Цена

— Так, значит, говорите, Пушкина надо вернуть из ссылки? Николай задумчиво поглаживает большими пальцами его ягодицы. Двигается внутри медленно, неторопливо, словно бы ему это совсем не интересно. — Да, я… Прошу вас об этом. Император хмыкает как-то неопределённо, и Ваня чувствует, что он совсем останавливается. Через мгновение он ощущает в своих волосах чужую руку, властно тянущую вверх — ровно настолько, чтобы Николай мог проговорить ему прямо в ухо: — А с чего вы решили, господин Пущин, что бунтовщик, участвовавший в покушении на мою жизнь, вправе просить меня об освобождении кого-либо? Тем более, такого человека, как ваш друг, — он толкается глубоко, почти до упора, и, кажется, слышит в ответ тихий, едва различимый всхлип. — Я… — несмотря на заминку, голос его совсем не дрожит (в отличие от коленей, подмечает Николай). — Как вы уже сами сказали, прошу за друга, а не за себя. Я прекрасно понимаю, что принял участие в государственном преступлении и должен понести за это наказание. И понесу. Но Саша, — тут он запинается, — гений в своём деле, люди им восхищаются, люди слушают его. Вам, как минимум, будет полезно иметь при дворе такого человека. На этот раз он хмыкает одобрительно и ослабляет хватку в волосах, впрочем, не выпуская их полностью. — Знаете, меня поражает ваша преданность, — Ваня, блять, слышит улыбку в его тоне. Затем чувствует, как вторая рука перемещается на поясницу и гладит там — практически осторожно. — Не каждый готов вот так, — усмехается и оглядывает их позу — откровенно похабную, — жадно скользит глазами по спине, аккуратной линии плеч, выпирающим лопаткам. Останавливается на своей руке в рыжих волосах, — просить за своих друзей. Далеко не каждый. Расскажите мне о нём. Последняя фраза звучит неожиданно и как-то даже неуместно. Рассказать… что? Вот прямо сейчас, Ваше Императорское Величество, вам интересно послушать, какой же Александр Пушкин замечательный друг? — Что? — переспрашивает Ваня, и неуверенность вкупе с недоверием звучат слишком ярко, чтобы их не заметить. — Про Сашу своего. Расскажите. Я хочу знать, что же это за человек, ради которого вы готовы позабыть о чести и принципах и раздвинуть ноги перед своим почти кровным врагом. Последняя фраза, кажется, задевает глубоко, потому что Ваня вздрагивает и сжимается вокруг него. Николай ухмыляется, довольный произведённым впечатлением, и ещё раз входит почти на всю длину. — Он… Он очень хороший. Правда. Николай гладит его по спине, побуждая продолжать, и двигается медленно, чтобы не сбивать. — Он замечательный друг. За своих горой. В любой тяжёлой ситуации он — рядом. С ним приятно общаться. Есть о чём поговорить. Он бывает резким, но на самом деле он добрый человек. Иногда, правда, вспыльчивый. Зато стихи какие пишет. Мы с ним с самого детства рядом. Как познакомились в лицее, так и не разлучались. Ну, до того как его отправили в ссылку. Он умеет по-настоящему любить — хотя, конечно, кажется, что влюбляется в каждую вторую, но это не так. Он… Каждый Ванин комплимент в сторону Пушкина сопровождается толчком — нерезким, как будто Николай не хочет делать ему больно. И это, блять, становится приятно. Ваня обрывается, потому что прикусывает губу, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Потому что показать, что ему приятно — это значит предать себя, предать Сашу, предать идею. Совсем не то, что он сейчас отдаётся императору прямо на столе в его кабинете. — Вам нравится, — констатирует Николай, потому что даже не видя его лица, во всех красках представляет, как сейчас Ваня жмурит прекрасные голубые глаза и впивается зубами в розовые губы, чтобы сдержаться. — Не льстите себе, — это — наглость, и в наказание Ваня получает почти грубый толчок и звонкий шлепок по заднице. — А с ним вам нравилось? Попадание. Чёткое. Потому что Ваня оглядывается через плечо, смотрит широко распахнутыми глазами и, кажется, собирается что-то сказать в оправдание, когда Николай вновь входит, проезжаясь членом по чувствительной простате. Стон — почти неслышимый, но сладкий-сладкий, для одного — такой желанный, для другого — самый ненавистный на свете, — слетает с Ваниных губ. Император победно улыбается, когда Пущин опускает голову и прикрывает лицо руками, предоставляя его взгляду рыжую макушку, и говорит, почти издевательски: — Вы не ответили на вопрос. — Да, — едва различимо, но для Николая это — единственный имеющий значение звук на данный момент. — Вы представляете его вместо меня сейчас? Он, кажется, помимо боевой подготовки, учился калечить людей словами, потому что этот вопрос — верх… чего? Наглости? Грубости? Пошлости? Ваня отвечает практически сразу: — Нет, — и почти не врёт, потому что не пытается заменить необходимую реальность желанной картинкой. Воспоминания о чём-то похожем сами приходят в голову, и это, между прочим, естественно — сравнивать. И как бы он не пытался доказать себе, что Николай проигрывает во всём, это, чёрт бы его побрал, не так. Он ускоряется, и Ваня, блять, ненавидит себя за то, что ему хорошо. Да, ему нравится. Да, он предатель. Да, то, что он делает — самое ужасное, подлое и мерзкое из всего, на что он мог решиться. Ради Саши? Нет, ты, блять, сейчас даёшь императору, так похабно распластавшись у него на столе, потому что ты, блять, шлюха. Подонок. Подлец. Тварь. И тебе блядски нравится то, что с тобой сейчас делают. — Вы всё ещё уверены в том, что вам совершенно не нравится? — голос у него — до безбожного сладкий и вкрадчивый, проникающий в самые глубины души. От этого голоса хочется самого себя отвести на виселицу или кончать, судорожно метаясь по постели и выкрикивая во весь голос его, блядское, имя. — Уверен, — звучит совсем не так. Звучит жалко, как те остатки гордости, что у Вани ещё остались. Честь? От неё он отказался тогда, когда впервые высказал Николаю свою просьбу, глядя прямо в глаза. А вот гордость, простая человеческая, может быть, даже мужская, ещё пряталась где-то на краю сознания. Он теряет её, когда в следующий момент стонет от глубокого, грубого толчка, не сдерживаясь совершенно. Он падает в бездну удовольствия и презрения к себе, когда рука Николая находит его член и начинает двигаться в такт фрикциям. — Ну, давай, мой хороший, — Николай шепчет, и это звучит предательски нежно и, Боже, чертовский возбуждающе. Ваня стонет. Бёдрами подаётся ему навстречу. — Нравится всё-таки? Чертовски. Ваня от его движений — плавится, растворяется. Это настолько хорошо и настолько противно, что хочется выцарапать себе предательски бьющееся сердце. Хочется, блять, кончить с его членом внутри. И он, чёрт возьми, кончает. До темноты перед глазами и пляшущих в ней звёздочек. До подкашивающихся коленей. До ощущения, что сердце сейчас вырвется из груди и разобьётся об пол. Николай замедляется парой мгновений позже, и Ваня чувствует разливающуюся внутри теплоту. Хорошо? Ужасно. Сознание проясняется только тогда, когда он уже сидит на столе, растрёпанный до безумия и тяжело дышащий. Николай отчего-то его обнимает. Отчего-то гладит нежно по спине и отчего-то целует в висок. — Есть к вам предложение, Ваня, — говорит хрипло, и у Пущина от этого голоса — мурашки по коже. Он, определённо, не хочет это слышать.

***

— У меня есть для вас кое-какой сюрприз, — аристократические губы изгибаются в ухмылке, и Пушкин, и так неслабо удивлённый неожиданной щедростью царя, поднимает брови, демонстрируя немой шок. Николай, удовлетворенный произведённым эффектом, кивает стоящим у двери слугам: — Запускайте. И Саша видит его. Он бросается в Сашины объятия, он прижимается так крепко, что, кажется, невозможно вдохнуть, он пальцами одной руки зарывается в Сашины волосы, другой — судорожно сжимает ткань на спине. — Ванечка, — шепчет Пушкин, не в силах поверить в то, что сейчас обнимает самого дорогого на свете человека. — Я думал… — Ваше последнее свидание, — объясняет Николай, ловя взгляд Саши через Ванино плечо. — Спасибо, — шепчет тот одними губами, смотрит благодарно. В ответ получает кивок и улыбку уголками губ. Ваня, наконец, отстраняется, и смотрит на царя твёрдо и решительно. — Наедине. Таков договор. Тот кивает и обращается опять к кому-то из своей свиты: — Отведите их в малый зал для аудиенций. Полчаса, — он кидает взгляд в сторону Вани. Тот кивает, поджав губы.

***

Когда Саша целует его, жарко и страстно, прижимает к себе, чуть ли не рвёт рубашку на спине — Ваня думает о том, что Саше, впрочем, совсем не обязательно знать, как именно он добился этого свидания. В конце концов, он бы и не на такое пошёл. Ради Саши.