Fantasies / Фантазии

Нэдзуми был настоящим мастером самообмана. По сути, ему было довольно легко представить Сиона в своей голове, пока он обхватывал себя рукой в уединении дешёвого отеля где-то в Номере 3. Это было легко, более чем легко — это было естественно: представить, как он запутывает пальцы в мягкие белые волосы, притягивая Сиона ближе. Это возымело нужный эффект. Тело Нэдзуми отреагировало так, как и было задумано; его щеки вспыхнули, а пульс участился, словно он собирался выступить перед по-настоящему важной публикой. Это было привычно. Нормально. Это было чем-то, что спасало от холода на несколько жарких минут. Нэдзуми был один, с рукой на своём члене, но вместе с тем он был сейчас не здесь. Он был в безопасной и комфортной подземной комнате. Выгнув спину и проталкивая свой член мимо губ Сиона, плотно сомкнутых, готовых и горячих. Он был с Сионом или, по крайней мере, с фантазией Сиона — с тем Сионом, которого он имел шанс увидеть, который мог ответить на все его тихие, полные желания взгляды так, как умоляло тело Нэдзуми. Он бы испачкал Сиону лицо. Сион был бы грязным и громким, и Нэдзуми не смог бы отвести от него взгляд. Чёрт, Сион был таким грязным и громким во всём, что он делал. Он топтался по подземной комнате, как неуклюжий медведь, опрокидывая стопки книг бедром или задницей и заставляя мышей разбегаться от внезапного погрома. Нэдзуми сделает его громче. Он заставит его кричать, потому что Сион будет таким совершенным в своём несовершенстве, и он сведёт Нэдзуми с ума, выпьет его, пока они не станут единым целым, состоящим из жара, блаженства и тишины. Нэдзуми отдёрнул руку, перестал двигать бедрами и закрыл глаза, дыша. Попытался успокоиться; это была ошибка. Больше, чем ошибка, это было так чертовски глупо. Это было слишком, слишком ярко, слишком интенсивно и слишком пугающе. Он не мог иметь Сиона вот так. Даже в своей голове. Эгоистично. Он оборвал что-то. Какую-то глупую нить доверия между ними, находясь на расстоянии многих миль. «Зачем делать это?» — спросил Сион где-то в частично забытом воспоминании. Его голос был нежен. Честен. Нэдзуми закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Но Сиона было невозможно игнорировать: белые волосы в море чёрного, крик в идеальном городе, тёплое тело в таком холодном, сыром и тёмном мире. Нэдзуми хотел. Глупо, безнадёжно. Он хотел, когда не должен был и не мог себе этого позволить. Поэтому он лгал себе. Он закрывал глаза, придумывал оправдания; схватил свой слабеющий член и засунул свои тревоги в коробку с надписью «Позже или никогда». Он позвал Сиона из своих воспоминаний поближе. Подтянул его к дешёвой, чересчур скрипучей гостиничной кровати и прошептал на ухо: «Ты можешь делать со мной всё, что хочешь», — и это было совсем не страшно, потому что Сиона на самом деле здесь не было. Сиона здесь не было, поэтому Нэдзуми мог иметь его так, как желал, хотя именно он сказал Сиону делать с ним то, что тот хочет. У Нэдзуми перехватило дыхание, когда он представил, как Сион смотрит на него, раздевает его. Его руки оказались бы на голой коже Нэдзуми. Сион наклонился бы ближе и провёл зубами и губами по его челюсти в порыве желания. Он бы свёл их бедра вместе, и его член был бы таким же твердым, как у Нэдзуми, и они бы толкались и скользили друг по другу — рука Нэдзуми теперь двигалась быстро, его фантазия теряла фокус. Она размылась в мягкие образы: свежие мозолистые руки Сиона, его рубашка, смятая, открывающая шрам — физическое доказательство его непоколебимой, идиотской, невероятной, железной воли. Нэдзуми не прикасался к груди Сиона подобным образом, никогда не имел возможности почувствовать его под одеждой вот так. И этот факт казался совершенно глупым прямо сейчас, когда он был один и представлял это. Он хотел, чтобы кожа Сиона прижалась к его коже, хотел тереться о него и слышать, как Сион затаивает дыхание, когда Нэдзуми играет с его членом. Он был бы так невозможно хорош, даже если бы был быстрым, неряшливым, слишком нетерпеливым. Особенно если бы он был таким. Он заставил Нэдзуми захотеть этого. Мог ли он быть откровенен? В конце концов, это же Сион. Нэдзуми позволил себе это, подчеркивая мысль, будто это было что-то, что он мог почувствовать, запомнить, повторить. Его глаза крепко зажмурились, дыхание участилось, когда он сжал себя сильнее, небрежно двигая бедрами. Чёрт. Он хотел его. Прямо сейчас, именно так. Он не смел говорить. Говорить было глупо, произносить имя Сиона было глупо. Его здесь не было. Он был в Номере 6. Его здесь не было... …Но прямо сейчас его образа здесь было достаточно. Потому что Нэдзуми нуждался в нём, сегодня, в этот момент. Ему нужен был Сион, находящийся за много миль отсюда, от города, который был тёмным и холодным и совсем не таким, как он ожидал. Улицы Номера 3 были разбитыми и пустынными, и казалось, что здесь произошёл ядерный апокалипсис, потому что, вероятно, так и было в прошлом. Это была жизнь, мир, ради которого он пожертвовал всем; мир, который он выбрал: сломанный, тихий и пустой. Кровать была холодной, и она по-прежнему оставалась таковой, когда он представил себе, как Сион ложится рядом с ним, обхватив его руку своей, замедляя его. Нэдзуми сглотнул, мученически, потому что этот Сион не был его Сионом. Но ему нужно было это сделать, потому что перелёты были дорогими, а Нэдзуми пока не был готов, потому что был напуган, чертовски напуган и... Этот Сион удерживал его голову, пока они трахались, накрывал щёки Нэдзуми и целовал его волосы. Нежно и осторожно он притягивал Нэдзуми к себе, прятал его лицо в то место, где он мог чувствовать себя в безопасности, спрятанный между его шеей и плечом. Нэдзуми позволил себе раствориться в этом образе, тихо постанывая, зарываясь лицом в подушку. Руки этого Сиона сжимали его, удерживая от того, чтобы он осмелился издать ещё больше постыдных звуков. Дыхание Сиона опаляло его ухо, потому что Нэдзуми хотел, чтобы оно делало это. Там ему было самое место. Сион держал его так раньше, и это было так хорошо, пусть Нэдзуми тогда и чувствовал опустошение. Сион держал его, пока Нэдзуми рыдал у него на груди. Сион сжимал его до тех пор, пока части Нэдзуми, которые были разбиты и рассыпаны, не смогли соединиться вновь и преобразиться. Тогда Нэдзуми почувствовал любовь. То же самое чувство, что он испытывал сейчас, невозможно горячее и светлое в груди. Он... Сожалел. Чувство прорвалось наружу, рваное и уродливое. Острое, как нож у горла, потому что это было не то воспоминание, которое стоило вытягивать, потому что было слишком много крови и— Нэдзуми открыл глаза, увидел потолок Номера 3. Он был здесь. Плевать. Закрыть глаза. Вдохнуть. Выдохнуть. Чёрт. Этот Сион поцеловал бы его, и Нэдзуми ответил бы тем же. Нэдзуми хотел бы, чтобы Сион проявил инициативу, сжал его член, но ещё больше он хотел, чтобы Сион взял его за руку; посмотрел ему в глаза и медленно разжал его кулак; вплёл бы себя между пальцами, как будто вплетал себя в сердце Нэдзуми. Неуклонно, настойчиво. Его рука была пуста. Нэдзуми сжимал простыни, достаточно тёплые. Затылок ударился о подушку, когда он выгнулся, чувствуя нарастающее наслаждение. Его голос сорвался, и он грубо и жёстко дрочил, но затем снова замедлил себя, потому что Сион, вероятно, не стал бы делать так, не захотел бы таким грубым с ним. Он заставил свою ладонь крепко сжаться, двигаться медленно, нежно, не так, как он привык, пока не почувствовал, что кончает, пачкая свою руку. Тишина. «Блядь», — сказал он вслух, словно для того, чтобы заглушить эту тишину. Он почувствовал, как атмосфера неистовости и безумия в комнате тихо сломалась и рассеялась, хотя поначалу казалось, что его фантазия не была достаточно чёткой. Звуки окружающего мира стали яснее: ветер за окном, скрип кровати под ним. Его собственное прерывистое дыхание. Он моргнул несколько раз. Один раз шмыгнул носом. Нерешительно вытер руку о простыни, а затем потёр запястьем влажные глаза. «Зачем я это сделал?» — пробормотал он, ругая себя. Его голос звучал странно и неустойчиво, и он перекатился на бок и согнулся, подтянув колени к груди и едва дыша. Он был настолько измотан, что не мог выплеснуть необходимое количество сарказма, которое, как он полагал, должен был испытывать. Вместо этого он просто чувствовал отголоски его тепла.