Кошмары и кошмарики

Он бежал. Бежал долго, бежал так быстро, что грудная клетка ходуном ходила, а воздух еле-еле в лёгкие проникал. — Погоди! — вопил он. — Да стой же ты! В лицо бил хлёсткий, холодный ветер; мурашил кожу, и было жарко и холодно одновременно; хотелось остановиться, замереть, перевести дыхание, но ведь если он остановится — никогда не догонит. — Подожди меня! Жираф не слышал его; Жираф всё дальше и дальше был, даже не оборачивался, и как бы Нео не ускорялся, он не мог ни на метр к нему приблизиться. Ноги начали уставать уже давно, а сейчас ему казалось, что каждый шаг — босиком по лаве, пятками по гвоздям; каждый шаг болью отдавался во всём теле, но он бежал и бежал, начиная, тем не менее, замедляться. И Жираф — Жираф становился меньше и меньше, он был его горизонтом — манящим и недостижимым. Нео остановился, не в силах дальше бежать, и в ту же секунду проснулся, резко сев в постели. Его била крупная дрожь, словно он по-настоящему сейчас бежал, словно всё, что приснилось, действительно происходило. Он выдохнул громко, унимая бешено заколотившееся сердце, осмотрелся и с тоской понял, что сейчас один, в собственной спальне. Без Жирафа под боком, без Кшиштофа в соседней комнате. Поссорились они позавчера — Жираф обидно пошутил при всех, на спавне, Нео огрызнулся, и позже, уже дома, напомнил об этом; Жираф вместо того, чтобы извиниться, стал методично припоминать последние прегрешения, и в итоге они шёпотом друг на друга орали полвечера, а потом Нео развернулся и улетел. Хотелось бы сказать, что ещё и дверью хлопнул, но сын тогда уже спал, и будить его не хотелось. Для них не впервой такое, и Нео просто старался успокоиться, войти в разум, заодно ожидая, пока Жираф придёт, чтобы попросить прощения. А сейчас его пронзила острая тоска и оглушительная, непонятная до конца вина; он не мог понять весь сонм чувств, плещущихся в нём — может, это вообще из кошмара в реальность просочились все эмоции, такое же тоже бывает! — Да блять, — выругался себе под нос Нео и с постели вскочил, остервенело принимаясь собираться. На улице было знойное лето, и много времени это не заняло; уже через пятнадцать минут он стоял у домика Жирафа, всё не решаясь почему-то войти. И что он скажет? Это ведь не он, вообще-то, в ссоре виноват, не ему надо извиняться! Падающей кометой в сознании пронеслась идея, и Нео, хмыкнув, пошёл к наверняка распахнутому окну в их спальне. Провёл по раме, примериваясь, снял обувь, усердно прижал к себе крылья так, чтобы они как можно меньше места занимали и, чувствуя себя рыцарем из средневековых романов, прямо через окно и полез. Не то чтобы он такое ещё не проворачивал, конечно — но каждый раз был как в первый. Жираф спал: спал беспокойно, всю ночь наверняка крутился, аж одеяло в ноги сбилось; а ещё он подушку обнимал, и это вдруг неприятным уколом отозвалось в желудке — Жираф же обычно к нему прижимался, да и в целом в одиночестве засыпать не любил, ему нужно, чтобы под боком непременно Нео был. Он осторожно присел на край кровати, продолжая наблюдать за своим… за своей душой, за своей самой большой болью и самой нежной любовью. Его вдруг со спины обняла какая-то огромная, оглушительная благодарность непонятно к кому — за то, что Жираф в его жизни существует, за то, что он его любит, за то, что он — его семья. Тонкие брови нахмурились, а лицо искривилось в испуганной гримасе, и с его губ слетело жалобное, короткое: — Нео! И этот выкрик заставил успокоившееся было сердце загрохотать ещё громче, ещё сильнее, ещё отчаяннее; он Жирафу снился — это уже повод чувствовать себя особенным. — Пожалуйста! — пробормотал он несвязно и выкрикнул едва ли не со слезами в голосе: — Пожалуйста, не надо! Фантомная когтистая рука тревоги хватанула его, холодом ошпарила, и Нео не выдержал — тронул Жирафа за плечо, толкнул его несильно, разбудить пытаясь. Тот спал, кажется, очень чутко: сквозь полудрёму промычал что-то и только потом вздрогнул, сел так резко, что их обоих напугал. Они застыли, друг на друга глядя и ни слова не произнося, будто ком в горле у обоих скопился и мешал говорить. У Жирафа глаза были — море невыплаканных слёз, то ли снилось что-то настолько страшное, то ли… то ли он и до этого ревел, вполне ведь способен загнаться, накрутиться и себя мучать иступлённо. — Прости меня, — попросил Жираф сквозь толщу молчания и часто-часто заморгал. — Пожалуйста, прости… — Прощаю, — так же негромко перебил Нео и погладил его по щеке осторожно, будто тот укусить может, если что-то сделать не так. — И ты меня прости. Простишь? — За всё что угодно прощу, — прошептал Жираф и качнулся вперёд, за плечи его цепляясь. — Нео… — Да? — тут же отозвался он, двигаясь ещё ближе, чтобы вплотную усесться к взъерошенному, тяжело дышащему Жирафу. — Я не хочу… Я боюсь, что когда-то останусь без тебя, — тихо и как-то жалобно сказал он, похолодевшие ладони к его груди прижимая. Нео накрыл их своими, погладил ласково. — Ну куда я от тебя денусь, родной? — спросил он беззаботно. — Я тебе ещё надоесть успею! Жираф улыбнулся несмело, но в глазах всё равно хрупкими льдинками страх проступал, и это серьёзно взволновало. — Что тебе снилось? — привлекая его к себе, решился узнать Нео. Жираф вздохнул громко, повозился, поудобнее устраиваясь в его объятиях, щекотнул подбородок пушистой макушкой и голову на плечо уложил, боком к нему прижимаясь. — Что ты умер, — прерывисто выпустив из себя воздух, всё-таки ответил он. Пояснил: — Что ты себя убил, а я не смог тебя остановить. Не успел. Нео крепче его стиснул, будто так мог сейчас отогнать могильный холод чужого кошмара. Собственный сон теперь казался не таким уж и страшным, хотя всё ещё был жутковатым и оседающим горьким привкусом во рту. — Это просто кошмар, — успокаивающим тоном произнёс он. — Этого не случится. — Я знаю, просто… — Жираф запнулся, поёрзал немного, будто убеждаясь в том, что его действительно обнимают, и продолжил: — Просто я тебя люблю. Помнишь же? — Я тебя тоже люблю, — растёкся в улыбке Нео и поцеловал его в лоб, потёрся щекой о макушку и погладил кончиками пальцев его кожу, мурашками покрывшуюся. — Сильно-сильно люблю, так… — Пап? — его нежный шёпот прервал детский голос — Кшиштоф. Они не отпрянули друг от друга, как делали в самые первые годы — сейчас сыну уже десять лет, а они всего лишь обнимаются, ничего травмирующего быть не должно ведь. — Ты чего не спишь, пташка? — поинтересовался Нео и неохотно одну руку освободил на мгновение, чтобы лампу включить. Сын мялся на пороге комнаты, выглядя встревоженным и смущённым одновременно. — А ты когда домой успел вернуться? — полюбопытствовал Кшиштоф в ответ, щурясь точь-в-точь, как Жираф. — Да вот… недавно, — послушно отозвался Нео, продолжая гладить по спине всё так же нежащегося в его объятиях Жирафа. Не попался на уловку и снова задал свой вопрос: — Так чего не спишь? Сын ещё раз переступил с ноги на ногу и хмуро признался: — Кошмар приснился. Я уже взрослый, вы не подумайте, я не испугался всерьёз! — тут же стал оправдываться он. Нео фыркнул, Жираф спрятал смешок у него в шее, щекотнув кожу воздухом. — Ну и мне показалось, что я что-то услышал. Вдруг папа снова во сне кричал! — Ну кричал и кричал… Я хотя бы не луначу, как некоторые! — мстительно выдал Жираф и, выпутав одну руку, похлопал по постели. — Иди сюда, чего мнёшься, как неродной! Кшиштоф заулыбался, почти в один шаг одолел расстояние до кровати и уселся на неё, выжидающе на них глядя. Нео и Жираф понятливо расцепились, освобождая для него место, и сын проворно в объятие залез, устраиваясь между ними и счастливо совсем выдыхая. — Вы же помирились, да? Помирились же? — с надеждой уточнил он, крутя головой, чтобы взгляды их поймать. — Помирились, — с серьёзным выражением лица подтвердил Жираф. Кшиштоф улыбнулся ещё шире, повозился, посмотрел на них хитро, с намёком, и они понятливо его чмокнули в щёки почти одновременно, прижавшись с обеих сторон. — Давай, кайся, что тебе снилось? — шутливо потребовал Нео. Кшиштоф смутился, но послушно выпалил скороговоркой: — За мной гнался бутерброд-переросток! Ну чего вы улыбаетесь, страшно же было! Он хотел, чтобы я его съел! — Может, тебя съесть? — уточнил Жираф, но сын мотнул головой. — Нет, чтобы я его съел! И я бежал от него, бежал, а там липко было почему-то, и сначала я на нашей кухне был, ну, вы поняли, только там почему-то так много места было, словно это не одна комната, а целый спавн! А потом раз — и я где-то в лесу, а бутерброд… Сейчас его детский кошмар казался забавным, и даже сам Кшиштоф, пока пересказывал его в самых ярких деталях и подробностях, начал смеяться, бегая довольно взглядом от лица к лицу. Уходить спать к себе после этого сын, само собой, не пожелал — состроил умоляющую мордашку, глазами заблестел, губу нижнюю выпятил капризно, и отказать ему было чересчур сложно. Никто и не возражал, чего уж тут — завалились спать все втроём. Жираф пытался было отвоевать себе место посередине, но не тут-то было — Кшиштоф заупрямился, не пустил, и в итоге удалось только руки переплести, сына в капкан почти сжимая с двух сторон. Он, правда, против ни капли не был — зевая, продолжал о своём кошмарике рассказывать, то ли уже новый сочиняя, то ли… да кто там разберёт, что в его по-детски безграничном сознании творится? И заснул сын едва ли не на полуслове, не договорив и громко, протяжно зевнув. — Так удивительно находить в нём что-то от тебя и меня, — задумчиво пробормотал Жираф, гладя Кшиштофа по макушке, освободив ладонь. — Заставляет задуматься, не находишь? — Меня пугает, что он так быстро растёт, — признался Нео, поправляя сыну задравшуюся пижаму. — Я его совсем крошечным помню, а сейчас он такой… такой большой уже. — А прикинь, как мы будем удивляться, когда он подростком станет? — фыркнул Жираф и приподнялся. — Не говори мне такие страшные вещи, — отмахнулся Нео. — Он пока ещё ребёнок! — И не поспоришь, — хихикнул Жираф и перегнулся через Кшиштофа, чтобы поцеловать Нео — сначала в щёку, потом куда-то в нос, мазнуть по скуле и только потом губы накрыть мягко, коротко и нежно. От его привычной, но не менее необходимой ласки душа затрепетала, и тело вдруг таким лёгким-лёгким стало, что Нео прямо в поцелуй заулыбался. — Спокойной ночи! — Добрых снов, — шёпотом откликнулся он и, снова переплетя с Жирафом пальцы, когда тот улёгся, почти мгновенно заснул. На этот раз ему ничего не снилось.