрен! — Да я и сам не рад, Алён! — тут же пришло новое голосовое сообщение от Максима, и Алёна чувствовала, что в его голосе звучит искреннее отчаяние и нарастающий страх. — Поверь мне, я до последнего пытался их убедить, говорил, что это мой фильм, моё видение, что ты идеально подходишь на эту роль. Но они просто как зомби твердили одно и то же про честь университета и аморальность. Мне было страшно, Алён, они угрожали моей карьере, моей семье! Я не хочу, чтобы они что-то сделали моим маме с папой! И моей жене, Лизе! Они говорили, что продадут её на органы, если я не перестану снимать тебя… Перед глазами Алёны вдруг возник образ юной красавицы Лизы Рыбниковой, жены Максима, которую она знала и любила, как сестру. Лиза, всегда светлая, вечно пекла ей что-то вкусное и рассказывала разные истории. «Она ни при чём! — подумала Алёна, и эта мысль пронзила её сильнее любых эмоций. — Они перешли черту. Это уже не просто творческая цензура, это рэкет и угроза жизни». Такая угроза близкому человеку стала для Алёны мощнейшим триггером. — Что?! Они посмели задеть Лизу?! — завопила Алёна в последнем голосовом сообщении, и в этот момент все её прежние обиды померкли перед этим новым, мощным триггером. Её голос был наполнен не просто яростью, а чистым, инстинктивным, звериным гневом защитницы. — Пошёл ты на хуй вместе со своими дружками, у которых пошёл на поводу, мразь! Чтоб ты сдох! Алёна закрыла чат с Максимом, и в её голове пронёсся ураган эмоций, состоявший из ярости и жгучей обиды. Она чувствовала себя опустошённой и преданной. Слёзы текли по её щекам, но это были не слёзы отчаяния, а слёзы чистой, обжигающей ярости. «Шизофреничка? Аморальная? Да как они смеют?!» — думала она, чувствуя, как её тело дрожит от прилива адреналина. В голове снова и снова прокручивались лица новосибирцев: самодовольный Дмитриев, сальный Тихонов, противный Костенко. Они не только разрушали её жизнь в университете, но теперь добрались и до её мечты, до её способа самовыражения! Фильм был для неё не просто работой, это был способ выплеснуть всё, что накопилось внутри, найти себя. Это был крик её души. А эти пять преподов-тиранов просто взяли и отобрали её мечту, как кость у голодного пса, задушили её Леди Икс. Алёна чувствовала, как в ней пробуждается настоящая, чистая, дикая злость, та самая, что заставила её выйти на сцену клуба «Неон» в образе Леди Икс. Но теперь этой ярости было недостаточно. Ей нужна была публичная, унизительная месть, достойная её гнева и ханжества врагов. Она хотела, чтобы они увидели, что такое «аморальность» в её исполнении. Чтобы они запомнили её имя и её лицо. Чтобы они пожалели о каждом слове, сказанном в её адрес. Но прежде всего она хотела обеспечить Лизе безопасность. Внезапно она вскочила, как ужаленная. У неё в голове промелькнуло понимание того, что нужно действовать немедленно, чтобы защитить тех, кто ей дорог. Алёна быстро нашла в списке контактов номер Сергея Андреевича, отца Максима, владельца сети салонов видеопроката «Rybnikov Home System», который недавно отдавал ей на оцифровку редкие кассеты. Она набрала номер и, дождавшись гудка, выпалила: — Дядь Серёж, ёбаный в рот... Наконец-то до вас дозвонилась... Скажите мне, пожалуйста… Что за мразь к вам докопалась? В трубке послышался уставший, но спокойный голос Сергея Андреевича: — Алёна, привет. Да вот, какие-то «аккредитаторы» звонят... А недавно, знаешь... Один из них, Дмитриев, стал звонить и слать голосовые сообщения с угрозами сжечь мои салоны и посадить Максима за экстремизм из-за того, что он тебя снимает. И жене Макса, Лизе, он пишет всякие непристойности, шантажирует. — Ясно… Усатый всё никак не успокоится… Так, дядь Серёж, вы с Любовью Васильевной сейчас заберёте Лизу и уедете. На неделю, на хрен. Хоть в Выборг, насрать, куда! Главное, чтобы Лиза была в безопасности. Она ни при чём! Вы должны её оберегать. Понятно? — приказным тоном спросила Алёна. — Понял, Алён. Ты, как всегда, настоящий боец. Береги себя, — ответил Сергей Андреевич с твёрдой ноткой в голосе, чувствуя решимость Алёны. Алёна бросила трубку. У неё в глазах появился какой-то злой, хищный блеск. — Я им устрою такое шоу, что они будут умолять меня остановиться, просить добить их… — прошептала она себе, глядя на своё отражение. — Я устрою им такой Сектор Газа, что Юра Хой из своей могилы в Воронеже будет смеяться! Я теперь, блядь, не просто Леди Икс, а восставшая из ада, как те, о которых говорится на последнем альбоме Сектора. Я покажу им, что значит настоящая Леди Икс. Я покажу им, что значит «аморальность». И это будет незабываемо. Публично. Унизительно. Она накинула ветровку и, даже не умывшись от слёз, вышла на улицу. Вызвав в приложении такси, она направилась в клуб, потому что логика подсказывала, что бежать к Ирине Петровне в деканат не имеет никакого практического смысла. Решением проблемы для неё была не жалоба, а немедленное, публичное действие, направленное на шок и вызов. Она должна была ударить их в самое больное место — их лицемерную мораль.

***

Уже в клубе Алёна подошла к Вике, протирающей стакан. Её глаза горели нездоровым, лихорадочным огнём, в котором кипела обида, смешанная с праздником надвигающейся мести. — Викуль, мартини. Большую бутылку. Я хочу нахерачиться за себя, тебя, наших девчонок и всех моих друзей. За нашу общую свободу, блин. И за Лизу Рыбникову! Вика, чувствуя исходящее от подруги напряжение, поставила перед Алёной бутылку мартини и бокал. Алёна схватила бутылку, откупорила её и принялась хлестать мартини из горла, словно пытаясь смыть горечь предательства и оскорбления, которые она пережила. — Давай-давай-давай-давай! До дна, Алёнчик! — подбадривала Алёну Настя, закончившая сортировать меню и приготовившаяся слушать. — Оп! Молодец! Алёна отставила опустевшую бутылку. Её дыхание было прерывистым, но в глазах появился какой-то дикий, опьяняющий блеск, предвещающий нечто необычное. Алкоголь не пьянил, а освобождал, растворяя остатки страха и сомнений. — Алён, что за настрой? — спросила Вика, положив руку на плечо Романенко, чувствуя её напряжение. — Ты сама на себя не похожа. Как с фильмом? — Пиздец всему, Вик, — ответила Алёна, чувствуя, как алкоголь немного притупляет боль и пробуждает наглую, всепоглощающую смелость. — Рыбников поддался давлению уродов из Новосибирска и затормозил работу над фильмом. Посмел брякнуть, что боится. Эти говнюки посмели угрожать его семье, в том числе его жене, Лизе. Я послала его на три буквы, когда он об этом сообщил. Обозвала его мразью. Они, представь себе, на съёмочную площадку припёрлись, наговорили там про меня всякой чуши, обозвали меня шизофреничкой, аморальной, напиздели, что я порочу честь универа… Хотела поехать в универ пожаловаться деканше, Ирине Петровне Свиридовой. Подозреваю, кстати, что эта мразь на деканше слила им инфу. Но пока не стала. Если обострится, обязательно пожалуюсь. А так… У меня на сегодня в программе на эту смену кое-что новенькое. Эффектное. Горячее. И незабываемое. Я хотела это сделать с самого начала, когда только начала заменять Марину с Таней. И это… Она наклонила головы Вики и Насти и прошептала, чувствуя, как её губы искривляются в триумфальной, мстительной улыбке: — Стриптиз. Как в фильмах про разных «горячих красоток» и настоящем, сука, французском кабаре. Я никогда не раздевалась перед кем-то, но подумала, что могу это устроить. В отместку им за заявления о моей «аморальности». Я дам этим подонкам то, чего они боятся. Их самый, блядь, большой кошмар. Как грёбаная Царь-бомба. Но детонатор будет с оттяжкой, как сексуальный партнёр, старающийся не кончать после десяти минут. Затем Алёна подняла голову и сказала уже не шёпотом: — Что скажете? Это эксклюзивно для клиентов и вас. Вы же мечтали об этом зрелище, девочки? Я вижу у вас в глазах огонёк! Хотите, я разденусь? Вика судорожно сглотнула всухую от вожделения и шока. У неё в глазах как будто застучали два сердечка. Она схватила Алёну за руку, и её пальцы сжались на запястье подруги. — Алёна, ты сумасшедшая! — восхищённо улыбнулась она, прикусив губу. — Сумасшедшая, но оригинальная! Это будет фурор, детка! Абсолютный триумф! Слушай, а ты не волнуешься? Ты же никогда… — Нет, конечно, я ведь делаю это для вас, мои дорогие. И для себя, как акт самоосвобождения и мощнейшей терапии. Сейчас, буквально пару минут, зайки мои, — кокетливо улыбнулась Алёна в ответ, подчёркивая их негласный сговор, союз трёх мушкетёров в юбках. — Только разденусь и надену что-нибудь горячее, сексуальное… Специально для вас. Реакция была мгновенной и физической. Вика тут же потянулась к Алёне и погладила пальцами край чёрной футболки на плече подруги, ощущая жар её кожи. Настя, которая была сдержаннее, широко раскрыла глаза, а у неё на щеках появился алый румянец. Её руки непроизвольно потянулись к волосам, которые она вмиг распустила, да так, что они спали на плечи, обрамляя нежную шею. Вика же расстегнула свою форменную рубашку, обнажая цветастую майку под ней и свой учащённый пульс. Дыхание девушек участилось. Алёна прошла в комнату для переодевания, откуда через пару минут вышла уже в новом, более эпатажном образе. Это был микс из Леди Икс и танцовщицы кабаре: короткое чёрное боди с глубоким декольте, расшитое пайетками, юбка такого же цвета, красный парик, длинные кружевные перчатки и высокие, плотно облегающие розовые чулки с широкими подвязками, словно броня порока и вызова. На ногах её красовались её любимые туфли на среднем каблуке, делавшие её ноги бесконечно длинными. Алёна встала перед Викой и Настей, резко развернувшись на каблуках, чтобы подчеркнуть свою трансформацию, и призывно наклонила голову. — Ну что, как вам Леди Икс 2.0? Горячо? Секси? Скажите мне правду, девочки, я же для вас стараюсь! Как я выгляжу? Вика, отбросив тряпку, сфокусировала на ней голодный, почти хищный взгляд. — Секси? Да ты огонь, Алён! У меня сейчас сердце остановится! Это лучше, чем я представляла! Ты выглядишь как... как богиня возмездия в чулках! Твои враги сгорят от стыда, если увидят это! Я бы сама тебя отсюда не отпустила, сорвала бы с тебя это всё прямо сейчас… — барменша подалась вперёд и, нежно проведя пальцами по краю декольте, тихонько поправила бретельку. Её рука легла на грудь Алёны, и Вика чуть сильнее на неё надавила, ощущая плотную ткань боди и возбуждение, исходящее от подруги. Настя же, более сдержанная, смотрела на Алёну смесью гордости и понимания, словно прочитывая в этом наряде её внутренний манифест. — Ты не просто секси, Алён… — произнесла Лапина, оглядывая подругу. — Ты — вызов, ты декларация свободы. В этом образе — сила, потому что ты делаешь это для себя, как терапию и месть. И это круто. Твои ноги… просто шикарны. И боди так идеально подчёркивает твоё тело. Идеальная грудь, Алёнчик… Прямо под кружевом лифчика. А попа под юбкой — отдельный разговор. Настоящее произведение искусства. Так и хочется тебя трогать… Ты заслуживаешь оваций. Алёна засмеялась, обняв подруг. Девушки прижались к ней, обвивая её руками и ощупывая гладкую, шелковистую ткань боди, лифчика под ней и кружево чулок. Вика, не стесняясь, запустила руки под край юбки, поглаживая бедро подруги и край подвязки, ощущая пульсацию, затем быстро и нежно поцеловала её в губы, лёгким, но требовательным касанием. Настя наклонилась, уткнувшись в шею Алёны, и прошептала: — Ты пахнешь властью, мартини и сексом, моя Леди Икс… И я очень хочу этот запах себе… И всю тебя… Алёна в ответ нежно поцеловала Лапину в щёку, затем в уголок губ. Вика зарылась пальцами в волосы Алёны под париком и начала массировать ей голову, что моментально расслабило Романенко, снимая нервный спазм. Настя же начала массировать плечи подруги, спускаясь ниже, к лопаткам, при этом не переставая нежно целовать её в спину и вдоль линии шеи, от чего по коже Алёны побежали мурашки. — Моя королева… Ты просто создана для этого… — шептала Вика, поглаживая Алёну по животу. — Повернись, дай я тебя обниму как следует, чтобы твой огонь передался мне, и я стала такой же смелой. Алёна повернулась и с готовностью обняла Вику. Их тела соприкоснулись, и между ними как будто пробежала электрическая искра сговора и взаимного притяжения. Настя присоединилась, и они втроём стояли, горячо обнявшись, в этом интимном, сестринском круге. Вика нежно поцеловала Алёну в шею, оставляя влажный след своей розовой помады, словно метку принадлежности. Настя провела кончиком пальца по декольте боди Алёны, дразняще останавливаясь у ложбинки, а затем быстро поцеловала Алёну в губы, глубоко и страстно, передавая ей своё восхищение и поддержку, как клятву. Потом она, не отрываясь, перевела поцелуй на губы Вики, замыкая интимный круг троих. Это был поцелуй троих, полный нежности, страсти и сестринской поддержки. — Ты просто горячая штучка… Просто секси… — томно выдохнула Лапина, прижавшись к Алёне. Алёна, глаза которой горели от возбуждения и эмоций, улыбнулась, ощущая, что этот круг — её настоящее убежище и источник силы. — Ладно, хватит, хватит, девочки, а то я кончу сейчас, — со смехом сказала она, поправляя боди и отстраняясь от Насти. — Спасибо, мои любимые. Вы зарядили меня на победу! Настюш, ты готова? — Да, зайчонок, — улыбнулась Настя, глаза которой были полны нежности и предвкушения. — Тогда заводи музыку, моя хорошая, — соблазнительно промурлыкала Алёна, чувствуя, как её тело кричит ей, что готово к действию. — И знай: сегодня я танцую этот стриптиз только для вас с Викой. И для собственной победы. Алёна подмигнула девушкам, вышла на сцену и встала у колонны, почувствовав, как её каблуки властно стукнули по деревянному полу. Вика немного хриплым от возбуждения голосом объявила в микрофон: — Перед вами… Леди Икс и номер… «Модерн-кабаре»! Зазвучали первые аккорды чувственной и одновременно дерзкой композиции, сочетавшей в себе элементы современного джаза и кабаре, с нарастающим, пульсирующим ритмом. Свет прожекторов, красный и синий, скользнул по фигуре Алёны, подчёркивая каждую линию. Музыка нарастала, и Алёна начала своё выступление. Её движения были плавными и завораживающими, полными внутренней силы и скрытой страсти. Она скользила по сцене, словно кошка, то игриво касаясь колонны, то отстраняясь от неё, демонстрируя свою гибкость и пластику. В каждом её жесте чувствовалась невысказанная обида и решимость идти до конца, несмотря на все возникшие препятствия. Это был танец-манифест, крик отчаянной, но непокорной души, бросающей вызов миру. Музыка стала более ритмичной, и Алёна начала двигаться более энергично. Она медленно сняла длинные кружевные перчатки, бросив их на пол сцены с нарочитой небрежностью, затем, дразняще улыбнувшись заворожённой публике, расстегнула несколько пуговиц на своём боди, обнажая кружевное бельё и подчёркивая линии груди. В её движениях не было пошлости, лишь вызов и внутренняя сила. Каждый её жест был наполнен негодованием и решимостью не сдаваться. Она была той самой «аморальной шизофреничкой», которой так боялись её враги, и она с гордостью несла это знамя. Романенко медленно провела руками по бёдрам, затем коснулась шеи. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она бросала вызов всему миру, всем Дмитриевым и Тихоновым. В её танце читалась история её борьбы, её обиды и её несгибаемая воля к победе. Это был не просто танец, а исповедь и угроза, упакованная в сексуальность. Музыка достигла своего крещендо, и Алёна замерла в эффектной позе. Её тело напряглось, словно струна. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием. Затем раздались первые аплодисменты, которые быстро переросли в бурю оваций. Посетители кричали, хлопали, бросали на сцену деньги, выражая своё восхищение её смелостью и артистизмом. Это был полный, оглушительный триумф. — Спасибо, — тихо, но твёрдо сказала Алёна в микрофон. — Это было для вас. И для моих врагов в количестве пяти штук. Скоро они все узнают, кто такая Леди Икс. Я их официально трахнула, пускай и бесконтактно. Собрав с пола пачки денег, она принялась считать, складывая отсчитанные пачки в рюкзак: — Угу, угу… Итого сто семьдесят восемь тысяч пятьсот рублей без копеек. А неплохо так месть окупилась! Внезапно она услышала знакомый голос, от которого её сердце пропустило удар: — Алёна! Это ты? Это был Максим Рыбников. Он стоял у барной стойки, словно прибитый к полу, и его глаза были широко раскрыты то ли увиденного, то ли от вины. К его футболке с надписью DIRECTOR был прикреплен бейджик «Рыбников М.С.», как будто он был каким-то особым посетителем. — Нет, блядь, это твой глюк, — пошутила подходящая к нему Вика, прищурив глаз, пытаясь скрыть своё волнение за подругу. — Максим? Что ты здесь делаешь? — Алёна удивлённо подняла брови, но в её голосе всё ещё чувствовалась застывшая обида. Она не ожидала увидеть его здесь, да ещё и после их последнего крайне неприятного разговора. Пока Алёна танцевала, Максим мчался на такси через ночной город, чувствуя в груди невыносимый стыд. «Я повёл себя как дерьмо. Как трус, — стучало в его голове. — Она вывернула душу в кадре, доверилась мне, а я сдал её, как последнюю преступницу, при первых же угрозах. Я продал свой фильм, своё видение, за жалкое обещание безопасности, которое даже не стоило бумаги, на которой они, наверное, напишут свой отчёт о своей грёбаной фальшивой аккредитации. Угрожать Лизе? Это уже не университетские игры, это криминал. Алёна была права. Я мразь». Именно мысль о том, что он предал не только Алёну, но и своё искусство, заставила Максима сорваться с места. Он должен был её найти, пока она окончательно не вычеркнула его из своей жизни. Когда Вика написала ему, что Алёна в клубе, он почувствовал странное облегчение, смешанное с новым, острым страхом. — Я… я искал тебя, Алён, — Максим выглядел взволнованным и немного растерянным. Он оглядел клуб, задержав взгляд на пустой бутылке мартини на столике. — Вика сказала, что ты здесь. Я должен с тобой поговорить. Мне нужно исправить свою ошибку, пока не стало слишком поздно. — И о чём же ты хотел поговорить, Максим? О том, как ты легко поддался давлению этих университетских крыс? Или о том, какая я аморальная и порочу честь университета своим участием в твоём фильме? — Алёна скрестила руки на груди. Её взгляд был полон сарказма и испепеляющего огня. — Нет, нет, совсем не об этом, Алён. Послушай меня, пожалуйста, — Максим сделал шаг к ней, но остановился, увидев её напряжённое, неприступное лицо. — Я был неправ. Я повёл себя как тряпка. Как чёртов трус. Мне очень жаль, что так вышло с фильмом. Я действительно верил в этот проект и в тебя. И я видел, как ты сейчас танцевала. Это было… мощно. Как манифест какой, ей-Богу! Это был крик, и я услышал его. — Верил? А сейчас во что ты веришь, Максим? В то, что я шизофреничка и позорю этот сраный университет? — Алёна усмехнулась, и в её глазах мелькнула боль. — Знаешь, мне плевать на их мнение. Но я думала, что ты другой. Что ты настоящий режиссёр, который готов бороться за своё видение. За свою актрису. — Я и есть настоящий режиссёр, Алён! — с жаром возразил Максим, и в его голосе прозвучало новое, стальное упрямство. — Именно поэтому я здесь. Я всё переосмыслил. Ты права. После нашего разговора я не мог спать всю ночь. Я понял, что совершил ошибку, поддавшись их давлению. Это мой фильм, и я имею право снимать то, что считаю нужным, с теми актёрами, которых сам выбираю. Я не позволю всяким рэкетирам диктовать мне, что такое искусство! Я дам им пососать с заглотом! Алёна недоверчиво посмотрела на него. Её руки всё ещё были скрещены на груди, словно щит. Она ждала подтверждения, а не пустых слов. — И что это значит, Максим? Ты передумал? Фильм снова в работе? — Да, Алён. Именно так. Я сегодня утром позвонил этим аккредитаторам и сказал им всё, что о них думаю. Они были в шоке, конечно. Угрожали мне, кричали, но я стоял на своём. Это мой проект, и я его доведу до конца. И ты в нём главная героиня, никто другой мне не нужен. Даже за двойные авторские отчисления. Да пусть мне даже отсосать предложат, я тебя не сменю ни на кого, потому что все без исключения говно! — Ты серьёзно? — Алёна наконец-то расслабила руки, и её щит упал. Затем она с недоверием посмотрела на Максима. В её глазах всё ещё читалась обида, но сквозь неё уже пробивалась слабая, обнадёживающая искорка. — После всего, что ты мне наговорил… После того, как ты так легко отступил? — Прости меня, Алён. Я был идиотом. На меня надавили со всех сторон, понимаешь? Но вот угроза Лизе… Это ж пиздец! Это уже слишком! Я готов послать на хуй этих тварей! Мне сегодня прислали отписку какую-то. В Телегу. Смотри. Рыбников открыл в Telegram чат, в котором ему писал Тихонов. Андрей Матвеевич с присущей ему елейной, подлой манерой писал: «Максим Сергеевич, вы совершаете большую ошибку. Ваше сотрудничество с этой… особой бросает тень на репутацию университета, в котором она учится, в ходе проверки. Мы получили неопровержимые доказательства её аморального поведения. Подумайте о последствиях для вас лично и для всего нашего коллектива. У вас ещё есть время всё исправить». — Приколись, Алён, эти пятеро всерьёз при разговоре со мной доебались до мата и того, что ты дерёшься в кадре. Видимо, каким-то раком отснятый материал утёк в Интернет и до них дошёл. Как бы к стриптизу теперь не прицепились! — сказал Максим, подняв глаза от телефона. — Ну да, как будто девушки не матерятся и не дерутся! Совсем отстали, видимо, от жизни! — фыркнула Алёна, и в её голосе уже не было ярости, только насмешка и презрение. — Макс, врежь этому лысому как следует вербально, если уж физически нельзя! Максим с праведным гневом в голосе тут же начал записывать голосовое сообщение, короткое и чёткое: — Пошёл ты на хуй вместе со своими продажными прихлебателями, уёбок лысый! Мой фильм — моё дело. И Алёна — лучшая актриса, которая мне нужна. Не смей ей угрожать и лезть не в своё дело, иначе я натравлю на тебя и всех твоих шестёрок декана юрфака и самого ректора СПбГУ! Ты меня понял, ублюдок?! — Молодца! — зааплодировала Вика, подавая Максиму бокал Шато Шеваль Блан, бутылку которого она поставила на стойку, пока Алёна и Максим вели диалог. — Будешь? — Буду, Вик, спасибо, — Максим с благодарностью принял бокал дорогого вина и сделал большой глоток. — Мне сейчас это очень нужно. За нашу победу! И за Лизу! — Я готова продолжать сотрудничество. Прости, что наорала на тебя сегодня. Дура я, — сказала Алёна более мягким, но всё ещё властным тоном, протягивая режиссёру руку. — Всё, забыли. Завтра продолжаем съёмки. В универ не ходи, а то напорешься, чего доброго. Но всё же, если у тебя есть план, как проучить этих наглых «аккредитаторов», можно параллельно его обдумывать, — улыбнулся Рыбников, пожимая актрисе руку с искренней радостью. — Я уверен, ты трахнешь их и на официальном уровне. Фильм, сука, будет доснят, и я срал на то, что ещё мне эти твари предъявить могут! — Ура! Алёна схватила бутылку Шато Шеваль Блан и залпом опрокинула её в себя. — Ух, хорошо пошло! — засмеялась она. — Ладно, мне пора. Завтра рано вставать на съёмки. Максим, созвонимся насчёт деталей. Викуль, Насть, спасибо вам за всё. — Береги себя, Алён! — крикнула вслед Алёне Вика, уже протирая новый стакан. — Ты лучшая, детка! Алёна вышла из клуба, вдохнула свежий, прохладный ночной воздух и улыбнулась. В голове уже складывался чёткий, многоуровневый план действий. Она знала, что ей будет непросто, но она не привыкла сдаваться.

***

Алёна добралась до дома, чувствуя, как адреналин, вызванный танцем и конфликтом, медленно отступает. На смену ярости пришла приятная, изнуряющая усталость и глубокое удовлетворение. Она сбросила одежду, приняла душ, смывая с себя усталость и вымывая пары мартини и клубный дым, и рухнула в кровать. Открыв телефон, она решила не засыпать, не послав сообщение Игорю Радаеву. Ей хотелось поделиться с ним своим ощущением триумфа. С этой целью Алёна записала короткое голосовое сообщение: — Игорь, привет. Мне… хорошо. Даже больше. Я чувствую себя просто великолепно. Я не знаю, почему, но это такой кайф… Я сегодня так разрядилась, ты бы знал… Она нашла в галерее фотографию, которую сделала Вика, когда она только вышла в кабаре-образе, и отправила её Игорю с подписью: «Мой образ этого вечера. Как тебе?». Игорь ответил практически моментально, поскольку не спал и работал. Он уже получил от Максима Рыбникова сообщение о том, как Алёна зажгла в клубе, но решил не говорить ей, что знает об этом, чтобы не портить момент её победы. В ответном голосовом сообщении Игоря звучало неприкрытое, почти мальчишеское воодушевление, смешанное с огромным восторгом: — Привет, Алён! Рад слышать! Я тут как раз работаю над новой темой к фильму — такая мощная, как саундтрек Doom 2016… Четыре электрухи в дропе до. Ты говоришь, тебе хорошо? Это самое важное. Помнишь, я тебе про «горячее оружие» говорил? Так вот, твоя энергия — это не просто оружие, а твой двигатель. Знай, что я готов поддержать любой твой замысел, даже самый сумасшедший! У нас с тобой одна волна. Верь в себя, Алёна! Через минуту после получения фотографии Игорь прислал Алёне второе голосовое сообщение. В голосе Радаева слышалось явное, физическое потрясение: — Ох, японский видак… Алён, это… Это офигенно! Ты не охуела часом такой сексуальной быть, а?! Ты выглядишь как… Ну, как одна певица, клип с которой, на Ленфильме снятый, в девяностых на ныне не существующем NBN вашем, питерском, крутили. Ей ещё, говорят, Крутой карьеру обосрал. Я просто не знаю, как ещё тебя, бля, похвалить… После короткой паузы он более низким голосом и интимным тоном добавил: — Бля, Алён, мне кажется, ты меня щас убить захочешь, но я горю, на хуй! Я, по ходу, хочу тебя! У меня аж хер встал! Ебучий случай… Это просто… Это просто лучший образ для клипа, который я когда-то видел! Мне кажется, я уже слышу музыку под это и вижу видеоряд! Затем он сменил тон на более лирический, пытаясь сгладить свою откровенность: — Кстати, на днях мамке тебя показал на одной фотке со съёмок, сказал, дескать, под тебя музыку к киношке пишу, а маманя такая: «Сынок, она такая чистая, как звезда в небе! Твой типаж!». Короче, мамка моя тоже от тебя тащится. Ты классная что пиздец! Алёна улыбнулась, услышав его голос. Он был её тихой гаванью, её интеллектуальным союзником, а теперь и восторженным, сексуально заряженным почитателем, который не боялся быть честным. Она тут же записала ответ: — Спасибо, Игорёк. Твоя поддержка бесценна. И спасибо тебе ещё раз за наш недавний разговор о… «горячем оружии». Я его развиваю. Активно развиваю свою стратегию. Твои слова легли в самую суть. И передай маме благодарность. И я не чистая, а просто разная. Через секунду пришло последнее голосовое сообщение от Игоря, с более личным, тёплым тоном: — Я очень рад. Твоя стратегия меня вдохновляет. И… надеюсь, предложение познакомиться лично и обсудить всё это за напитками, когда я приеду, ещё в силе? Я хочу увидеть твою «разность» вживую. Алёна прижала телефон к груди, чувствуя тепло в животе. «Да, в силе, Игорь. Более чем в силе», — подумала она, но отправила лишь: «Конечно. С нетерпением жду». Закрыв глаза, она почувствовала, что первые крючки расставлены. Дмитриев и Рогов охомутаны. Тихонов предупреждён. Союзник в системе в лице Сергеева завербован. Фильм спасён. Катя под наблюдением и скоро будет разоблачена. Лиза Рыбникова в безопасности. А её «горячее оружие» готово к следующему, ещё более публичному выстрелу.