TOXY!

Холодный ночной ветер трепал распущенные длинные волосы, которые как назло лезли прямо в лицо. Изуру покопался в кармане, чтобы понять, что не взял с собой никакой резинки. Он почти почувствовал едкую досаду, может, даже разозлился бы, если бы не то, каким незначительным это станет вот-вот. Чтобы унять дрожь в руках, глядя снизу вверх на освещенный электричеством город, кажущийся с такой высоты игрушечным, он сжал край рубашки, которую после работы так и не переодел. Несмотря на мандраж, теперь жизнь казалась ему почти милой; потому, что он выбрал ей закончиться именно в ту ночь. Он не боялся высоты, — Изуру мало чего боялся вообще, — но дрожь никак не унималась. Пролезть на крышу не стоило совсем ничего, никому на глаза он не попался, — все шло даже более гладко, чем он предполагал, кроме части, где ему пришлось долго уговаривать себя, что нет, больно не будет, и да, так действительно будет легче. Это не входило в его план, но человек труслив и глуп. И вот, он уже минут двадцать стоял у края, а мозг панически обрабатывал, что ночью на крыше в одной рубашке слишком холодно, завтра придет зарплата, у него развязались шнурки на одном ботинке, и черт, почему у него так трясутся руки, — Изуру нервозно провел по непослушным волосам, — скоро их опять надо будет мыть, а у него закончился шампунь, и он давно не запускал стирку. Эти мысли заставляли чувствовать его только более усталым, но Изуру все равно не мог перестать думать о всяких глупостях; он столько времени думал, что это будет самым счастливым моментом в его жизни, долгожданное избавление, ради этого? Совсем обозлившись на себя, он хотел было поворачивать назад, ничего, завтра он может попробовать снова, но. Непослушные негнущиеся ноги зацепились о развязанные шнурки (раньше Изуру бы никогда не позволил себе ходить так), а он стоял к краю слишком близко. Несмотря на дикий всплеск животного страха, цепляться было не за что. Даже умереть как следует он не смог. *** Следующим, что было после, было отвратительное дребезжание будильника, которое впервые в жизни показалось Изуру милым. Весь взмокший, он одним рывком полусел на футоне, запустив пальцы себе в волосы. Сердце так бешено колотилось в груди, что он заметил, что будильник все еще дребезжит, лишь какое-то время спустя. Радость того, что он всë-таки жив, сменило осознание того, что ему всë еще пора на работу. Изуру приучил себя на автомате выполнять такие действия, как заправить постель, умыться и почистить зубы, расчесать волосы, а вечером повторить то же самое и не думая проглотить какие-то снотворные, лишь бы уснуть; если бы он не сделал это частью своей рутины, то перестал бы заниматься всем этим ещë давно. Однако на что-то большее, чем это, сил хватало редко: грустная гора одежды с каждым днëм навевала только больше уныния, как и посуда в раковине, о которой он забыл за ненадобностью. Сходить в магазинчик с готовой едой всегда приятнее, чем постоянно думать, что готовить на этот раз. Его не раз посещала мысль о том, как было бы проще, если бы всем этим занимался кто-то кроме него. Взяв последнюю выглаженную рубашку из партии "приличной одежды", Изуру стал придумывать, зачем ему выходить из дома сегодня, — каждый раз он пытался выдумать что-то новое, но единственным весомым аргументом оставалось только то, что ему всë равно нужны деньги. Но даже этот довод раз от разу становился всë слабее. Кто-то подал ему галстук, и Камукура также на автомате завязал простой узел; только потом он понял, что у него в квартире кроме него никого быть не должно. Слева от него стоял какой-то молодой человек, на вид его ровесник, но Изуру до глубины души возмутило даже не то, что у него находится кто-то посторонний, а то, что на этом незнакомце была его рубашка (и его ни капельки не смутило, что из элементов одежды на нëм только та рубашка и была). — Это моя рубашка, сними. Незнакомец учтиво извинился и стал расстëгиваться, — Изуру понял опрометчивость своего требования только тогда, когда рубашка спала с чужих узких плеч, и он понял, что кроме неë там действительно ничего не было. — Нет, не надо снимать, — поспешно отступил Изуру, почувствовав, как кровь приливает к него лицу; незнакомец послушно застегнулся обратно. Камукура осмотрел его — приятные черты лица, белые кудрявые волосы до плеч, ничего необычного за исключением мультяшного тонкого хвостика с заострëнным концом, который торчал из-под рубашки, которая ему была явно велика. Изуру вспомнил, что такие хвостики обычно бывают у чертей в мультиках и в книжках с картинками. После того, как он проморгался один, второй и третий раз не пропал ни незнакомец, ни его странный хвост. Он абсолютно точно сошëл с ума. — Ты кто? — Кем хочешь, тем и буду. — То есть? — Объяснение моей природы неподвластно пониманию человеческого мозга. Чтобы наглядно продемонстрировать это, беловолосый незнакомец попытался дотронуться до Камукуры, но его рука прошла сквозь него, а у Изуру резко заболела голова, словно его мозг обработал то, что обрабатывать по определению не должен. — Ладно, я понял, — головная боль тут же закончилась, когда незнакомец убрал руку; Изуру даже думать не хотел, как тот физически может держать такие вещи как галстук, который он ему недавно подал. — Теперь уходи. Я не хочу, чтобы ты здесь находился. — Почему? — А почему я должен хотеть, чтобы у меня в квартире находились незнакомцы? — Камукура постепенно терял терпение, а все происходящее походило на нелепое продолжение сна, где он попытался спрыгнуть с крыши. — Как я могу тебя оставить? Незнакомец продолжил недоумевающе пялиться на него, — он не понимал, зачем его выгоняют, а Изуру не понимал, почему тот всë ещë у него. — Очень просто, берëшь и выходишь через дверь. Рубашку можешь оставить себе, — он демонстративно прошëл ко входной двери и открыл еë для большей наглядности. Пока они препирались, на его телефоне задребезжал ещë один будильник, который значил, что если он не выйдет сейчас, то точно опоздает, — выругавшись, Изуру взял телефон и захватил сумку, поспешно накинув летнее пальто. — Черт с тобой, если собираешься остаться, то хотя бы приберись, — он вылетел из квартиры, захлопнув за собой дверь и по дороге выключая ненавистное дребезжание будильника. В метро он поспел аккурат в час пик; нахождение в забитом вагоне никак не помогало его плохому настроению (Изуру больше не помнил, когда в последний раз он чувствовал себя нормально, прилично, терпимо). В голове вертелся вопрос, стоило ли оно всë того, и каждый раз он отвечал себе, что не стоило. Чем больше шло времени, тем больше он ощущал себя усталым загнанным в угол зверем, в которого все продолжают тыкать палками. Выход был, но только один и очень специфический. Прокручивая в голове свой странный сон, Изуру казалось пугающим, насколько реалистичным он был, словно это происходило на самом деле. Ещë более необъяснимым было появление странного беловолосого незнакомца, но он уже был готов мириться с чем угодно, лишь бы от него отвязались. — Выглядишь особенно тухло. В ответ на замечание коллеги Изуру издал неразборчивое мычание, которое примерно означало "Спасибо, знаю". Пока Камукура застëгивал рабочий халат, Яске старательно пытался впихнуть ему онигири; в итоге Изуру засунул его куда-то в сумку, и Мацуда хоть заметил это, всë же отстал. Как-то раз первый обмолвился, что не завтракает, на что его назвали идиотом и с тех пор пытаются подкармливать, как бы Изуру ни клялся, что утром аппетита всë равно никакого нет (он умолчал, что аппетита у него нет почти никогда). Это никак не охладило пыл навязчивой заботы Яске, поэтому тому приходится еë только принимать. Несмотря на их постоянные словесные перепалки, Мацуда был единственным, кто делал работу немного более выносимой, щедро предоставляя возможность жаловаться на невыносимых коллег во время перекуров. Изуру не хотел этого признавать, но если бы не Яске, то ему возможно было бы совсем не с кем переговорить и изредка выпить по пятницам. Не то что бы его это волновало. Раньше работа едва ли отнимала у него какие-то силы, до того простыми казались ему скучные рутинные обязанности. Теперь, когда сил осталось совсем мало, почти все становилось последней каплей, прежде чем Изуру снова начнëт завидовать жертвам "человеческих несчастных случаев", из-за которых поезда опаздывают. Все прочили ему карьеру врача, — Изуру было все равно, кем становиться, поэтому он пошëл у этого на поводу (а ведь с таким же успехом он мог податься в художники, музыканты, физики) и очень быстро понял, что работать с людьми он не сможет. Он переучился (ему надо было на кого попало) и впоследствии устроился в первый исследовательский институт ковыряться в препаратах, где потом познакомился с Яске (или Яске познакомился с ним, или даже не то что бы познакомился, а они просто заговорили во время одного из перекуров, и их общение длилось до тех пор). Камукура держал его на дистанции, Мацуда не лез, куда его не просят. Лишь иногда по пятницам Изуру позволял им, не очень трезвым, немного сблизиться. Все рабочие дни у Камукуры слиплись в одну кучу, где он делает одно и то же от перекура до перекура, когда они с Яске перемывают косточки особо нерасторопным коллегам и обсуждают, что неплохо было бы уйти и устроиться в каком-нибудь приличном месте. Они оба понимали, что эти фантазии навряд ли когда-нибудь осуществятся, но и неловкое молчание заполнить чем-то надо было. Изуру едва ли считал их друзьями, даже несмотря на непонятное ему участие Мацуды в его жизни. Едва ли Мацуда этого не понимал, но продолжал отмахиваться, мол, он не разорится от покупания ему завтраков и сигарет, которые Камукура у него периодически стреляет. *** Изуру на автомате провернул ключ в замочной скважине, устало размышляя, не попытать ли ему удачи и сегодня вечером (может, теперь ему хватит духу); он оторопело остановился, увидев, насколько непривычно опрятной может быть его квартира. Он совсем забыл, что утром у него объявилось какое-то существо, и Изуру сказал ему прибраться. Существо по какой-то причине его послушалось. Услышав звук открывания входной двери, оно показалось из его комнаты, чтобы поприветствовать. На нëм на этот раз вместо рубашки красовались его домашняя футболка и штаны. Видимо, за день существо успело освоиться, явно намереваясь продлить своë присутствие. — Если ты мне ещë готовить будешь, то можешь остаться хоть навсегда, — Изуру устало скинул ботинки и повесил пальто; пройдя на совмещенную с гостиной кухню, он также заметил ставшую непривычной чистоту. А когда-то он терпеть не мог неопрятности и педантично следил, чтобы все было на своих местах. Заостренный хвостик существа стал довольно раскачиваться из стороны в сторону от похвалы. — А имя у тебя есть? — Есть. Можешь звать меня Нагито. Изуру задумчиво хмыкнул; он не встречал такого имени до этого, и если это всë его галлюцинация, то и брать такое имя ему было как будто бы неоткуда. Впервые за последние несколько месяцев Камукура решил послеловать правилам вежливости и хотел было представиться в ответ, но его перебили, как будто прочитав его мысли. — Я знаю как тебя зовут, можешь не представляться. — Что ещë ты обо мне знаешь? — Что вчера ты пытался сделать что-то очень нехорошее. Светлые ясные глаза приобрели выражение мягкой укоризны. У Изуру прошëлся холодок по спине; его слишком реалистичный кошмар не был сном? Как он умудрился проснуться в собственной постели после падения? — Да что за черт ты такой? — Я не черт, — очень просто ответил Нагито. — Но если хочешь, можешь называть меня кем угодно. Прекрасно, Изуру только больше запутался. Раньше он думал, что если понял даже если не все, то по крайней мере имеет представление о том, как работает окружающий мир, чтобы вся его уверенность разлетелась в дребезги от одного факта существования... Нагито. Он слишком устал для этого дерьма. Запихнув в себя онигири, который ему ещë утром всучил Яске, весь оставшийся вечер он провëл лицом в подушке на диване. Его немного утешало, что пятница уже послезавтра, но Изуру уже давно не обманывался, что сможет отдохнуть на выходных — сколько бы он ни давал себе времени на отдых, его усталость просто не проходила. Сначала Нагито какое-то время стоял над ним, рассматривая его, а потом продолжил уборку. У Камукуры промелькнула мысль, что, может быть, даже хорошо, что первый вдруг объявился ни с того ни с сего, потому что сам полностью убраться он бы уже ни за что не смог. Только ночью он собрал силы, чтобы переодеться и пойти выполнять гигиенические обязательства перед своим телом; в ванной его регулярно посещала мысль, что неплохо было бы взять и полоснуть бритвой по своему горлу. Каждый раз, когда он невольно рассказывал Яске о своих навязчивых мыслях, ему неизменно говорили топать ко врачу сейчас же, но с психиатрами у Изуру были самые неприятные ассоциации. В детстве его родители поставили цель узнать, что именно с ним не так, поэтому много водили его к разным врачам, которые поставили "расстройство аутистического спектра" и "расстройство поведения". Ему даже прописали какие-то таблетки, но Изуру упëрся и отказался принимать хоть что-либо, потому что считал, что с ним всë просто прекрасно, и дело во всех окружающих его людях. С возрастом он понял, что проблемы у него все-таки есть (и с каждым годом их меньше не становилось, скорее наоборот), но плохие ассоциации пока были сильнее гипотетической помощи, и вообще, он прекрасно может справиться со всем сам, было бы желание. Когда Изуру вышел из ванной комнаты, его снова встретило приторно-доброжелательное лицо Нагито, который закончил уборку. — Серьезно, сколько ещë ты у меня будешь находиться? — Сколько потребуется, — невозмутимо ответил Нагито и одарил его ещë более доброжетельной улыбкой, что наоборот произвело на Камукуру ещë более жуткое впечатление. Мельком он вспомнил, как на него постоянно жаловались, что у него очень страшное выражение лица, словно он хочет кого-то убить. Похоже, они с Нагито оба не очень умеют строить приветливые лица. — Хорошо, прекрасно, замечательно. Жить с кем-то не входило в его планы на ближайшие лет пять, но Нагито казался не таким невыносимым (хотя бы не докапывался до него с бесконечными вопросами), как обычные люди (он и человеком не был), а ещë он мог убираться, — что ж, пусть тогда остаëтся "сколько потребуется". Находиться в квартире вдруг стало приятнее и легче, когда всë прибрано и чисто. *** Следующий рабочий день ничем не отличался от сотен предыдущих, разве что в воздухе как будто витало предвкушение того, что завтра — пятница. От этого даже настроение Изуру стало не таким тяжелым, так как он договорился с Яске в пятницу пойти выпить после работы в надежде, что хотя бы так он мог бы развеяться. Ему всë ещë было непривычно, что дома ему есть кого встречать после работы; это не было каким-то особенно неприятным чувством. Ещë с порога Изуру услышал запах домашней еды, — он уже не помнил, когда готовил что-то сам. — Ты и правда послушал, что я сказал тебе вчера что-то приготовить? — Ага, — довольное лицо Нагито показалось из кухни, а вслед за ним показался игриво покачивающимся заострëнным хвостиком. Почему-то Изуру вспомнил о том, как его мать была домохозяйкой. Раньше он и представить себе не мог, что у него тоже может быть что-то подобное. — А я и не думал, что у меня рисоварка ещë работает, — на кухне его встретил омлет с рисом, не очень аккуратный, но было видно, что над ним постарались. — Я не буду тебя спрашивать, откуда ты знаешь, как обращаться с такой техникой. — Мне понятен примитивный принцип работы вашей электрической техники, — возразил ему Нагито; у Изуру снова заболела голова, когда он попытался вообразить, что Нагито вообще за существо такое. Ему не очень хотелось доверять еде, в ответе за которую был чëрти кто, но тогда его как назло целый день мучил голод, от которого он уже успел отвыкнуть. — Спасибо за еду, — Камукура подцепил палочками один кусочек и отправил к себе в рот, однако не успев прожевать, он тут же закашлялся. На вкус это было словно в одну несчастную тарелку засунули всю соль, которая только была у него дома. — Какого черта? — прохрипел Изуру; ему и правда не стоило доверять этой еде. — В рецепте было сказано добавить соль по вкусу, — озабоченно покачал головой Нагито, — Но я не чувствую вкуса человеческой еды. Думал, чем больше, тем лучше. После того, как Изуру опрокинул в себя несколько стаканов воды из-под крана, ему стало немного легче, и он подумал, что раз так, то и злиться на Нагито смысла не было. Все-таки не получилось из него полноценной жены-домохозяйки. Жаль, а Камукуре так хотелось. — В следующий раз не надо ничего готовить. Можешь просто убираться. Озадаченное выражение Нагито тут же изгладилось, и он с готовностью кивнул. Неудачный омлет с рисом пришлось выкинуть; Изуру повезло, что он додумался после работы зайти купить какой-нибудь готовой еды вместе с новым шампунем, иначе было бы совсем грустно. — А тебе не нужно питаться? — Нет. Эта человекоподобная оболочка существует лишь для того, чтобы не пугать людей, а одежду я ношу только потому, что люди могут странно отнестись к представителю своего рода без одежды. — Ты говорил, что ты не черт... Может, ты ангел? Камукура никогда не был религиозным человеком, а истории про мифических существ его никогда не занимали, поэтому он просто выпалил первое, что пришло ему на ум. — Это понятие не может всецело описать мою природу, но уже ближе к правде, чем "черт". — Прекрасно, мой ангел-хранитель, который не даëт мне убить себя. — Правильно, я и не дам. От этих слов у Изуру взыграл праведный гнев — он считал своим священным правом "выйти из игры", когда станет "слишком", и что это право отнять у него никто не сможет. — Да какое тебе вообще дело, что я собираюсь сделать со своей жизнью? В ответ Нагито лишь укоризненно покачал головой. Они снова не могли друг друга понять; Изуру лишь устало вздохнул и поставил чайник для своей лапши быстрого приготовления. *** В честь наступления пятницы на работе царило какое-то полупраздничное настроение — все были довольны и в предвкушении чего-то приятного. Среди них, как ни странно, был и Изуру; он определенно возлагал некоторые надежды на то, что как только он напьется, то ему обязательно станет легче. Так обычно и бывало, но он все равно не очень часто давал себе прибегать к этому способу. Камукура знал, что если крепко пристрастится, то остановиться не сможет; во многом он не мог нащупать меры. Тот бар, куда они с Мацудой обычно шли, они выбрали потому, что он был ближе к дому Изуру. Хотя до него требовалось ещë какое-то время добраться, потом было проще: Камукура, не чувствуя меры, мог очень сильно перебрать, а оставить его таким прямо в баре Яске мешало что-то для первого непонятное. Может, жалость, которую чувствуют люди к бездомным животным. Тогда Изуру придержался привычной схемы, но легче почему-то не становилось, наоборот — под раздражающее жужжание разговоров остальных людей в баре желание воткнуть палочки для еды себе в горло было как никогда сильным. Кажется, Изуру разговорился и рассказывал Яске то ли о своей семье, то ли о делах с работы, — Изуру сам уже не был уверен в том, что он делает и он ли это делает на самом деле. Потом Мацуда стал ему о чëм-то рассказывать в ответ, видимо, не заметив подвоха; Камукура совсем потерял нить беседы, сидя, словно оглушенный. Кроме удвоившейся тяжести в груди к горлу ещë подступила тошнота то ли от количества выпитого, то ли потому, что он за тот день почти ничего не съел. Заподозрив неладное, Яске замолчал и обернулся на Изуру, который совсем ссутулившись забился в угол. Из-за пелены непослушных волос, закрывавших половину лица, было видно, как из глаз катились крупные слезы. — Ой, пойдем отсюда. Это было первым, что Изуру действительно разобрал за тот вечер. Утерев рукавом продолжающие капать слезы, он кивнул и поднялся на нетвердых ногах. Всю дорогу до его дома Изуру цеплялся за руку Яске, как потерявшийся ребенок цепляется за руку матери после того, как его нашли. Никто из них не проронил ни слова. Мацуда знал, где он живет, на каком этаже и в какой квартире, знал даже, куда в сумку Изуру обычно кладëт ключи. Изуру ввалился в квартиру, все ещë цепляясь за Мацуду. Осмотрев мутным взглядом прихожую, его взгляд остановился на фигуре Нагито; белые волосы и светлые глаза слегка светились в темноте. Изуру вздрогнул; он совсем забыл, что теперь живет не один. Яске заметил это и тоже посмотрел туда, куда уставился Камукура, но ничего там не увидел. Какое-то болезненное выражение промелькнуло на его лице, но он ничего не сказал. Удостоверившись, что Изуру теперь и без него отлично справится, Мацуда ушëл. *** Хуже утра следующей субботы Изуру не мог вспомнить, — утро каждого дня для него было худшим и постепенно пробивало одно дно за другим хотя бы потому, что он все-таки проснулся. Однако не каждым утром у него так жутко болела голова. Он хотел подняться с дивана, куда вчера так и рухнул в уличном пальто, чтобы хотя бы принять что-то от головной боли, но просто не смог; тело его не слушалось. В шестой раз за неделю Изуру подумал, что он больше так не может, благо, на этот раз ему хотя бы никуда не надо было идти. Все самое интересное начиналось тогда, когда после мыслей о том, что больше не можешь, идешь и можешь, потому что другого выбора никто не предоставил. На середине мысли о том, что как только он встанет с кровати, он вгонит нож в череп, чтобы головная боль закончилась, Изуру вспомнил, что теперь у него есть Нагито. — Нагито. Белокурая голова показалась из его комнаты, а за ней вышел весь юноша, держа в руке какую-то книжку. Изуру не мог вспомнить, когда он разрешал брать свои книги, но тогда он был не в том положении, чтобы докапываться. — Мне... Мне нужна помощь, — эти слова ему дались очень трудно, но он опять был не в том положении, чтобы строить недотрогу. Нагито тут же оставил книгу и подскочил к нему, чтобы внимательно осмотреть его. — Можешь принести воду и таблетку от головной боли? В кухонном шкафу с таблетками в синем блистере... Нагито расторопно принес ему все, что требовалось, пока Изуру собирался с силами, чтобы принять более удобное положение. — Спасибо, — пробурчал он, проглотив таблетку; это напомнило ему, что кроме закусок в баре он за последние сутки так ничего и не съел. Но даже если он и попробует съесть отвратительную стряпню Нагито, это все равно затратит какие-то силы, которых не было. Стянув с себя пальто, в котором стало слишком жарко, он повесил его на стул и снова лег на диван лицом в подушку. Сил не было даже для того, чтобы исполнить обязательные гигиенические ритуалы. В детстве он думал, что как повзрослеет, то наконец найдет, чем хочет заниматься и куда хочет приложить силы, думал, что его жизнь будет интересной. Проводить дни лицом в подушку ни с какой точки зрения не вписывалось в рамки интересной, насыщенной жизни. К середине дня Изуру почувствовал себя способным наконец встать с кровати, что несомненно стало главным достижением дня. Стянув с себя одежду по пути, потом он набрал ванную и заперся там ещë на несколько часов, пока вода не стала слишком холодной, а знакомые мысли о бритве слишком громкими. — Тебе нужна помощь. Нагито сидел у него за столом, опустив подбородок на сцепленные ладони. Услышав это, Изуру тут же ощетинился и издал непереводимое шипение. В детстве и в подростковом периоде он слишком часто слышал эти слова от самых разнообразных людей. — А тебе какое дело? — он открыл шкаф и закинул в себя пару конфет оттуда; на случай, когда даже на лапшу быстрого приготовления у него сил не было, но съесть что-то надо, он держал у себя запас сладостей. — Ты сам это сказал сегодня. — Я сказал, но это значило не то, — Изуру сам заметил, насколько жалким звучало оправдание, — То есть... Ах, к черту. Изуру налил себе воды из-под крана, чтобы запить приторность на языке. Нагито лишь продолжил молча укоризненно на него смотреть. С той частотой, с которой он это делает, Камукуре начало казаться, будто он приехал в гости к родителям. Полное бинго Нагито бы собрал, если бы ещë сказал: "Я хочу для тебя только лучшего". *** На следующий день, удивительно, Изуру впервые за какое-то время стало "терпимо". Его настроение омрачало только то, что завтра неотвратимый понедельник. Когда ему становится лучше, то вместо желания вогнать себе что-то в горло его начинает мучить скука. — Нагито. Белокурая голова обернулась; тогда Изуру лежал на диване (он вообще проводил на диване большую часть своего времени дома), а другой сидел за столом и продолжал читать какую-то книжку. — Мне скучно. Нагито состроил сострадальческую мину, и Камукуре почему-то стало смешно от того, как Нагито пытается подражать взаимодействиям людей и как ненатурально у него это получается. — А половину за квартиру в месяц ты мне платить будешь? Нагито стал выглядеть так, будто наконец что-то понял, — кивнув, он встал из-за стола и пошëл в комнату Изуру. Через несколько минут он вернулся, держа в руке пачку в несколько десятков тысяч йен. — Столько хватит? Я не разбираюсь в человеческих деньгах. У Изуру от изумления широко распахнулись глаза, и он одним рывком полусел на диване. — У кого ты это взял? — Не знаю, — честно признался Нагито и пожал плечами. Изуру почувствовал знакомый приступ головной боли, когда он задумался о том, зачем Нагито понадобилось уходить в другую комнату и как именно он это провернул. — Мне не нужны деньги таким способом, — у Камукуры взыграла обида; чтобы заработать деньги, ему приходится корячиться на работе каждый день, а Нагито может просто взять их у кого попало за несколько минут. Нагито состроил виноватую мину, и после повторения ритуала с уходом в другую комнату он вернулся без чьих-то денег. — Что за чертовщина это была? — Я не черт, — педантично поправил он. — Будь по-твоему, как ты это сделал? Впервые за очень долгое время Изуру почувствовал приятное эмоциональное возбуждение оттого, что он снова столкнулся с чем-то неизведанным, чего он пока не понимал, — что-то такое он испытывал в детстве, когда зачитывался энциклопедиями на самые различные темы. Его самым большим разочарованием было то, как почти ничего больше не могло его увлечь так же, как это было тогда, когда он только познавал мир. — Если я начну объяснять, то ты просто ничего не поймëшь, — покачал головой в ответ Нагито, как будто уже в точности знал, как именно отреагировал бы Камукура. Изуру закусил губу от досады; наконец появилось хоть что-то, что могло развеять его скуку, чтобы все окончилось вот так? — Ты можешь попробовать объяснить мне все примитивнее, чем это работает на самом деле, нет? Лицо Нагито озарилось, как будто он раньше действительно не мог додуматься до такого простого способа. — Хорошо, я постараюсь ответить на твои вопросы так, как смогу. От этих слов Изуру снова почти почувствовал детский восторг, который чувствовал тогда, когда он начинал новую книжку о том, о чем раньше не имел ни малейшего понятия. — Хорошо, для начала... Почему ты не даëшь умереть именно мне? В мире очень много других людей которые... Хотят уйти. Выражение лица Нагито приобрело какой-то болезненный оттенок сожаления, а кончик хвостика грустно поник. — Иногда мне становится трудно просто наблюдать. — Наблюдать за чем? Почему ты наблюдаешь? Нагито тактично кашлянул. — Хорошо, тогда хотя бы как ты провернул трюк с деньгами? — Понимаешь, — Нагито подошëл к нему поближе, — Я не очень материальный. Чтобы подтвердить свои слова, он снова попытался коснуться Изуру, и снова его рука прошла сквозь тело последнего; Нагито отступил прежде, чем у Камукуры могла сильно разболеться голова. — Я вышел в другую комнату, чтобы совсем развоплотиться. Если бы я сделал это при тебе, то в лучшем случае ты бы потерял сознание. В худшем случае твоему мозгу мог быть нанесен непоправимый ущерб. От слов про непоправимый ущерб Изуру снова почувствовал детский восторг, и ему очень захотелось запереть Нагито в лаборатории, чтобы исследовать его природу как следует. Очень жаль, что пока всë говорило о том, что как максимум Нагито просто сломает все измерительные приборы. Но если Камукуре удастся собрать более совершенные приборы, то что-то могло бы получиться? — А как на тебе держится одежда? — Мне кажется, я не смогу достойно объяснить. Камукуре снова было досадно, но с этим можно было работать. Нагито не вписывался ни в одну знакомую ему концепцию, а это значило, что у него лично была возможность открыть как минимум ещë несколько законов физики, — вдруг оказалось, что с уходом из жизни он мог как будто и повременить. — Замечательно, — сцепил руки вместе Изуру, разговаривая сам с собой. — Ты знаешь кого-то с такой же природой, как у тебя? — Да, — участливо подхватил Нагито, — Но никто кроме меня не принимал и не принимает участие в жизни людей. Наши виды никогда не соприкасались, в большей степени потому, что человеческий мозг не может нас должным образом воспринять. Глаза Изуру загорелись ещë пущим восторгом, — оказывается, мир всегда был и будет больше, чем он о нëм думает, просто он все это время даже не подозревал об этом. — Прекрасно, — снова заговорил с собой он. Прежде чем делать новые открытия, он должен как следует повторить все старые открытия и законы; это звучало, как отличное времяпрепровождение. Следующие несколько часов Камукура перерывал все книжные шкафы (с которых до этого Нагито очень любезно стер пыль, иначе Изуру совсем расчихался бы и скоропостижно умер). Содержание полок было самым разнообразным, от трудов по физике и математики до пособий по элементарной теории музыки и просто художественной литературы, но обязательно с какой-то подковыркой, что обычный человек никогда бы не прочитал. Изуру нынешний был благодарен Изуру прошлому за эту обширную коллекцию, и после того, как он перебрал примерно половину, набралось около десятка книг, которые могли бы быть ему нужны на данный момент. А потом он свалился от переутомления. На грохот сбежался Нагито; Изуру лежал на полу посреди книжных стопок — на одну из них он и упал, и от болевых ощущений он был совсем не в восторге. Конечности его не слушались, а голова шла кругом когда он просто думал о том, чтобы встать. Очень часто бывало, что он переставал чувствовать потребности своего тела, когда загорался какой-то идеей — и впервые он был наконец за это наказан, так как до этого ещë питался как птичка небесная. — Нагито, принеси конфет, — страдальчески простонал Изуру; его искушал большой соблазн послать Нагито за какой-нибудь более существенной едой, и теперь ему было почти все равно, откуда тот еë возьмëт. Нагито быстро прискакал обратно с кульком конфет, который первый попался ему в шкафу. Подкрепляясь ими, Изуру размышлял, что ему бы стоило ухаживать за своими зубами усерднее, потому что мотаться потом по стоматологам у него не было никакого желания. Впервые за последние несколько месяцев он задумался, что может быть потом, — до этого ему не было никакого дела до того, что произойдëт завтра, а гипотетические походы к стоматологам после его специфической диеты его никак не волновали. Он определенно делает успехи. *** Новоприобретенный энтузиазм закончится в следующее утро понедельника, когда с дребезжанием будильника Изуру тут же почувствовал вселенскую усталость, словно все выходные он пахал сверхурочными. Однако собираться на работу все же стало не так невыносимо, когда перед ним впервые за очень долгое время стояла интересная ему сложная задача: собрать более совершенные измерительные приборы, чтобы изучить природу Нагито. Сам Нагито об этом пока не знал, а Изуру решил ему пока на всякий случай не говорить. Работа также стала немного выносимее хотя бы потому, что теперь во время перекуров он мог рассказывать Яске о своем новом проекте. При этом он пускался в различные подробности уже существующих законов физики, и что на их основании можно было открыть нового; пока Изуру не решался в лоб рассказать ему о Нагито. Вряд ли Мацуда хорошо отнесется к тому, что его и так нездоровый коллега начал видеть какое-то фантастическое существо с каким-то безумным набором способностей. Ближе к концу рабочего дня Яске объявил, что если Камукура продолжит питаться в том же духе, то скоро станет прозрачным, поэтому теперь первый лично будет водить его каждый вечер куда-то поесть, потому что сам Изуру не соберется и ничего так и не сделает. В горле у последнего застряли слова, какое Яске вообще дело, но он привык всю жизнь идти путëм меньшего сопротивления, и этому принципу не изменил. Под пристальный взгляд холодных глаз Изуру очень неловко проглотил тарелку лапши, от которой его потом затошнило; с тоской он подумал, что Мацуда грозился повторять это каждый день, пока Изуру не наладит питание. С другой стороны, он сам навряд ли что-то с этим смог бы сделать. *** Посреди недели Изуру заметил, что, между прочим, еще на прошлых выходных ему написал брат, и не просто так, а с предложением встретиться (ни для кого не было в новинку то, что Камукура отвечает от 3-5 рабочих дней, если отвечает вообще). Все отношения Изуру с Хаджиме строились на том, что они то ссорились, то мирились, и, видимо, пришла пора очередного примирения. Их инициатором всегда был Хината, потому что по какой-то причине Камукура лучше удавится, чем признает, что был неправ. Во время их прошлой размолвки они сошлись на том, что Изуру — высокомерный придурок, а Хаджиме — никчëмный дурак, и после этого не разговаривали около года. Ссориться было привычным делом для них с самого детства (они не могли поделить игрушки, вещи, и Хаджиме хоть и обладал сговорчивым характером, с абсолютно несговорчивым характером Камукуры мирился не всегда; с другой стороны, не очень они друг от друга отличались). Однако в последнюю размолвку Изуру впервые высказал мысль, что брат просто завидует его талантливости, на что Хаджиме ответил, что там завидовать нечему. От этого первый только сильнее разозлился и наговорил ещë больше глупостей, о которых пожалел потом. Вспомнил Изуру о сообщении Хинаты только ближе к концу рабочей недели, а собрал силы для встречи только к воскресенью. Камукуре было все равно, где, поэтому они сошлись на парке развлечений, который посещали в детстве. Камукура пришëл туда за полчаса до условленного времени, и издали заприметил характерную короткую прическу своего брата, который пришëл туда ещë раньше. В том, что они носили принципиально разные прически, на самом деле был смысл — если Изуру отстрижет волосы слишком коротко, то в зеркале будет видеть не себя, а Хаджиме; если Хаджиме слишком длинно отпустит волосы, то в зеркале будет видеть не себя, а Изуру. Хината нервно слизывал подтекающее на рожок мороженое и то и дело смотрел на часы на телефоне. Камукура знал, что мысленно тот ругает себя за то, что пришëл слишком рано. — Мы должны были встретиться через полчаса, — Изуру подошëл к нему из-за спины и забрал у него из рук рожок с мороженым; Хаджиме от неожиданности почти подпрыгнул на месте. — Купишь себе ещë одно. У Хинаты явно было что сказать по поводу того, что к нему так бесцеремонно подошли со спины и без спросу забрали мороженое, но он сдержался, потому что они вообще-то собрались мириться, а не ссориться ещë больше. — Тебе тоже привет. Молча они подошли к киоску с мороженым, под ещë более неловкое молчание Хаджиме купил себе ещë одно мороженое, и совсем неудобно стало, когда они присели на лавочку, не зная, о чем им заговорить после годовой паузы. — Ну... Как работа? — Хаджиме, если ты ещë раз спросишь меня о работе, я уйду, — совершенно серьëзно предупредил его Изуру, доедая мягкое от палящего солнца мороженое. Хината прокашлялся. — У меня тоже ничего нового. Они помолчали ещë немного, пока Хаджиме не предложил прогуляться по парку и поглазеть на аттракционы. С аттракционами у Изуру была отдельная история — в детстве они казались очень большими и страшными, и оттого интересными. Когда ему наконец разрешили прокатиться на одном, его ждало главное разочарование детства: ему было совсем не страшно, и он не искренне понимал, почему все остальные дети так визжат, когда аттракцион делает "солнышко". Теперь все подобные механизмы, цель которых заставить почувствовать эмоциональное возбуждение от адреналина, казались Камукуре смешными, поэтому они с Хинатой выбрали прокатиться на колесе обозрения. По дороге Изуру стал рассказывать брату о новом проекте, к которому начал готовиться совсем недавно; о Нагито он снова тактично умолчал. Хаджиме один раз или два вставил свое слово, но по большей части слушал бесконечный поток мыслей Камукуры, едва ли понимая половину терминов. Последний не знал, как общаются нормальные люди, поэтому часто расходился на пространные монологи, когда представляется повод и когда его есть кому слушать. Изуру был благодарен Хинате, что он всегда был готов выслушать вне зависимости от того, поймет ли он хоть что-то. — Хаджиме, — Камукура впервые за их прогулку назвал его по имени. Хината встрепенулся; тогда их кабинка на колесе обозрения подобралась почти к самому верху. — Сейчас я думаю, что было бы хорошо открыть дверь этой кабинки и выйти наружу. Лицо его брата исказилось болезненной тревогой. — У тебя это... Не прошло? — Нет. Изуру тихо вздохнул и попытался улыбнуться, но Хаджиме это не успокоило, и он сжал руки в кулаки. Они уже обсуждали это раньше, но тогда Камукуре едва ли было так же плохо, как теперь ему было постоянно. — Сходи ко... — Нет, — его перебили прежде, чем он мог договорить; Изуру знал в точности, что тот собирался сказать. Хината бы спросил, почему он так не хочет идти ко врачу, другой бы стал отпираться, и в итоге это приведëт к тому, из-за чего они и поссорились год назад. Хаджиме шумно вдохнул через нос. — Я не могу в полной мере понять твое состояние и ход твоих мыслей. Их кабинка стала приближаться к земле. — Но если тебе понадобится помощь, я могу приехать к тебе. Помню, тебя в детстве кошмары мучили? — последнее Хината сказал с лукавой улыбкой. Изуру повëлся и громко фыркнул, — ему очень не нравилось, когда ему напоминали о том, как он жался к кому угодно и плакал от того, что ему приснилось что-то страшное. С возрастом кошмары не прекратились, просто он перестал плакать и цепляться за первого попавшегося человека, когда просыпался от особенно отвратительного сна. — Я ценю твое участие, — прошипел он через зубы под смешок Хаджиме. Но несмотря на всë, Изуру все равно был благодарен ему за то, что Хината старался понять его, прийти на помощь когда надо, и всегда относился к нему как к равному (оказалось, впоследствии это стало для Камукуры большой проблемой, так как вместо него люди видели или только его таланты, или только его чудаковатость). И Хината знал, что вслух его брат этой благодарности никогда не признает. Потом они сошли с колеса обозрения, Изуру купил себе ещë мороженого, а Хаджиме стал жаловаться, что ни с кем у него в последнее время не клеится: недавно ему понравилась одна очень крутая девушка, которая занимается боевыми искусствами, но оказалось, что на самом деле она любит совсем другого молодого человека, с кем росла вместе. Теперь пришла пора Изуру посмеиваться над ним и отпускать колкости; на это Хината стал отбрыкиваться, что у Камукуры вообще никого никогда не было, но последний категорично заявил, что никто никогда ему и не был нужен. Больше между ними не было натянутости, что оба заметили про себя с облегчением. Расстались они снова хорошими друзьями, как это было в детстве, когда они вместе строили планы уплыть далеко-далеко и повидать весь-весь мир. Изуру даже стало немного легче, что теперь был хотя бы один человек, к которому он готов был бы обратиться. *** Дома его встретила непривычная пустота — ни копны белых волос, ни покачивающегося из стороны в сторону заостренного хвостика. Нагито исчез. Почему-то Изуру почувствовал какую-то необъяснимую горечь на языке и тяжесть в груди. За всë это время он привык к Нагито, и тот стал такой же частью его рутины, как умыться и почистить зубы. И главное — что теперь делать с проектом об изучении природы таких, как он? Почему-то Изуру почувствовал себя бессмысленно; так было всегда — как только он находил что-то интересное, это тут же отнимали. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз, глядя в какую-то невидимую точку на потолке, и понедельник он встретил безо всякого энтузиазма. Его бледное лицо с темными мешками под глазами в зеркале было даже страшнее, чем обычно, а настроение едва ли было хоть когда-нибудь таким же гадостным. Выйдя на улицу, он собирался пройти привычный маршрут до метро, но его слух прорезал чей-то резкий писк, похожий на писк котëнка. Заглянув за угол, Изуру увидел под кустом страшненького белого котенка, который был источником звука. Почему-то он решил не проходить мимо; задним числом Изуру вспомнил, что котят надо кормить несколько раз в день, — что ж, впервые раз за всю историю работы на своем месте он мог и заболеть. Котенок дался ему на руки почти без боя, но на царапины Камукура тогда не обратил внимания. — Как тебя зовут? Ему не ответили. — Ты будешь Нагито. Котенок запищал снова, видимо, он был голоден. — Ты понравишься Хаджиме, он все детство хотел подобрать какую-то несчастную зверушку. В ответ Нагито-котенок продолжил истошно пищать, и под дребезжание будильника-предупреждения о том, что он вот-вот опоздает, Изуру поплелся в ближайший магазин, где продавалась бы кошачья еда.