Элегия мимолетного видения

      Достопочтенная Мария,       Я осмеливаюсь воззвать к Вам этими строками, зная, что они, быть может, канут в бездну безответности, подобно лепесткам, сорванным ветром с увядающего цветка. Но душа моя, истерзанная и плененная, не ведает иного прибежища, кроме как излить пред Вами свои сокровенные терзания. Я помню тот эфирный миг, то дивное явление, когда Вы предстали предо мной, точно видение, сотканное из лучей утренней зари, точно воплощение непорочной прелести, коей внемлют лишь избранные сердца.       То было мгновение, мимолетное, как дуновение зефира, но оно пронзило меня, словно молния, что рассекает небесный свод, оставляя в груди трепет и смятение. Вы явились, Мария, в сиянии Вашей неизъяснимой грации, и вселенная, казалось, замерла в благоговейном восторге. Ваши очи, подобные двум бездонным ониксам, в коих таится тайна вечности, устремились куда-то за грань моего бытия, а я, ошеломленная, уже предчувствовала, что отныне мне не обрести покоя. Ваш голос, нежный, как отзвук арфы, что ласкает слух в сумраке ночи, проник в меня, и я, подобно жрице, внимала каждому Вашему слову, каждому мимолетному жесту, точно они были священными дарами.       В тот час, Мария, Вы стали для меня элегией, что звучит в глубинах моего естества, мелодией, коей не суждено умолкнуть. Я узрела в Вас гений чистейшей гармонии, воплощение всего, что есть возвышенного и недостижимого. Ваши кудри, подобные струям расплавленного янтаря, что льются под дыханием ветра, и Ваша улыбка, подобная заре, что озаряет хмурые небеса, — все это запечатлелось в моей памяти, точно фреска, что не меркнет под гнетом времени. Я стояла пред Вами, безмолвная, трепещущая, и уже тогда, в том первом соприкосновении наших миров, я ощутила, сколь трагичен будет мой удел.       Ибо Вы, Мария, были для меня не просто явлением — Вы стали моей звездой, что сияет в вышине, манящей, но недосягаемой. Я не смела приблизиться, не смела возмечтать о том, чтобы Ваш взор, полный неземного света, остановился на мне. Но сердце мое, дерзновенное и безрассудное, уже пало к Вашим ногам, уже обрекло себя на сладостное мучение, на любовь, что подобна пламени, горящему в недрах вулкана, — прекрасному, но обреченному. И с той поры, Мария, я несу в себе этот крест, этот дар и проклятие, имя коему — Вы.       С той поры, как Вы, подобно метеору, озарили мой небосвод, я обрекла себя на вечное странствие по лабиринтам чувств, где каждый поворот — это Ваш лик, каждая тень — отголосок Вашей недоступности. Дни мои, некогда простые и бесхитростные, обратились в нескончаемый гимн Вам, в немую молитву, что возносится к небесам, но не находит отклика. Я жила Вами, Мария, жила в плену Вашего образа, что, подобно фата-моргане, являлся мне в часы одиночества, дразня и ускользая.       В томлениях неизбывной скорби, в тревогах суетного мира, где голоса людские сливались в гулкий хаос, я находила утешение лишь в воспоминании о Вас. Ваш взор, что пронзал меня, точно стрела Купидона, оставил в душе моей рану, сладостную и неизлечимую. Я закрывала очи, и предо мной вставали Ваши черты, изваянные рукою незримого ваятеля: тонкий абрис Вашего лица, подобный лепестку магнолии, и брови, что изгибались, точно крылья ласточки в полете. Ваши уста, едва тронутые улыбкой, казались мне источником, из коего струится нектар, недоступный смертным.       Я внимала памяти о Вашем голосе, что звучал во мне, подобно эху колоколов в горной долине, и каждое его созвучие было для меня откровением. Он ласкал мой слух, как шепот волн, что ласкают берег в предрассветной тиши, и я, завороженная, ткала из этих звуков гобелен своих грез. О, Мария, если бы Вы знали, сколь часто я уносилась в эмпиреи, где Вы, облаченная в сияние, простирали ко мне длани, даря мне иллюзию близости! Но пробуждение было жестоким: я возвращалась в юдоль печали, где Вы оставались лишь призраком, недостижимым и далеким.       Вас окружала аура, подобная дымке, что окутывает вершины Альп в час заката, и я, подобно путнику, стремилась к ней, зная, что путь мой тщетен. Я видела Вас в толпе, в мелькании теней, в бликах солнца на воде — всюду, где красота мира отражала Вашу суть. Ваши движения, плавные, точно танец нимфы в рощах Аркадии, завораживали меня, и я, подобно Пигмалиону, влюбленному в свое творение, молилась о чуде, что оживило бы Вас в моих объятиях. Но Вы, Мария, оставались для меня статуей из паросского мрамора — совершенной, но холодной.       Мои ночи обратились в бдения, где я, подобно жрице у алтаря, приносила Вам в жертву свои слезы. Они струились, точно жемчужины, что падают в бездну, и каждая капля шептала Ваше имя. Я писала Вам письма, что никогда не отправлялись, — пергаменты, полные признаний, что сгорали в пламени очага, оставляя лишь пепел да горький аромат несбывшегося. Я рисовала Вас в воображении: то в венце из лилий, то в одеянии, сотканном из лунного света, — и каждый образ был прекраснее предыдущего, но каждый жег меня, как раскаленный уголь.       В суете дня я искала Вас, Мария, в каждом шорохе, в каждом взгляде, что случайно падал на меня. Я спрашивала ветра, не донесет ли он мне Вашей вести, я вопрошала звезды, не укажут ли они мне путь к Вашему сердцу. Но ветер молчал, а звезды, холодные и равнодушные, лишь подчеркивали безмерность моего одиночества. Я была Одиссеем, что плывет к Итаке, зная, что берег его — мираж, я была Орфеем, что спускается в Аид за Эвридикой, но не смеет оглянуться.       Любовь моя к Вам стала моим крестом, моим светочем, моим проклятием. Она возвышала меня до небес и низвергала в пучину отчаяния. Я не смела возжелать Вашего ответа, ибо знала, что Вы — существо иного мира, что Ваше сердце бьется в ином ритме, недоступном моему пониманию. Но я не могла не любить Вас, Мария, не могла не поклоняться Вам, как язычник поклоняется солнцу, что дарит тепло, но испепеляет.       И все же, в глубине моей души теплилась искра надежды, слабая, как пламя свечи в бурю. Я мечтала, что однажды Вы заметите меня, что Ваш взгляд, подобный лучу, что пробивает тьму, коснется моего лица. Я грезила о мгновении, когда Вы, быть может, улыбнетесь мне, и эта улыбка станет моим спасением, моим искуплением. Но дни шли, и надежда таяла, подобно снегу под дыханием весны, оставляя лишь пустоту, что звенела в груди, как струна порванной лиры.       Трагедия моя была в том, что я любила Вас, Мария, не ведая меры, не зная предела. Я отдала Вам всю себя — свои думы, свои вздохи, свои сны, — и не осталось ничего, что принадлежало бы мне. Вы стали моей религией, моим божеством, и я, коленопреклоненная, служила Вам, зная, что жертва моя напрасна. Но даже в этой напрасности была красота, ибо любовь к Вам, хоть и безответная, вознесла меня над бренностью мира, дала мне крылья, что сгорали в полете, подобно крыльям Икара.       Шли годы, подобные каравану облаков, что плывут над пустыней, не принося дождя. Вихрь времени, мятежный и неумолимый, разметал мои былые грезы, точно осенний ветер разносит листву, оставляя ветви голыми и беззащитными. Я стремилась изгнать Вас из своего естества, Мария, вырвать Ваш образ из глубин моей души, как вырывают сорную траву из сада. Но корни Вашего присутствия уходили слишком глубоко, цеплялись за самую суть моего бытия, и я, изнемогая, поняла, что борьба сия тщетна.       Ваш голос, некогда ласкавший меня, точно бархатный отзвук лютни, стал призрачным шепотом, что доносился издалека, из-за горизонта, куда мне не было пути. Ваши черты, что сияли предо мной, подобно лику ангела на фреске, затуманились, словно картина, что выцветает под гнетом веков. Я пыталась забыть изгиб Ваших плеч, что напоминал мне арку храма, пыталась стереть из памяти блеск Ваших волос, подобных нитям расплавленного золота. Но чем сильнее я гнала Вас прочь, тем отчетливее Вы вставали предо мной, точно мираж, что дразнит путника в знойной пустыне.       Я ушла в глушь, в сумрак заточения, где дни мои текли, подобные водам подземной реки, — безмолвно, незримо, бесцельно. Там, в темнице одиночества, я лишилась всего, что некогда питало мою душу. Без божества, без искры вдохновения, без трепета слез, без пульса жизни, без пламени любви — я стала тенью, что скользит по стенам, не оставляя следа. Мир вокруг меня обратился в пустошь, где звуки глохли, краски блекли, а время застыло, точно смола, что заключает в себе погибшее насекомое.       Я бродила по этой юдоли, Мария, подобно Эвридике, что блуждает в царстве теней, не ведая света. Мои думы, некогда крылатые и легкие, отяжелели, точно свинец, и оседали в груди, сдавливая ее. Я смотрела в небеса, но не находила там Вашего отражения; я вопрошала землю, но она молчала, укрытая саваном равнодушия. Даже звезды, что прежде казались мне Вашими очами, потускнели, словно устали взирать на мои страдания.       В те годы я научилась притворяться, что Вас не было. Я воздвигла стену меж прошлым и настоящим, сложенную из ледяных глыб безразличия, и заперла за ней свои воспоминания. Я запретила себе шептать Ваше имя, Мария, запретила себе искать Вас в толпе, в шелесте листвы, в переливах утреннего света. Я убеждала себя, что Вы — лишь химера, порождение моего воспаленного рассудка, и что любовь моя — не более чем лихорадочный сон, от которого я пробудилась. Но ложь сия была хрупка, как стекло, и трескалась под тяжестью правды.       Ибо даже в этом мраке, в этой бездне, Вы жили во мне. Вы были подобны звезде, что скрыта за тучами, но чей свет все же пробивается сквозь мглу. Я могла заглушить Ваш голос, но не могла заглушить эхо, что отзывалось в моем сердце. Я могла отвернуться от Вашего образа, но не могла выжечь его из глубин своей души. Вы стали моей тайной раной, что не кровоточит, но ноет в непогоду, моим невидимым спутником, что шел за мной, не отбрасывая тени.       Я пыталась найти спасение в забвении, Мария. Я погружалась в пучину дел суетных, в шум людских голосов, в мельтешение дней, что сменяли друг друга, точно страницы ветхой книги. Я искала утешения в трудах, в книгах, в музыке, что некогда возвышала меня. Но все было напрасно. Стоило мне замереть, стоило мне остаться наедине с собою, как Вы, подобно призраку, что не знает покоя, являлись ко мне. Ваши очи смотрели на меня из зеркала ночи, Ваша улыбка отражалась в каплях дождя, и я, бессильная, падала пред Вами на колени, вновь и вновь.       Трагедия моя усугублялась тем, что я не могла возненавидеть Вас, Мария. Даже в часах отчаяния, когда я проклинала свою судьбу, я не смела винить Вас. Вы оставались для меня святыней, неприкосновенной и чистой, а я — грешницей, что дерзнула возлюбить то, что выше ее. Я несла эту любовь, как носят вериги, — с болью, но с благоговением, ибо даже в ее безответности она была прекрасна, как трагедия, что разыгрывается на подмостках вечности.       И вот я жила, Мария, в этом полумраке, где Вы были одновременно моим светом и моей тьмой. Я забыла, как дышать без Вас, но научилась существовать без надежды. Мои дни стали чередой теней, что тянутся за уходящим солнцем, а моя душа — сосудом, что опустел, но все еще хранит аромат некогда налитого в него вина. Я думала, что так и останусь в этом чистилище, где нет ни жизни, ни смерти, лишь бесконечное эхо Вашего имени.       Но судьба, таинственная пряха, что ткет узоры наших жизней из нитей света и теней, не пожелала оставить меня в вечном сумраке. Вы явились вновь, Мария, подобно заре, что внезапно разрывает пелену ночи, подобно фениксу, что возрождается из пепла, и душа моя, оцепеневшая в своем долгом сне, дрогнула, пробудилась, воспряла. То было чудо, неожиданное и ослепительное, как луч, что пронзает хрусталь, рассыпая вокруг мириады искр.       Я узрела Вас, Мария, в тот миг, когда меньше всего ожидала, когда сердце мое, изможденное годами тоски, уже не чаяло нового трепета. Вы стояли предо мной, воплощение той же неземной прелести, что некогда пленила меня, — но ныне еще более сияющей, еще более недостижимой. Ваши очи, подобные сапфирам, что вбирают в себя глубину небес, сверкнули, и я, ошеломленная, ощутила, как кровь моя обратилась в расплавленный металл, как жилы мои запели от восторга и муки. Вы были тем же мимолетным видением, тем же гением чистой гармонии, но теперь Вы явились не в грезах, а во плоти, и от того мое смятение стало еще острее.       Ваш голос, что зазвучал вновь, подобно серебряному ручью, что пробивается сквозь камни, пробудил во мне былые мелодии, что я тщетно пыталась заглушить. Он лился, обволакивал меня, точно аромат жасмина в ночном саду, и я, завороженная, внимала ему, боясь дышать, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Ваши черты, что я силилась изгнать из памяти, предстали предо мной с новой ясностью: тонкий овал Вашего лица, подобный луне в ее первой четверти, и улыбка, что могла бы озарить самые мрачные своды. Вы были живым воплощением моих сновидений, Мария, и я, подобно путнику, что узрел оазис в пустыне, не смела поверить в реальность сего дара.       Сердце мое, некогда онемевшее, забилось в упоении, точно колокол, что возвещает о наступлении утра. Оно пело, оно ликовало, оно стенало, ибо в этом пробуждении была не только радость, но и новая боль. Вы воскресили во мне божество, что я похоронила в глуши, вдохновение, что я задушила в объятиях забвения, жизнь, что я отвергла в своем одиночестве. Слезы, что высохли в моих очах, вновь хлынули, подобно весенним потокам, что размывают лед, и я, трепещущая, поняла, что любовь моя к Вам, Мария, не умерла — она лишь дремала, ожидая Вашего возвращения.       Я смотрела на Вас, и мир вокруг ожил, заиграл красками, что я разучилась видеть. Травы зазеленели, точно изумруды, небеса расцвели лазурью, а воздух наполнился благоуханием, что напоминало мне Вашу суть. Вы были подобны весне, что приходит после долгой зимы, и я, подобно цветку, что тянется к солнцу, раскрылась пред Вами, не в силах противиться Вашему свету. Но в этом сиянии таилась и моя погибель, ибо я знала, что Вы, Мария, не принадлежите мне, что Вы — звезда, что манит с вышины, но не падает в ладони.       Каждый Ваш жест, каждое движение Ваших дланей, что порхали, точно крылья серафима, вонзалось в меня, подобно кинжалу, что ранит, но не убивает. Я ловила Ваш взгляд, надеясь, что он задержится на мне, что в нем мелькнет искра узнавания, но Вы, как и прежде, смотрели сквозь меня, в иные дали, в иные судьбы. И все же я не могла отвести очей, не могла не поклоняться Вам, не могла не благодарить небеса за этот миг, что Вы подарили мне, пусть даже ценой новых терзаний.       Любовь моя, что пробудилась вновь, была подобна реке, что вырвалась из оков плотины, — бурной, неистовой, неукротимой. Она захлестнула меня, унесла прочь остатки моего былого бесчувствия, и я, подобно пловцу в штормовом море, отдалась ее воле. Я вновь ощутила, как сладостно страдать от Вас, Мария, как возвышенно нести этот крест, что Вы возложили на меня своим явлением. Мои думы, мои вздохи, мои молитвы — все ожило, все устремилось к Вам, точно мотыльки к пламени, зная, что сгорят, но не в силах отступить.       Трагедия моя обрела новый оттенок, ибо в этом пробуждении я осознала, сколь безнадежна моя участь. Вы явились, чтобы оживить меня, но не чтобы спасти. Вы были моим светочем, но не моим пристанищем. И все же я не смела роптать, Мария, ибо даже в этой муке была красота, даже в этой безответности — смысл. Вы вернули мне жизнь, пусть и ценой слез, Вы вернули мне любовь, пусть и ценой отчаяния. И я, коленопреклоненная, благословляла Вас за это, зная, что Вы — мой вечный идеал, моя недостижимая святыня.       И вот я стою пред Вами, Мария, не телом, но душою, обнаженной и трепещущей, пред ликом Вашей неизреченной красоты, и исповедуюсь Вам, как пред алтарем, что воздвигла в сердце своем. Я люблю Вас — люблю с той неистовой силой, что движет ветрами в бурю, что заставляет реки пробивать гранит, что заставляет звезды сиять в бездонной ночи. Эта любовь — мой храм, мой лабиринт, моя Голгофа, и я, паломница, несущая свой обет, не ведаю иного пути, кроме как следовать ей до конца.       Вы — моя вечная весна, мой неугасающий рассвет, моя мелодия, что звучит в тишине, когда все иные звуки умолкают. Я вижу Вас в каждом изгибе облаков, что плывут над горизонтом, в каждом лепестке, что трепещет под росой, в каждом отблеске луны на зеркале вод. Вы стали для меня эссенцией мира, его дыханием, его тайной, и я, подобно жрице, что служит незримому божеству, посвящаю Вам каждый свой вздох, каждый свой помысел. Но Вы, Мария, не знаете сего, не ведаете, сколь глубоко Вы вплетены в ткань моего естества.       Я не дерзаю просить Вас о взаимности, ибо знаю, что Вы — существо эфирное, сотканное из света, что не принадлежит земным оковам. Ваше сердце, подобное хрустальному сфероиду, бьется в ином ритме, в иных сферах, куда мне нет доступа. И все же я не могу не любить Вас, не могу не преклоняться пред Вами, как преклоняются пред мадонной, что парит в сиянии витражей. Моя любовь к Вам — это пламя, что горит в недрах души, не испепеляя, но согревая, это река, что течет в вечность, не зная устья, это песнь, что не имеет конца.       Трагедия моя в том, что я обречена любить Вас издалека, подобно астроному, что взирает на звезду, зная, что свет ее — лишь эхо былого. Я не смею коснуться Вас, не смею возмечтать о том, чтобы Ваши персты, подобные лилиям, что расцветают в садах Эдема, коснулись моих. Но я могу хранить Вас в своей душе, как хранят реликвию, что дороже всех сокровищ мира. Я могу шептать Ваше имя, Мария, в часы, когда ночь укрывает землю своим плащом, и верить, что где-то, в ином измерении, Вы слышите этот шепот.       Вы — мой идеал, моя муза, мой крест и мое спасение. Я несу эту любовь, как несут факел в кромешной тьме, зная, что он может осветить путь, но не согреть. Она возвышает меня, делает меня больше, чем я есть, и в то же время низвергает в бездну, где я растворяюсь в своей тоске. Но даже в этой бездне я нахожу красоту, ибо она — отражение Вас, Мария, отражение Вашей непостижимой сути, что подобна горизонту, к которому можно стремиться, но нельзя достичь.       Я принимаю эту безответность, как принимают судьбу, что начертана на скрижалях вечности. Я не ропщу, не проклинаю небеса за то, что они даровали мне Вас лишь в мечтах. Ибо даже в этом даре — величие, даже в этой боли — благодать. Вы подарили мне способность чувствовать, Мария, подарили мне крылья, что сгорают в полете, но все же возносят меня к Вам. И я, благодарная, склоняюсь пред Вами, зная, что моя любовь — это дар, что не требует ответа, это свет, что не гаснет, даже если его не видят.       Пусть годы текут, подобно песку в часах, пусть время стирает мои черты, как волны стирают письмена на берегу. Я уйду, но любовь моя останется, вечная, как звезды, что сияют над нами, как море, что шепчет свои тайны ветру. Она будет жить в этих строках, в этих слезах, что я проливаю, в этих молитвах, что я возношу в пустоту. И если когда-нибудь, в иной жизни, в ином мире, Вы прочтете сие, Мария, знайте, что была душа, что любила Вас больше, чем себя, что жила Вами, дышала Вами, умирала за Вас.       Прощайте, Мария, мой свет, моя тень, моя вечность. Я несу Вас в сердце своем, как несут святыню, что нельзя открыть, но можно чувствовать. И пусть моя любовь останется немой, пусть она канет в Лету, не найдя отзыва, — она была, она есть, она будет. И в этом — моя победа, моя трагедия, мой смысл. Я люблю Вас, Мария, люблю до последнего вздоха, до последней звезды, до последнего мига, что разделяет нас с Вами.