edible

      Солнечное утро наполнило зал тёплыми лучами, словно само небо благословляло это событие. Вокруг раздавались нежные звуки свадебного марша, которые плавно текли сквозь арки, пышно украшенные цветами и изысканными лентами. В оформлении уделено внимание каждой мелочи: от мягких оттенков скатертей до сверкающих хрустальных подсвечников, которые переливались в лучах. Гостей приветствовал свежий аромат живых цветов, напоминая о весеннем пробуждении. Они с радостью занимали уютные стулья, чтобы насладиться звуками живой музыки и обсудить между собой место, выбранное для торжества. Арка у места молодожёнов, украшенная живыми цветами, выглядела, словно сама природа решила создать для них олицетворение любви: щедро обвита сочными зелёными лианами и белоснежными лентами, на которых распустились яркие пионы, изысканные розы и нежные лилии. Больше всего гостей поражали ароматы, наполнявшие воздух: сладкие, лёгкие и опьяняющие, как сама любовь.              Невеста всегда была главным украшением любого свадебного торжества. В белоснежном платье, словно сошедшая с небес, она выглядела воплощением мечты. Мягкий шлейф струился за ней, в её волосах переливались маленькие жемчужины. Когда она вошла, её появление осветило комнату, словно яркая вспышка. Все взгляды были устремлены на неё, позволяя ощутить на себе благоговейное восхищение. С ней — отец, мужчина с сединой в волосах, который с гордостью и нежностью вёл свою дочь к алтарю, вспоминая, как много лет назад держал её совсем крохотную на руках. Жених, одетый в строгий тёмно-синий костюм, с нетерпением уже ожидал у алтаря. Его лицо было напряжённым и радостным одновременно. Когда их взгляды встретились, время, казалось, замерло. Вот оно — немое обещание вечной любви и преданности!              Церемония началась. Сердца присутствующих наполнились волнением и трепетом в ожидании клятв. После того как молодожёны пообещали быть вместе в радости и в горе, в богатстве и в бедности, обменялись кольцами, настал волнующий момент: первый поцелуй, после которого в зале раздались бурные овации. Женщины не могли сдержать слёз счастья, а мужчины, затаив дыхание, наслаждались красотой момента; все они будто бы стали свидетелями не традиции, а настоящего чуда, которое объединило людей в новом понимании любви. Эти мгновения, наполненные искренностью и теплом, навсегда останутся в их памяти, словно яркий свет, исходящий от колец.              Тёплая и солнечная погода сделала возможным осуществление мечты молодожёнов — провести свадьбу вдали от шумного города, на свежем воздухе. Не классический банкетный зал, а шатёр: высокий купол и белоснежные своды, необъятное пространство внутри, позволившее как следует разгуляться во время декорирования, — и всё это на лоне природы. Каждый стол элегантно украшен: покрыт выглаженной скатертью, приборы натёрты и расставлены безупречно, а те же белоснежные розы добавляли роскоши. Каждое место было отмечено небольшой карточкой с именем, уложенной на цветущие веточки. Угощения столов радовали взор: от утончённых закусок до восхитительных десертов, украшенных крохотными, но живыми цветами и ягодами.              Цветы везде. Их Феликс предпочитает вытаскивать.              — Улыбнись, блять, — широко улыбаясь, подавая пример, тихо цедит блондинка, заправляя прядь волос за ухо.              — Я хочу домой, — с похожей фальшивой улыбкой и тем же шёпотом отзывается Феликс. — Тут вокруг цветы, а теперь их жрать заставляют.              — Ты ведёшь себя как кретин, — выругалась девушка и, забрав у парня вилку, самолично сняла цветочные головки с его филе. Цветы фиалки — ну загляденье! — Ешь и не нервируй.              — Зачем цыплёнку цветы? — не унимается парень. — Союн, я просто не понимаю. Может, ты мне объяснишь?              — Я?       — Может, что-то женское.       — Тебя не просят понимать своим крохотным мужским мозгом, — отрезает девушка. — Постигать все грани фантазии Мины. Тебе дали — ты ешь. Я сегодня готовить не собираюсь, так что на сытый ли желудок будешь засыпать — твоё дело.              — За что ты так со мной? — простонал Феликс, отделяя, а после нанизывая кусочек мяса. — Тут клубника, груша, яблоко…              — Ты капризничаешь, как дитя малое. Тебя никто насильно не кормит, — вновь жёстко осаждает Союн. — Не хочешь — жди рыбу. Я тоже не в восторге, но, считай, уплачено. И не тобой. Тебя пригласили, так что, считай, бесплатно.              Феликс хмыкнул и отправил в рот кусочек цыплёнка. Если абстрагироваться, если не смотреть на цветы и фрукты, а также немного выпить — это неплохо. Если принять к сведению, что то, что съестся за день, и станет ужином, — даже вкусно. Он с трудом досидел церемонию, пока Союн одной рукой утирала платком слёзы — тронуло, видите ли, а другой крепко сжимала его руку, не давая встать и уйти, пресекая желание спастись бегством от летающих пчёл и ос. С трудом досидел, пока молодожёны занимались своими странными развлечениями: то «капсулу времени» собирали, сгребая не мусор, а «важные предметы, с которыми связаны их общие приятные воспоминания» в деревянный ящик, то принимали поздравления, не заключённые в рамки трогательных слов: некоторые гости отличились, подготовив «творческие номера». Кто во что горазд: бездарные стишки с хромающей рифмой, песни… Большинство решили ограничиться конвертами с деньгами — вот в чём истинное счастье, в глазах молодожёнов светилась благодарность и надежда отбить стоимость организации торжества.              Феликс дождался, когда может поесть. Но его встретило «цветочное» меню: медальоны из телятины с фиалками, филе камбалы со сливочным кремом, картофельным пюре и белой акацией, форель в белом вине и пюре из репы, украшенное лавандой, филе цыплёнка с фруктами фламбе и… с какими-то сорняками.              Союн сказала — фиалка; Феликс поверил, но есть не стал. Мина сказала, что все цветы — съедобные; Феликс поверил, но есть не стал.              Салаты, десерты — всё с цветами. Что будет дальше по меню — представить страшно.              Казалось бы, какая мелочь! Живём один раз, первая любовь и свадьба с любимым человеком — тоже уникальны, один раз происходят и требуют полной отдачи. Кто не грезит о пышном и вычурном торжестве мечты? Каждая девушка, если бы у неё были деньги!              Феликс окинул взглядом соседние столы, тарелки других гостей. Изысканные блюда — изобилие фиолетовых и белых лепестков, словно цветочное поле аккуратно разбросали по тарелкам. Гостей лишь несколько раз угощали традиционными закусками, но создавалось ощущение, что Мина, хозяйка торжества, вложила всю свою душу, чтобы сделать праздник особенным и неповторимым.              Союн, сидя рядом, благосклонно кивала на украшения: «Это так красиво, разве ты не понимаешь?» — но Феликс всё больше погружался в мир собственных размышлений, пытаясь абстрагироваться от непривычной атмосферы праздника. Цветы повсюду, и с каждым новым «блюдом» его настороженность лишь возрастала. Союн с нескрываемым восторгом рассматривала закуски и десерты. «Смотри, это же соцветия лаванды! А здесь — анютины глазки! Какое чудо! Чудо-чудо!» — её глаза горели восхищением. Феликс же лишь морщил лоб, размышляя о том, как необычно выглядит еда, украшенная лепестками.              Роскошные одежды, сияющие улыбки, радостные возгласы — всё это резко контрастировало с настроением.              Тем временем молодожёны продолжали нежно обмениваться смехом, готовя для своих гостей увлекательные развлечения, о которых Феликс краем уха слышал от сестры и теперь боится не пережить.              Он облокотился на стол, вслушиваясь в оживлённые разговоры, доносившиеся от гостей. На лицах людей отражалось счастье, но ему оно чуждо. Вместо радости он с самого начала ощущал лишь гнетущую отстранённость, словно оказался в прекрасной сказке о любви, где ему нет места и вовсе не следует находиться.              Вечереет, и солнце, опускаясь к горизонту, окрашивает небо в романтические оттенки — всё как надо. Под светом гирлянд переливаются женские платья, а мужчины, не замечая времён, шутят и произносят тосты. Тосты за любовь, разумеется, куда же без них. Феликс снова обратил свой взор на молодожёнов, которые, казалось, пребывали в собственном, совершенно неземном мире. Их чистая и искренняя радость напоминала ему о недостижимой мечте — быть спонтанным и беззаботным, не задумываясь о том, что завтра нужно будет вернуться в свою скучную реальность. Теперь же он здесь, с бокалом в руке.       Но вот началось! Слайд-шоу, призванное, видимо, пробудить в гостях слезы умиления и бурные овации, плавно погрузило всех в хронологию зарождающейся любви. На большом экране мелькали первые свидания, путешествия, встречи с друзьями и прочие прелести совместной жизни, сопровождаемые музыкой, которая, кажется, была специально подобрана, чтобы выжать из каждого присутствующего по литру слез. Гости, кто смеялся, кто сжимал салфетки, кто просто замирал от переполнявших их чувств, как же они были счастливы за этот уверенный союз! Следом за этим трогательным погружением в прошлое, молодожёны решили почтить тех, кто помог им дойти до этого счастливого момента. На сцену пригласили родителей, крестных и самых-самых друзей, вручив им символические сертификаты и сувениры.       Сложить пополам, чтобы убрать в сумку, Союн не позволила — сказала, что помнётся. И теперь Феликс обречён нести это в руках, беречь, будто зеницу ока; чуть поставил основание бокала на краешек — сразу получил причитания о том, «как так можно поступать с близкими?!» Дальше — больше! Гостей ждал «необычный и захватывающий квест», призванный оживить даже самых заскучавших. Задания, связанные с историей любви, и карточки с подсказками — настоящий развлекательный блокбастер. Союн, естественно, тут же охваченная азартом, с сияющими глазами отправилась в этот центр всеобщего веселья, оставив Феликса в гордом одиночестве за столом. Феликс, как признанный мастер сохранения энергии и тишины, решил предпочесть наблюдение за происходящим с безопасного расстояния. Когда возлюбленная окликнула, зовя ко всем остальным, он отказывался до последнего, за что вновь был назван «капризным ребёнком». Что, впрочем, было не так уж и далеко от истины, учитывая его истинное желание быть где угодно, но только не здесь. Пока квест бушевал, а залы наполнялись смехом и криками людей за сорок, он оставался погруженным в свои мысли, ощущая, как праздник жизни высасывает силы.       Когда квест закончился, и гости, довольные своими «победами», вернулись к своим местам, настало время для фотосессий. Нанятый фотограф, естественно, подготовил фотозону. Цветы — настоящее воплощение природы, главный союзник свадебного искусства, — были призваны служить для всеобщего счастья. Женщины, независимо от возраста, ринулись туда, рванули, словно это последний шанс сделать идеальный кадр в жизни. Феликс, обменявшись взглядом с таким же «счастливчиком» в костюме, которого спутница тащила фотографироваться на фоне заката и озера, проследовал к фотозоне.       Цветы… Не может терпеть он ни вид, ни запах этих цветов. Ни пионов, ни лилий, ни роз. Да он и не различает их, просто ощущает их раздражающую сладость, щекочущую нос и привлекающую летучих монстров.       Наконец, когда все снимки были сделаны, а смех чуть утих, пришло время для горячего ужина. Запахи блюд, приготовленных мастерами кулинарии, вызывали аппетит и оправдывали ожидания. Феликс в этот момент глубоко вздохнул и, наконец, смог расслабиться.       Несмотря на цветочное оформление, блюда оказались невероятно вкусными. Первая часть была так себе, вторая, которую он точно должен был съесть, чтобы не ложиться спать голодным, — оказалась гораздо лучше. Или свою роль сыграл алкоголь? Союн, будто не в силах смотреть на натянутую улыбку, всё подливала и подливала, лёгкой рукой с длинным нежно-розовым маникюром сняла на время праздника все запреты.              Теперь Феликс мог улыбаться, оглядываясь на прошедший вечер и всё, что происходило вокруг. Возможно, в этом свадебном торжестве было что-то по-настоящему искреннее и живое, что он хотел бы запомнить.              Когда вечер перестал быть тихим и спокойным, а большинство гостей уже были в изрядном подпитии и наслаждались праздником, веселье достигло своего пика. В просторном шатре звучали шутки, смех и музыка, а молодожёны и их гости были слишком увлечены, чтобы сразу обратить внимание на небольшую финальную шоу-программу.              Первым на сцену вышел иллюзионист — харизматичный молодой человек с озорной улыбкой и блестящим смокингом. Его магические трюки приводили публику в восторг: фокусы с исчезающими картами, цветами, которые внезапно появлялись из ниоткуда, а после взрывались лепестками, и даже воскрешение белого голубя, облетевшего зал с белой лентой. Каждый трюк сопровождался громкими аплодисментами и восторженными возгласами гостей, что подтверждало правильность выбранного времени: глаза слегка затуманились, настроение улучшилось, а в головах царствовал выпитый алкоголь.              Следующим номером стало потрясающее шоу мыльных пузырей. Мина, её лицо залилось румянцем от восторга и возбуждения, чуть не подпрыгивала на месте. Она светилась от радости, когда увидела, как в центре площадки появляется артист, на котором будто не она настаивала, доходя до истерик и ссор. Он закружился вокруг, создавая гигантские красочные пузыри, переливающиеся в свете всеми цветами радуги. Мина не могла устоять перед таким зрелищем: с восторгом она, сгребая платье, вскочила и понеслась к сцене. «Я хочу попробовать!» — закричала, не дожидаясь, когда её позовут, знатно опережая намеченный план. Гости затаили дыхание, когда Мина оказалась внутри гигантского пузыря, сжимая платье, чтобы оно не мешало магии происходить, постепенно окружая радугой. Пузырь дрожал, а девушка радостно визжала от детского восторга.              Это был не первый раз, когда Феликс обменялся взглядом с женихом. Но первый, когда они достигли какого-то нового уровня взаимопонимания, обменялись соболезнованиями: Феликс с Миной провёл полжизни, Хёнджину с ней предстоит провести остаток.             Затем на сцену — центр шатра — вышел танцевальный квартет: женщины в белых костюмах, усеянных стразами и перьями, выглядели так, будто проскочили кабаре. Они двигались в зажигательном ритме, исполняя страстные танцы; но свиста не раздавалось — несколько мужчин попробовали и незамедлительно получили нагоняй, ведь никто не пришёл один — все со своими половинками. Вслед за ними вышли балетные танцоры — выплыли высокие изящные девушки, облачённые в летящие белые одежды. Феликс, хоть и не был большим поклонником таких мероприятий, не мог оторвать взгляд. Потому что на «балет», видимо сочтя культурным просвещением, Союн великодушно дала посмотреть.              Однако самым забавным был момент, когда на сцену вышли все танцевальные коллективы и во главе них — невеста, пытаясь включиться в танцевальное действие. Названо это было «подарком жениху и гостям», так что Феликсу пришлось смотреть, ведь отказываться от дарёного не принято. Это всё определённо было отрепетировано и не раз — он знает Мину, узнаёт её извечное «хочу всё и сразу», но та, очевидно, не преуспела в танцах. А может, перепила. Лицо раскраснелось, улыбка шире некуда, что ярко контрастирует с выдержанными и нежными выражениями лиц профессиональных танцоров.              Всё ещё в пышном платье, которое сильно сковывало движения, Мина пыталась следовать за балеринами, размахивая руками и почти теряя равновесие. С улыбкой чертыхаясь под нежную мелодию, она комкала блестящие ткани, упрямо приподнимая подол.              Феликс не удержался и издал смешок. Союн, сидя рядом, толкнула в бок.              «Ты чего?» — шепнула, однако её собственные губы так и тянулись к улыбке.              «Прости», — произнёс Феликс, сам не поняв, почему извинился. Вероятно, просто привык. В отношениях лучше лишний раз принести извинения и раскаяться, чем смолчать, даже если не жаль.              Взгляд продолжал быть прикованным к излучающей энергию сестре.              Люди вокруг смеялись и радовались — много ли надо после градуса, Мина же не могла сдержать улыбку и продолжала дёргаться, заражаясь поддержкой. В уголках её фатинового платья заиграли блики от тёплых желтоватых огней гирлянд.              Платье… Оно было совершенно отвратительным. Отвратительно-классическим: пышное платье с кружевом, усеянное стразами и жемчугом, оно оживляло далеко не самый симпатичный образец свадебной моды.              Феликс с негодованием разглядывал наряд, который ну точно был излишне вычурным. Пышные рукава, обилие деталей и слишком яркое сияние — всё это не соответствовало его вкусу. Но безумно нравилось Мине. Она всегда мечтала об огромном, многослойном, сказочном платье, которое, по её словам, должно было сделать её настоящей принцессой.              Но какая из неё принцесса? Вон, низкая, как гном садовый, вкуса нет, ума — тоже. Зубы, когда улыбается, как у кролика, да ещё и с щербинкой! Потому что дурочка испугалась ставить брекеты — больно, говорила, всё отказывалась. Феликс с идеальными зубами не родился — сам себе поставил, когда вырос, а то ему в детстве такую роскошь никто не предлагал.              Мина всегда смеялась и говорила, что мечтает о платье, в котором она сможет танцевать, словно на большом балу. Теперь она, облачённая в безобразную мечту, о которой всегда так грезила, выглядела самой счастливой, счастливее, чем от кольца и богатого мужа.       Внезапно, когда музыка затихла и вечер неумолимо приближался к своему завершению, Феликс ощутил, как что-то изменилось в атмосфере танцпола. Он встретил внимательный взгляд Хёнджина; это был настойчивый, выразительный взгляд тёмно-карих глаз, вынудивший растеряться. Мужчина, сидя за своим столиком для молодожёнов, под небольшой аркой, скучал, подперев голову рукой, и пялился, будто пытался заглянуть в самую душу. Пялился, будто Феликс ему где-то задолжал.              Когда взгляды пересеклись, оба синхронно кивнули — никто не понял зачем. Но каждый моментально ответил себе: «Вежливость». Феликс тут же переключился на Мину, которая навеселе приближалась к своей жертве. Это — последнее испытание на вечер: танец молодожёнов. Тяжёлый дым начинает застилать пол; Феликс понимает, что не наелся, поэтому начинает подчищать тарелки с закусками — Союн стыдливая, забрать с собой не даст. Либо в карманы, либо в себя.              Пара плавно двигалась в объятиях друг друга — не танцевала, два человека слиплись и покачивались вокруг своей общей оси. Мягкий свет софитов окрашивал дым в оттенки розового и фиолетового, завораживал куда больше трогательного топтания. Феликс вытер губы салфеткой и снова стал наблюдать. Он окинул взглядом фигуру сестры, она могла покорять сердца мужчин одним лишь движением руки. Затем взгляд остановился на женихе. Хёнджин деликатно держал её за талию, и Феликс не смог отвести взгляд сначала от длинных пальцев, на одном из которых теперь блестело кольцо, а после — от того, как хорошо сидел костюм. Хёнджин виртуозно вёл в своей мужской, притягательной манере, двигался так, словно музыка жила в его теле, Феликс не мог оторвать от него взгляда. Лёгкая улыбка на его лице, спокойный и ясный взгляд. Однако Феликс готов поклясться, что не один он не хочет находиться на этой свадьбе. В широко распахнутых, обрамлённых густыми ресницами, глазах Мины сияло счастье и любовь; Хёнджин же будто выходил по расчёту. Будто Мина могла что-то дать.              Внезапно из ниоткуда раздался громкий хлопок. Феликс был так погружён в собственные мысли, что дёрнулся, едва не снеся бокалы, и зажмурился.              Хлопушка взорвалась, искрящиеся конфетти разлетелись в разные стороны — в этот момент танец молодожёнов достиг своего апогея, а вместе с тем — кульминации.              Но вдруг послышались быстрые щелчки затвора, а после — громкие аплодисменты. И даже свист.              Солнце давно опустилось за горизонт. На небе зажглись звёзды.              Свадьба подходила к концу, больше молодожёнам удивить было нечем — и слава богу! Гости, расслабленные и довольные, доедали последние порции изысканных блюд и допивали бокалы игристого. А кто-то — чего потяжелее. В центре шатра быстро образовался импровизированный танцпол, где подружки невесты и друзья жениха весело проводили время.              Феликс подошёл к родителям, улыбнулся сестре и сказал Союн, что ему нужно немного подышать. Сама она, казалось, уже нашла себе компанию — ораву таких же неугомонных подвыпивших женщин, хохоча делящихся секретами.              Всё это было важно и необходимо, но Феликс чувствовал себя посторонним. Возможность побыть в одиночестве манила.              Все продолжали говорить о празднике, но он не следил за тем, кто поймает букет, и не беспокоился о том, чем закончится вечер — дракой на танцполе или грандиозными тостами. Всё это ему глубоко безразлично. Опустошив бокал, он расстегнул верхние пуговицы рубашки — торжественной, белой — встал и, стараясь не привлекать внимания, покинул шатёр.              Как мотылёк, стремящийся к свету, он направился подальше от многолюдной толпы в сторону зыбкой тишины, охватывающей природу. Снаружи стало значительно темнее, и спокойствие леса приятно обняло, унося вдаль от гудящих разговоров. Беседка, мягко освежённая гирляндой, манила его, предлагая комфортный уголок, в котором можно забыть о ходе свадебного торжества. Ему нужно время, чтобы переварить свои чувства и мысли.              Феликс безвольно завалился на лавку, голова едва не коснулась деревянных досок. Небо сегодня было чистое, усыпанное яркими точками света. Ярче чёртовых страз на чёртовом платье.              «Вот это красиво», — подумал, поморщив нос.              Феликс поднялся и навалился спиной на деревянную спинку, продолжая впитывать в себя спокойствие природы. Вечерняя прохлада ласково обволакивала, но вместе с ней пришло и ощущение тоски, которое сжало сердце. Он вновь задался вопросом, зачем пришёл на этот праздник.              Быть среди людей или оставаться в одиночестве — в любом случае он чувствовал себя отчуждённым. Обидным осознанием стало, что, уйдя с шумного мероприятия, он не оставил после себя ничего, что могло бы вызвать беспокойство или вопросы. Его просто не заметили.              Феликс провёл в тишине несколько минут, прислушиваясь к шороху листвы, редким всплескам воды, напоминанию о том, что вокруг жизнь кипит, а он — ничто. Никто не заметил его отсутствия. Гости продолжали веселиться, а он, некогда мечтавший стать частью этого мира, теперь наблюдал за всем со стороны. Далеко со стороны.              И когда вечер закончится, они с Союн будут возвращаться по отдельности. Каждый в своём такси.              Мысли начали невольно или, вернее, неизбежно возвращаться к сестре.              С детства она была центром внимания — всегда получала то, что хотела, вселенная специально проложила для неё лёгкий путь. Она никогда не прилагала особых усилий, жизнь сама дарила ей всё необходимое. Феликс сколько себя помнит, прорывался через тернии, царапая руки, колени и лицо. Мина жила в атмосфере любви и обожания, была центром притяжения для заботы. Всё, что она делала, вызывало восторг и восхищение. На её день рождения всегда приходили родственники, друзья и соседи, и в доме было шумно. Мама особенно гордилась Миной, когда та, одетая в яркое платье с огромными бантами, танцевала на импровизированной сцене, вызывая смех у взрослых и детей. Ей всегда дарили самые красивые игрушки, а искренние комплименты были ей привычны, как утреннее солнце.              Мина великолепно знала, что нужно делать, чтобы оказаться в центре внимания. Она была искренней и непосредственной, её смех раздавался повсюду, а улыбка освещала даже самые серые дни. Друзья окружали её на площадке, помогая с песочными замками или делая цветные рисунки — для них не было важнее, чем угодить ей. Даже в школе учителя относились к ней с любовью, хваля её заурядный ум и «талант» в рисовании. На праздничных мероприятиях Мина неизменно занимала место на сцене, вызывая бурные овации и восторженные взгляды публики.              В семейном архиве с ней полно записей. С Феликсом одна — когда выносили двойняшек из роддома.       Почему? Родители говорили: «Так получилось».              Тебя не существует просто потому, что «так получилось». Ты стёрт из жизни, из истории — просто потому что.              В отличие от Мины, Феликс с ранних лет ощущал себя менее заметным. Он всегда был в тени. Хотя родители любили, они были слишком заняты своими повседневными делами и заботами, чтобы уделять ему чуть больше внимания. Папа работал допоздна, мама уставала от домашних хлопот. Внимания и сил хватало только на Мину. Феликс был спокойным и сдержанным, старался не мешать и всегда оставался в стороне. Он наблюдал за тем, как Мина получала подарки без повода, и надеялся, что однажды и его заметят, но, к сожалению, скромные успехи оставались в тени вместе с ним. Даже если успехи были в разы значительнее тех, коими хвасталась сестра.              На праздниках, когда собирались все родственники, Феликс смотрел на то, как Мина окружена вниманием, — это естественно. Она делилась весёлыми историями, собирала нелепые и неинтересные рассказы, и все вокруг смеялись, заключая её в объятия, нахваливая новое платье. Он был занят своими игрушками-конструкторами и ощущал, что его занятия никому не интересны. Хотя, вообще-то, будущий успешный архитектор рос!              Мина не принесла в дом ни воны, сплошные убытки с ней. Феликс, напротив, содержит всю семью. Это не комментируется никем и никак, разве что иногда припомнят любовь к конструкторам, рисованию и компьютерам, мол, ему не мешали, и он успешно развил пространственное мышление и инженерные навыки.              Когда он один раз решился показать нарисованный рисунок — не гениальный чертёж и не произведение искусства, но, в отличие от Мины, Феликс был знаком с теорией цвета и разбирался в распределении света и тени, все лишь кивали головой, но не обращали больше внимания. Феликс видел, с какими лицами, каким тоном родители говорили о достижениях Мины — об её успехах в учёбе, о её увлечениях, о её стремлении к признанию и амбициозных планах. А он тем временем просто учился, метался между желаниями и сомнениями, прокладывая свой собственный путь. Его юность, наполненная зубрёжкой и пересдачами, не могла сравниться с той лёгкостью, с которой Мина шла по жизни. Хотя глазки красивые у обоих — двойняшки же. Ему приходилось трудиться, чтобы достичь того, что, как ему казалось, сестре давалось без усилий.              В трудные времена он черпал поддержку в любви родителей, но этого было недостаточно, чтобы ощутить себя полноценной личностью, достойной внимания. Так он рос, осознавая разницу между своей судьбой и судьбой Мины, и постепенно усваивая уроки жизни. Одна была любима и замечаема, другой же просто ждал своего часа, когда на него обратят внимание и увидят в нём нечто большее. Хоть что-то увидят.              И сейчас Мина вновь неведомым образом добилась успеха — любви, семьи, свадьбы.              И как же Феликсу завидно! Это неправильно, он знает и, более того, испытывает тёплые чувства, но жгучая зависть резала глаза до слёз.              «Ну что за хуйня», — с горечью подытожил Феликс, глядя на водную гладь. Эмоции захлестнули. Ночь окутывала тишиной, и он почувствовал, что здесь, у озера, он может быть самим собой. Или, возможно, он мог бы прыгнуть и утонуть.              Не самоубийство — эксперимент. Как скоро найдут, если будут искать? Насколько синим и разбухшим от воды он окажется?       Если бы был почти таким же, как до прыжка — поверил бы в любовь родственников.              Когда свежий ветерок пробежался по лицу, напомнив о холоде ночи, Феликс сделал несколько глубоких вдохов и, наконец, решил, что пора возвращаться. В жилах бурлило недовольство, но он оставил пиджак висеть на спинке стула, а в тонкой рубашке холодно.              Позади раздался тихий скрип деревянного пола. На плечи упало тепло в виде пиджака, который вмиг окутал знакомым древесным парфюмом. Это был тот самый парфюм, которым он ощутил и поглубже вдохнул, когда вместе с Союн вручали молодожёнам конверт и комплименты.              — Привет, — Хёнджин обозначился и, поправляя брюки, присел на лавку рядом. — Ты как, нормально себя чувствуешь?              Феликс попытался пробудить в себе бодрость, но слова, скользнувшие с его губ, прозвучали довольно монотонно:              — Да, всё в порядке.              — Не понравился праздник? — слегка озадаченно Хёнджин спросил, и на его лице появилась едва заметная усмешка.       Одно хорошо — на свой счёт не принимает. Феликс трёт нос, неразборчиво мыча, осознавая, что настроение, вероятно, отразилось на лице.              — Понравился не меньше, чем тебе.              На этот раз Хёнджин издал низкий, приглушённый смешок.       — Знаешь, — Хёнджин откинулся, располагаясь в более свободной, удобной позе, — иногда подобные события затмевают истинные чувства. Ожидания могут давить сильнее, чем реальность.              — Ага, — буркнул Феликс. — Главное — не потерять само бытие. Если праздник не зажигает, пройди мимо, дай себе право на свободу чувств.              Хёнджин с усмешкой покачал головой, откинул волосы со лба.              — И я поймал себя на мысли, что устал. Вечер оказался… гораздо более насыщенным, — признаёт, повернув голову в сторону парня. — Мина оказалась малость неугомонной. Сегодня она слишком громкая и активная, — шелестя костюмом, он оборачивается, бросая взгляд на шатёр, броско выделяющийся на фоне спящей природы. — Думал, будет чуть… спокойнее.              — Крепись, — Феликс издал смешок, — дальше будет «лучше», — с полуулыбкой заверил, не забыв сделать кавычки руками.              — Серьёзно? — простонал Хёнджин, а на лице его отразилось карикатурное страдание. — Она может ещё громче и активнее? Я не выдержу этого.              — Будто не знаком с ней, — Феликс не хочет упрекать, но и жалеть не намерен — это же осознанный выбор, раз уж до колец дошло. — Но… подожди, чего ты ожидал от брака? — спросил, поворачиваясь в его сторону.              Хёнджин уселся поудобнее, что-то обдумывая.              — Трудно сказать. Просто семья, просто жена. Почему бы и нет? Мне уже за тридцать, понимаешь? Пора. А Мине, по общественным меркам, тем более.              — Ну да… Двадцать пять, — тихо отозвался Феликс.              — Ей тоже пора, так и сошлись.              Феликс немного смутился от такого грубого, но, если вдуматься, вполне разумного подхода.              — Подожди, так это всё? — поняв, с чем имеет дело, что скрывалось под прилизанным фасадом, спросил. — Ты не чувствуешь чего-то большего? Разве это не должно быть чем-то более глубинным?              Хёнджин сощурился, пощёлкал пальцами.              — Не знаю, — выдал, сдерживая веселье в своём голосе. — Возможно. Я… просто живу в рамках, включая временные. Когда пора — тогда пора, а если позже… Плохо получается? Прогорает дедлайн, беда.                    — Так ты любишь Мину? — выпалил и осёкся, внутренне за секунду десяток раз пристыдил себя. — Извини, если не услышал в тоне заезженного жизнью циника искренних и тёплых чувств.              На мгновение Хёнджин замер, словно размышляя, стоит ли открыться. Брату девушки, с которой вот только-только заключил брак и доигрывает свадьбу. Он скользнул глазами к кольцу на своём безымянном пальце.              — Наверное, — приподнял уголок губ, загадочно смотря вдаль, но не придавая этим словам какое-то особенное значение. — Видимо, люблю, — добавил, подняв руку и демонстрируя кольцо Феликсу. — Символ любви, как-никак.              Феликс, сощурившись, пристально изучил кольцо. Что же на самом деле значит быть достойным партнёром? Насколько Хёнджин правильно поступает, относясь таким образом? Мина сияла от счастья, неделями готовила сценарии и всё планировала, месяцами пела о прекрасном возлюбленном, с которым «уж точно, в этот раз точно всё получится!».              — Что для тебя значит быть хорошим партнёром? — не удержался от очередного бестактного вопроса. — Думаешь, извини за грубость, ты правильно поступаешь? Если любовь считать за сто процентов, то вы поделены примерно… шестьдесят на сорок.              — Тридцать на семьдесят, — деликатно поправил мужчина. — Для меня это, скорее всего, вопрос о поддержке. Я считаю, что хороший партнёр — это тот, кто всегда рядом, готов выслушать и поддержать, когда это необходимо. Важно уметь открыто говорить о своих чувствах и переживаниях, это помогает поддерживать друг друга в трудные моменты и делить радость, когда всё складывается хорошо… Вроде того? — он слегка наклонил голову вбок, поджал губы. — Мина довольно открытая, и с ней просто. Иногда даже слишком.              Феликс кивнул. Не пора ли проверить, как там Союн?              — Хороший партнёр — это тот, с кем можно открыто говорить без страха быть непонятым, — согласился, обдумывая каждое слово. — Это значит, что будущее строится на уважении и доверии.              — Ну да. Надеюсь, у нас с Миной так и получится. Вместе будем учиться, расти, понимать друг друга… — Хёнджин замолкает и вновь тяжело вздыхает. — Ты же не веришь мне, да?              — Я недостаточно пьян и тем более не глуп, чтобы не понять, что тридцать — это с твоей стороны, — прищурившись, сообщает Феликс. — Извини, но я тебя осуждаю.              Он приблизился, пристально рассматривая Хёнджина, пытаясь понять, с чего это зародилось раздражение.              Раздражение, потому что мужчина поступает не как мужчина — бессовестно и погано. Но там и смутное удовлетворение: не всем же Мина будет безоговорочно нравиться.              Наконец-то кто-то не поддался её чарам. Долго ждал, уже надеялся не дожить до этого момента, ведь всех предыдущих мужчин бросала именно Мина — ей не угодить.              — А сам? — хмыкнул Хёнджин, стараясь не выдавать, насколько отношение задевает. — Ты ведь не один пришёл. Как её зовут, не помню… Союн, верно? Она весь вечер развлекалась одна. Словно кое-кто не замечает, как это выглядит со стороны. Не скажу, что вы как кошка с собакой, а скорее… Просто два человека, которые только делают вид, что им нравится быть вместе. Ты же её не арендовал из-за «плюс один» в приглашении?              Феликс чуть шире распахнул глаза: он понимал, что их отношения отнюдь не идеальны, вероятно, это заметно со стороны. Но такая интерпретация ранила.              — Мы встречаемся месяц, — признался через силу — отчего-то стыдно, — и, возможно, эта девушка — просто не мой человек. Снова поспешил или… Так получилось. Мы с Союн… Мы всегда ссорились, в порядке вещей, так сказать. Думаю… Мы просто не понимаем друг друга.              Хёнджин приподнял бровь.       — Снова?       На мгновение Феликс усомнился, стоит ли говорить дальше, взял несколько секунд, чтобы вновь мысленно как следует упрекнуть себя за длинный язык. Но, оглядываясь на своё прошлое, он решил воспользоваться моментом, больше скрывать не намерен. Хёнджин тоже пил — наутро должен забыть.              — Да, — подтвердил, кутаясь в чужой пиджак. — За плечами у меня пятнадцать неудачных романов разной продолжительности, и я верю, что ещё не всё потеряно! Возможно, просто, будучи в отношениях, стоит пытаться подольше… И как-нибудь выгорит.              Хёнджин смотрел с сочувствием, и от этого на душе становилось ещё паршивее.              — Зачем пытаться снова и снова? — спросил прямо. — Зачем постоянно держать при себе тех, кого не любишь?              Сердце Феликса сжалось, он опустил голову, разглядывая рельеф досок. Есть ли смысл надеяться на совет от этого очевидно преуспевшего в отношениях мужчины?              — Хочу, чтобы меня любили, — выдохнул едва слышно. Отчаялся, но до конца надежду не утратил.              В воздухе повисло гнетущее молчание. Хёнджин не мог подобрать слов, а, может, не хотел комментировать вовсе, однако его лицо выражало понимание. Или, во всяком случае, Феликс предпочитал в это верить.       — Я пытаюсь искать людей, которые меня примут, увидят меня таким, какой я есть… Наверное, я просто боюсь одиночества? Это чувство, словно чёрная дыра, поглощает меня. Не хочу возвращаться туда, где пусто и холодно.              Хёнджин кивнул.              — Знаешь, — медленно начал, рассматривая звёзды, — всему своё время. Порой лучше позволить событиям развиваться своим чередом, не пытаясь контролировать всё и вся, не пытаясь изменить свою жизнь и не задыхаясь, разбиваясь в спешке. У тебя полно времени. Тебе всего двадцать пять.              Феликс внимательно слушал, и что-то в этих словах находило отклик в его душе, но всё равно не было способно развеять гнетущее ощущение.              — Всё равно я завидую Мине, — выдал с отчаянием в голосе и влажным блеском в глазах.              Хёнджин, наклонившись немного ближе, с особым живым интересом спросил:              — Почему?              — Потому что её-то всегда любили! — с детской и совершенно искренней обидой под недетским градусом выплеснул Феликс. — Все! Её уважали, замечали, на неё смотрели и мечтали с ней сблизиться. Она красивее, интереснее, более открытая… У неё есть это… Ну точно чёртово природное обаяние! Она без проблем крутит романы, не задумываясь, потому что просто может, а я… Я всё время стесняюсь, не знаю, как себя вести в отношениях, не знаю, как заговорить с человеком независимо от пола! Смол-токи — не моё, я работу-то нашёл совершенно случайно, просто повезло, и там дальше уже пошло… — задыхаясь от обиды, Феликс накрывает руку Хёнджина — обхватывает обеими своими. — Я не знаю, как привлечь кого-то, как удержать человека при себе. Мне кажется, что в моём обществе становится скучно и неинтересно, вернее, не кажется — мне об этом говорят! Девушкам я не нравлюсь, парням — тоже. Да вообще никому! Платить за ужины — провальная тактика, это я уже понял, но а что мне остаётся?       Хёнджин сохранял невозмутимость, пока слушал, и в то же время успокаивающе поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони Феликса, без слов говорил, что всё будет хорошо.       — Ты не должен так думать о себе, — наставил голосом, полным ненавязчивой заботы. — Каждый из нас уникален, каждый из нас имеет что-то, что может предложить другим. Твоя шутка может оказаться тем, что кто-то не забудет. Твоя искренность — то, чего кому-то может не хватать. И, по секрету, ты точно красивее своей сестры.       Феликс взволнован, слушая, все опасения и горечь, терзавшие его душу, постепенно теряли свою остроту под влиянием чуткости мужчины. Хёнджин казался холодным и отстранённым весь вечер. Но сейчас он кажется невероятно тёплым.       Прикосновение к щеке, пальцы, стирающие влажные дорожки слёз, кажутся Феликсу поистине обжигающими.       — Ты успешен, умён и образован, чего не сказать о Мине, — со спокойной решительностью продолжил Хёнджин, — я достаточно слышал о тебе. И видел. Ты умеешь пить в меру. В отличие от большинства гостей мужского пола, ты не устраивал беспорядок, не рассказывал пошлые анекдоты и не призывал к тому, чтобы сегодня же завести как можно больше детей прямо на лесной полянке.       Феликс поджал губы, ощущая, как лицо начинает согреваться, гореть и покалывать. Хёнджин, не отрывая взгляда, гладил его шею. Феликс притягивал своей нежностью, и всякий раз, когда Хёнджин встречался с его взглядом, в котором отражалось столько чувств, у него перехватывало дыхание. В глазах, в которых чарующе отражались огни гирлянды, светилась такая неподдельная искренность, что невозможно не стремиться сделать для Феликса чуть больше, когда казалось, что сделано достаточно.       Феликс крепко держал руку, и в этом жесте была детская непосредственность и трогательная ранимость, которые застали Хёнджина врасплох.       — Ты красивее Мины, гораздо, — добавил, не разрывая зрительного контакта. — Если люди не замечают этого, если не видят всех твоих достоинств, то они просто слепы.       Феликс смущённо опустил глаза, не ожидая, что похвала лишена лимита.       — Я не заслуживаю столько комплиментов, — пробормотал, испытывая жгучую неловкость. — Думаю, ты преувеличиваешь. Нет, ты определённо преувеличиваешь.       Он начал отпускать отпускать руку мужчины, но тот вернул инициативу, крепко сжав ладонь. Хёнджин не собирался останавливаться.       — На самом деле, я тоже, оказывается, слеп, — пылко продолжил, набирая обороты, — если не разглядел у своей девушки такого прекрасного брата до того, как она стала моей женой.       Эти слова эхом отозвались в голове Феликса. Он замер, зачарованно глядя на Хёнджина, пытаясь осознать, как просто и в то же время немыслимо осознавать свою ценность. В глазах Хёнджина была та искренность, которая согревала душу, и это вселило в Феликса надежду на нечто большее.       Хёнджин сократил расстояние между ними, и теперь разделяли лишь считанные сантиметры. Сердце Феликса забилось так, будто до этого не билось вовсе, а время, казалось, замерло в ожидании чего-то необычного и захватывающего. Один тихий, ласковый шёпот: «Если ты против, можешь оттолкнуть», — с оттенком надежды в голосе. В тот миг Феликс почувствовал, как внутри него затрепетало нечто новое — одновременно притягательное и пугающее. Он не стал сопротивляться, не пытался избежать этого мгновения, его тело словно ждало этого прикосновения, этой смелости.       Хёнджин, получив молчаливое одобрение, придвинулся ближе и запечатлел на его губах поцелуй. Робкий, трепетный и нежный. Это длилось бесконечно, время замерло, и Феликс полностью отдался во власть ощущений, которые вытеснили все мысли о неправильности происходящего. Хёнджин притянул к себе, усаживая на свои колени, и Феликс ощутил, как исчезает холод, хотя пиджак свалился с плеч. Когда он растворился в объятиях и тяжёлом парфюме, отдающим жжёной древесиной и кожей, его сердце ускорилось до боли. Именно таких прикосновений ему не хватало. Осознание того, что он находит покой в объятиях мужа родной сестры, внезапно стало сладким. Охватило ощущение превосходства — он способен лишить Мину чего-то ценного, отобрать то, что она считала своим счастьем, хотя и незаслуженным. И это не вызывало у него угрызений совести, а, напротив, наполнило гордостью. Это счастье, с его теплом и нежностью, выбрало именно его.       С каждой новой лаской, с каждым нежным прикосновением губ Хёнджина Феликс всё глубже падал в этот новый момент. Он таял в счастье, которое вовсе не «чужое», забывая обо всём, позволяя себе быть горячо любимым. Они вдали от всех, в их собственном мире, где нет определений «правильного» и «неправильного», где ни правил, ни оков; но была возможность быть любимым и любить в ответ.       Здесь только они двое, затерянные в океане своих собственных желаний, среди бескрайнего звёздного неба и безмолвия ночи.       В тот момент, когда осознание сладостным ядом проникло в его сознание, Феликс почувствовал укол странного, извращённого восторга. Признание, что он находит упоение в объятиях человека, предназначенного его сестре, пробудило в нём тёмное, почти забытое чувство. Он мог лишить Мину чего-то драгоценного, отнять у неё её иллюзорное счастье. И эта мысль не вызывала угрызений совести, нет, она напитывала гордостью, которая обжигала изнутри, как глоток крепкого алкоголя. Это счастье, наполненное теплом и желанной нежностью, выбрало его, и только его.       Заворожённый этими чувствами, Феликс погрузился в глубину собственных ощущений. С каждым поцелуем, с каждым касанием он чувствовал, как мир вокруг него сужается, оставляя только его и Хёнджина. Эмоции переплетались, стирая обиды прошлого и мимолётные сожаления. Его пальцы судорожно сжимали плечи Хёнджина, словно ему требовалось не просто удержаться, а подтвердить реальность происходящего. Лунный свет играл на лице Хёнджина, высвечивая острые скулы и тёмные глаза, в которых, казалось, плескалось то ли возбуждение, то ли скука. Каждое прикосновение было выверено, каждое движение — намеренным. Феликс чувствовал, как жар волной разливается по телу, кожа покрывается мурашками, а сердце бешено колотится, стремясь вырваться из груди. Он таял в «чужом» счастье, позволяя себе быть любимым или, скорее, соблазнённым.       Вдали от шумного праздника, в их собственном мире не существовало понятий «правильного» и «неправильного». Здесь не было ни правил, ни оков, они вдали от осуждающих взглядов и лицемерных улыбок.       Но не быть ему счастливым.       Умиротворение пронзил звук — громкий, отрезвляющий. Феликс не оторвался от губ Хёнджина, но краем глаза заметил нечто, что заставило кровь застыть в венах. Худые женские руки, длинные пальцы, перепачканные липким багрянцем, вцепились в край беседки. Нюдовый маникюр, оплаченный из его кармана, крохотная татуировка смайлика на указательном пальце.       Союн.       Её лицо было искажено гримасой ужаса, глаза запали и горели безумным огнём. Волосы спутаны, одежда в темнеющих пятнах — не просто на одежде, кровь была повсюду: на лице, в волосах, под ногтями, как будто она отчаянно боролась за жизнь или… поучаствовала в совершенно безумном свадебном конкурсе? Запах железа, однако, не оставил сомнений. Она задыхалась, пыталась отдышаться, и каждое усилие давалось с трудом.       «Феликс, — прохрипела, протягивая к нему руки, испачканные кровью, — здесь все… они… надо уходить! Её…»       Феликс замер на коленях Хёнджина, объятия, секунду назад такие желанные, превратились в оковы.       Из темноты шагнула девушка в невинно-пудровом платье с рюшами — младшая сестра жениха, её Феликс запомнил из-за поистине ангельского личика с большими голубыми глазами, обрамлённого светлыми локонами. Кукольная внешность со страниц сказки и мертвенная неподвижность взгляда. Она не подкрадывалась — весьма дружелюбно подошла к Союн с выражением досады на лице. Голос прозвучал тихо, мелодично, но слова заставили Феликса содрогнуться.       — Прости, хён, видимо, у неё высокая толерантность к алкоголю! — пролепетала, теребя край платья. — Или она на каком-то курсе? Не знаю, потом уточним у матушки.       Проворным движением она схватила Союн за волосы и приложила лбом о деревянную стенку беседки. Звук был глухим и отвратительным. Союн обмякла. Ангел, поправив платье, аккуратно подхватила её на руки, как невесомого ребёнка, и с той же виноватой улыбкой понесла в темноту. Её лицо оставалось безучастным, как если она выполняла скучную, давно надоевшую работу.       Феликс недолго смотрел, как проходит его худшее расставание. Он начал лихорадочно вертеть головой, пытаясь понять, что происходит, не в силах поверить в разворачивающийся перед ним кошмар. Наконец, он повернулся к Хёнджину, но тот, словно не замечая ничего вокруг, потянулся для поцелуя. Феликс, ошарашенный, впечатал ладонь мужчине в губы, а после вцепился в лицо, заставляя посмотреть на себя.       — Там поножовщина, Хван! А ты… — Феликс ощутил, как в груди зарождается истерика. — Ты…       Хёнджин нехотя отстранился.       — Феликс, ты ведь умный мальчик. Ещё не понял? — Хёнджин наклонился ближе, словно собирался поделиться сокровенной тайной. — Хочешь стать бессмертным?       Феликс в ту же секунду убрал от мужчины руки, создал дистанцию и тщетно попытался отсесть на лавку. Романтика на этом умерла, член упал и отмер.       — Я… — что отвечать на столь щедрое предложение? — Мне пора, Хёнджин… Давай потом как-нибудь спишемся? У меня девушка напилась, голову расшибла… Я пойду?       Но Хёнджин вцепился в бока, отказываясь отпускать, и теперь эта хватка перестала возбуждать Феликса окончательно.       — Подожди, я не с того начал, — забеспокоился Хёнджин, теряя маску уверенности, лицом давая понять, что активно подбирает слова. — Немного просто непоследовательно вышло… Я нормальный, не подумай. Просто мой род практикует нетривиальную форму сохранения молодости и силы, — страх в сердце Феликса разрастался, подобно злокачественной опухоли, — способ напрямую связаться с Божественным.       — Это впечатляет, да, но можно мы это обсудим, когда ты меня отпустишь?       — Мина выходила за меня замуж не по любви, — Хёнджина прогнозировал, а в его тоне скользнула тень презрения. — Она хотела стать частью нашей семьи, чтобы обрести бессмертие, вечную молодость. В некотором роде прозаично, да? Женщины меркантильные и слегка ебанутые. Она готова была убить и съесть следующую богиню плодородия.       Феликс начал вспоминать детали свадьбы, которые раньше казались ему просто странными. Родственники Хёнджина — успешные, влиятельные люди, одетые в дорогую одежду, излучающие невероятную уверенность и силу, объятые невидимой, но отлично ощутимой аурой под стать древнему роду чеболей. Они были вежливы и обходительны, но за их улыбками чувствовалась какая-то тревожная, неестественная напряжённость, во внешности каждого из них было что-то «неправильное», что-то, что заставляло чувствовать липкий, необъяснимый дискомфорт. Но вышедшие из моды века назад крохотные шляпки и монокли Феликс списывал на причуды богатого вкуса. В разговорах они часто упоминали о «традициях», о «связи с предками», даже в поздравления умудрились впихнуть что-то про «долг» и «жертвы»! Он, казалось, слышал это краем уха. Слышал и ладно — любовь требует жертв, у супругов полно долгов друг перед другом и каким-нибудь богом — верующие, видимо.       — Но знаешь, получилось иначе, — Хёнджин усмехнулся, всё же ослабляя хватку — отпуская. — Оказалось, что реинкарнация — это она сама. Пришлось немного приврать, потому что её плоть необходима для ритуала. Да и разве мир что-то потерял? Кровожадного монстра, самовлюблённого и крайне эгоистичного человека! Ты сам отлично знаешь, какая она, Феликс, не мне тебе рассказывать.       Выдохнул, закончил свою исповедь, глядя прямо в глаза, — явное насилие. Харизматично и цинично введённый в курс дела, Феликс подтвердил, что же было не так на этой проклятой свадьбе. И ему почему-то ужасно смешно. Слова Хёнджина звучали как бред сумасшедшего, но в голове уже роились сомнения. Соскочив с колен, он ощутил, как предательски дрожат ноги.       Свадьба — прикрытие для древнего, чудовищного обряда жертвоприношения; молодожёны — члены культа, Мина — реинкарнация богини плодородия… Как в такое поверить? Невозможно!       Но перед глазами стояла кровь на руках Союн, её безумный взгляд.       Кашляя от душащей паники, Феликс рванул по направлению к свадебному шатру. Ведь где он найдёт ответы, если не в эпицентре резни? Но и там не было ответов, не было никого, способного рационально и доступно объяснить ситуацию. Гости лежали в неестественных позах — кто на полу, кто на столах. Без сознания, но без следов крови. А попытка нащупать пульс дала понять, что все попросту спали. Друзья, знакомые, родители и… одной Союн нигде не было.       Опустив руки, Феликс заметил свет живого огня, танцующего вдали, на поляне.       Свадьба на лоне природы — это зелёные луга, густые леса, берега рек и озёр; фотографии выходят живыми и насыщенными, а чистый воздух и природные звуки даруют неповторимое умиротворение! Для чего люди выбирают выездные церемонии? Не для создания трогательной атмосферы или визуального эффекта, а для удобства разведения костров, проведения вокруг них ритуальных танцев и препарирования богини.       Вся семья жениха, собравшись вокруг костра, была в абсолютном порядке и сознании. Они стояли в чистых, элегантных костюмах, в каких гуляли на свадьбе, — с ними явно не дрались и они никого не убивали.       А в центре этого круга — Мина.       Она лежала на голой земле, и её живот безжалостно распорот.       Феликс не хотел, но шёл, чтобы убедиться, рассмотреть, и, дойдя до точки невозврата, сглотнул. Внутри всё похолодело. Его не замечали, глаза людей лихорадочно блестели в пламени костра, их лица были искажены фанатичным экстазом, а губы выдавили ни то пение, ни то стихи — им не до него.       Мать Хёнджина, элегантная женщина с безупречной осанкой и холодным, пронзительным взглядом, руководила ритуалом. В неестественно плавных движениях чувствовалась власть, её руки, украшенные дорогими кольцами с крупными драгоценными камнями, совсем немного испачканы кровью. Отец Хёнджина, статный мужчина с усталым, но твёрдым взглядом, молча наблюдал за происходящим. Его лицо выражало отстранённость, словно он присутствовал здесь лишь по долгу, его заботили дела куда более важные, чем свадьба сына. Младшая сестра, та самая девочка с кукольным личиком, стояла в сторонке, и на её невинном платье можно было разглядеть безобразные брызги крови, неумелые попытки застирать ткань. Дяди, тёти, кузены с искажёнными диким восторгом лицами будто только и ждали момента, чтобы наброситься на тело, разорвать, но аккуратно, на мельчайшие кусочки.       Глава семьи вырвал сердце из раскуроченной груди Мины. Кровь лилась ручьями, разливалась не по бокалам — по ладоням, и люди жадно пили её, не беспокоясь о том, как будут выглядеть. Они хватали куски мяса, обжигая их на огне, и жадно поедали, чавкая и смеясь. Кровь, жареная плоть, ладан — запахи смешивались, образуя тошнотворный коктейль.       Костный хруст был особенно громок, резкий и влажный, он вынудил Феликса отступить, отвернуться. Он не видел, что происходит за его спиной, но звуки были слишком отчётливыми, слишком близкими — это не просто разбивали чью-то грудную клетку, она принадлежала мне, и её остервенело выламывали. Ноги дёрнулись сами собой, ещё до того, как сознание успело подстегнуть. Он споткнулся о собственные ноги, колени подкосились, но нечто несвойственное человеку — животный инстинкт самосохранения — заглушил всё остальное.       Бежать.       Нужно бежать. Сейчас. Прямо сейчас.       Феликс рванул вперёд, не разбирая дороги, адреналин уже заливал вены, притупляя всё, кроме стремления выжить. Грудь горела, лёгкие сжимались, но он не останавливался. Не мог. Не хотел. Подошвы неудобных, зато праздничных — гори Союн в аду! — туфель заскользили по траве. Затылок ударился о землю. Боль расколола череп, звонко отдалась в висках, но Феликс даже не вскрикнул.       Он вскрикнул потом, когда сверху возникло лицо Хёнджина. Тот присел на корточки рядом, колени едва касались земли, визуально оценил раскрасневшееся от бега потное лицо, расширенные зрачки и дрожащие губы. Заметил и капельки пота, стекавшие по вискам.       — Ты куда? — вполголоса поинтересовался.       Феликс пополз назад, впиваясь пальцами в землю, набойки заскользили по траве. Он не отрывал глаз от Хёнджина, не зная, чего ожидать. Забыл, как дышать, сердце норовило разорваться, но он не мог оторвать взгляд от лица мужчины, от скучающего взгляда.       — Ты же не хочешь уходить, — продолжил Хёнджин, опускаясь на колени, участливо подползая. — Не сейчас. Не когда ты наконец получил то, чего всегда хотел.       Губы Феликса шептали что-то, но звука не было. Он должен бежать, должен кричать, даже если нет особого смысла. Но тело не слушалось, оно помнило прикосновения Хёнджина. Его поцелуи, красивые слова. Оно помнило, как кто-то впервые смотрел только на него, видел и касался, будто к чему-то драгоценному.       — Ты всегда хотел, чтобы тебя любили, — мягче напомнил Хёнджин. — По-настоящему.       Его пальцы коснулись щеки Феликса, провели по скуле, по подбородку, спустились к горлу, где пульс бился так быстро, что, казалось, вот-вот прорвёт кожу. Феликс не отпрянул — не мог. Разум не замолкал ни на секунду, кричал, что это неправильно, что это всё безумие и он должен бежать. Но сердце считало иначе. Хёнджин наклонился ближе, коснулся губами уха, шепнув: «Есть ли что-то более настоящее, чем вечность?» Феликс задышал чаще, зажмурился, но вскоре распахнул глаза. Он хотел видеть, как Хёнджин смотрит на него, как губы шепчут слова, которые никто никогда не говорил раньше. «Цена небольшая, но ты получишь меня. Ты получишь семью». Это не приведёт к хорошему, но Феликсу всё равно. Потому что он ощущает себя как никогда желанным.       «Ты согласен», — это было утверждение. Рука Хёнджина опустилась на грудь Феликса, надавила и впечатала в землю. «Я знаю, ты согласен».       Феликс открыл рот, чтобы сказать «нет». Чтобы сказать, что на самом деле думает об этом человеке и его не менее сумасшедшей семейке. Но вместо этого он услышал себя, своё согласие на коротком выдохе: «Да».       Хёнджин накрыл губы, толкнул язык Феликсу в рот, заявляя права. Феликс обхватил его за шею, запустил пальцы в волосы, выгибаясь навстречу, ища того, что обещает помочь забыть всё страх, вину и реальность. Хёнджин не спешил, методично изучал каждый мускул, исследовал тело парня, расстёгивал пуговицы рубашки, спускаясь губами к шее, ключицам. Ветер приносил с собой дым от костра, запахи жареного мяса, подгоревшего жира, и под всем этим — крови. Последний запах был повсюду, проникал в лёгкие, прилипал к коже, забивал горло. Феликс знал, откуда он исходит. Знал, чья это кровь. Знал, кто сейчас лежит разделённый на части всего в десятке метров. Он знал, чьи внутренности вытаскивают, режут, жарят, едят. Но он не повернул голову. Не когда пальцы Хёнджина впивались в бёдра, а зубы со страстью вонзились в плечо — не настолько сильно, чтобы разорвать плоть, но достаточно, чтобы оставить след. Кровь едва проступила, тёплая и солёная.       Руки нервно цеплялись за брюки, стягивая; пальцы, влажные от слюны, нетерпеливо надавили. Феликс схватил ртом воздух и шире развёл ноги, морщась от колючей, холодной травы. Хёнджин двинулся, его вес прижал парня к земле — он вошёл одним движением, приглушив стон о ключицу. Феликс закусил нижнюю губу, зашипел, невольно сжимаясь вокруг члена. Боль была острой, в момент пронзила, но вместе с ней пришло и удовольствие, головокружительное, совершенно одурманивающее осознание того, что это происходит на самом деле. Семейный пир в нескольких шагах, а его волнует только одно — жар, который исходит от мужчины. Хёнджин двигался размеренно, заставляя Феликса окончательно забыть, где тот находится, кто он такой, что происходит. Каждый толчок был глубоким, неумолимым, пока губы в противовес оставляли поцелуи вдоль челюсти.       Соль на языке, привкус меди во рту; Феликс чувствовал тошноту, желчь в горле. Земля нещадно колола спину, ветер морозил влажную от пота кожу, но всё меркло, пока была возможность смотреть, как напрягаются мышцы Хёнджина при каждом толчке, как губы поджимались. Зрение Феликса затуманилось, больше ничего не существовало. Только Хёнджин.       Тем временем позади, на поляне, семья не прекращала свой чудовищный пир. Они рвали плоть, их пальцы утопали во внутренностях, зубы скребли по костям, языки облизывали кровь с губ. Они смеялись, молились, ели. Но Феликс ничего этого не слышал, только своё дыхание и стоны Хёнджина. Член запульсировал, изливаясь глубоко внутрь, заполняя. Феликс не понял, как сам кончил, разбитый и измученный кошмарной ночью, зато отчётливо ощутил прикосновение горячих губ к уху, низкий шёпот: «Добро пожаловать в семью, Феликс».       Феликс зажмурился, надеясь прогнать наваждение. Трава зашелестела, когда на неё опустились женские колени; холодные пальцы грубо разжали челюсти, и женщина пропихнула тёплое мясо в рот. Феликс допустил мысль, что это кусок с бедра Мины.       «Давненько у нас не было пополнения», — прошептала женщина, рассматривая усыпанное веснушками лицо, подумывая, а не зажать ли рот, чтобы наверняка проглотил и не выплюнул.       — Мам, ты как всегда невовремя, — страдальчески просипел Хёнджин, пряча лицо в стыке шеи и плеча Феликса. — Уйди.       — Прости-прости, — без сожалений пробормотала женщина, спешно поднимаясь, отряхивая платье. — Твоя нуна отстояла тебе вырезку с пояснички, поторопись.       — Мам, — повторил, намекая, что удалиться необходимо немедленно.       — И я тебя люблю. Надеюсь, Боги его одобрят!