Терять больше Некого... Нечего...

И терять мне больше Некого… Нечего…

И бежать мне больше некуда, не к кому, незачем…

Падает земля, солнце катится,

Упадёт ночь, нам не спрятаться.

Там за стеной танцевали тени.

Кто мы с тобой? Кто мы такие?

Догорит ночь там на берегу,

Уходишь прочь, я не побегу.

Это не игра, небо на кону,

Я проиграл, я наш Рай не верну.

Сгорела душа, догорели мосты,

В никуда бежал, еле-еле остыл.

Кончилась любовь, поселилась печаль,

Поздно кричать.

Я смотрю на тебя, и мне кажется, звёзды погаснут от зависти,

Ты меня даже мёртвого смехом своим легко могла воскресить.

А я всегда повторял: «Мы ходим по краю пропасти,

А покой – это для дураков, это глупости».

Ты моя навсегда, ты моя, ты сама это знаешь,

Всё закончилось в конце февраля, души не переплавишь.

Но я помню одно: если ты не живёшь, ты умираешь,

Жизнь – такая пьеса, если плохо сыграл, не переиграешь.

И терять мне больше Некого… Нечего…

И бежать мне больше некуда, не к кому, обиды – мелочи…

Тихо скажешь: «Ухожу… Ну, как ты так… Как ты мог…»

А я крикну: «Ты нас двоих убила, сама нажала на курок».

Я безмолвно ухожу теперь, чтоб тебе не мешать,

Но я знаю то, что не любить, значит, и не жить, не дышать...

POV Владимир Застегнув верхнюю пуговицу серого сюртука с воротничком-стойкой, я покинул свою спальню и спустился в малую столовую, где крепостной прислугой уже был накрыт стол для завтрака на двух персон, а в просторном помещении было очень тепло, дворовые явно развели огонь в мраморном камине с раннего утра, дабы немаленькая комната успела нагреться. Потому мне пришлось снять сюртук, оставшись в сером жилете и шелковом шейном платке ему в тон поверх белой рубашки с манжетами, и повесить его на спинку соседнего стула, прежде чем сесть за стол. Варя расстаралась, как и всегда, и на столе стояли всяческие вкусно пахнущие яства, вот только у меня сегодня совершенно не было аппетита… - Ты меня узнаешь, когда станешь моей женой… - Боюсь, теперь не узнаю… Прости меня, Владимир, но я не смогу стать твоей женой… Вновь прозвучали в моей голове фразы из нашего вчерашнего разговора с Анной… Всё началось со ссоры с князем Долгоруким, а закончилось тем, что моя любимая женщина передумала выходить за меня замуж. И кто бы мог подумать, всё из-за Петра Михайловича, этого старого лицемера с подмоченной репутацией… Чёрт бы его побрал… Князя, носящегося с честью и добрым имени своего «святого» семейства, как с писаной торбой, куда больше заботили абстрактные понятия чести и совести, чем счастье Лизы. Не желая считаться с ее чувствами к Михаилу, он упрямо продолжал настаивать на нашем браке с Лизаветой. Я же просто устал слушать разговоры о чести, долге и справедливости от человека, который начисто всего вышеперечисленного лишен. Годами Пётр Михайлович изменял жене с собственной крепостной, втянул в эту грязную интрижку моего отца, из-за чего княгиня и решилась на отравление, год скрывался невесть где, когда все считали его мертвым, и после этого еще считал себя в праве что-то у меня требовать. Я долго терпел бессмысленное упрямство князя, но вчера мое терпение кончилось, и я высказал ему всё, что думаю по этому поводу, а Анна обвинила меня в жестокости и заявила, что не желает быть моей женой. Да, правду слышать зачастую неприятно, но каждый должен получать по заслугам, и князь Долгорукий своим неразумным поведением просто вынудил меня произнести вслух то, о чем ранее я из вежливости молчал. Так не нужно тогда обижаться и строить из себя невинно оскорбленного, да и глупо правды бояться… «Я готова на всё, лишь бы остаться с тобой…», еще вчера говорила мне Анна, а всего через пару часов из-за первого же недопонимания отказалась от всего. Так ли сильны были ее чувства ко мне, если они развеялись из-за пустяковой ссоры?.. Звук открывшейся двери, легкие женские шаги, тихий шорох платья и такой знакомый аромат французских духов вырвали меня из собственных безрадостных мыслей, и, даже не отрывая взгляда от переплетенных пальцев своих рук, лежащих на коленях, я отлично знал, кто остановился около обеденного стола. - Владимир, я должна поговорить с вами… - первой нарушила напряженную тишину, повисшую в малой столовой, Анна, прохладно обратившись ко мне на «Вы». - Я полагаю, что мы всё обсудили за вчерашней беседой… - ровным нейтральным тоном ответил я, продолжая смотреть на свои руки с тяжелым золотым фамильным перстнем с бриллиантом на среднем пальце правой. Ты отказалась выходить за меня замуж, что здесь еще обсуждать?.. - Но почему… Почему каждый раз, когда предстоит серьезный разговор, вы будто за каменной стеной… Я не могу через нее до вас достучаться… - искренне удивили меня слова любимой женщины, и я поднял на нее взгляд. Закрытое черное платье с длинными рукавами с белым кружевом на круглой горловине и манжетах, длинные светлые волосы собраны в строгую аккуратную прическу, красивая и женственная, как и всегда, а еще предельно серьезная. В ее ушах поблескивали серьги-висюльки с бриллиантами, а на среднем пальце левой руки довольно крупное кольцо с алмазами из комплекта к ним, дорогой подарок моего покойного отца. - Вы так считаете?.. А в любви я вам тоже признавался из-за каменной стены?.. Я не понимаю вас… Я вас не понимаю, Анна… Вы не были счастливы ни единой секунды?.. Я не исполнял любой ваш каприз?.. Я не был нежен и внимателен?.. Да?.. Нет… Я стал таким, каким вы захотели меня видеть… И, наверное, напрасно… А знаете почему?.. Потому что вы боитесь… Вы боитесь… Вы боитесь любить… - аналогично обратившись на «Вы», озвучил я выводы, к которым пришел после нашего вчерашнего диалога, а времени на раздумья у меня была целая бессонная ночь, из-за чего сейчас меня мучила несильная мигрень. - Я отправляюсь в Петербург… - со вздохом кратко сообщила принятое решение Анна, и я не видел никакого смысла ее переубеждать или удерживать. Зачем это нужно, если моя любимая не хочет быть со мной, не желает стать моей женой… - Ну, что же… Мой дом в вашем распоряжении… - постарался произнести я также нейтрально, но в голос все же просочились невольные мрачные нотки, красноречиво говорящие о моем не лучшем эмоциональном настрое. Аня может жить в особняке моей семьи на Фонтанке сколько пожелает, я никогда не выставлю ее за дверь, даже если наши отношения и завершились. - Благодарю вас, я сама о себе позабочусь… - то ли из гордости, то ли из-за чего еще категорично отказалась отцовская воспитанница, что было абсолютно неразумно и попросту глупо. Ну, и куда ты пойдешь в столице, Аня, в Императорские театры к господину Оболенскому?.. - Вы о себе уже позаботились и угодили в бордель… На этот раз меня рядом не окажется… - с невольной мрачной иронией изрек я, вспомнив, чем закончилась ее попытка самостоятельной жизни в прошлый раз, искренне не желая повторения случившегося. - Уверена, что вам больше не придется меня спасать… Вы больше за меня не в ответе… - с этими словами Анна аккуратно сняла с безымянного пальца левой руки помолвочное кольцо и положила его на стол, после чего добавила. - Прощайте… - и, плавно развернувшись, решительно вышла из столовой, прикрыв за собой двойные двери. - Вот и всё… - почти беззвучно с явственной горечью промолвил я, глядя на изящное золотое колечко с сапфиром в окружении бриллиантов, лежащее на светлой шелковой скатерти, которое так органично смотрелось на тонкой кисти белокурой красавицы, а теперь будет всегда напоминать мне об одном из худших дней в моей жизни. Сегодня я не просто потерял любимую женщину, я лишился самой души, ведь Аня и была моей душой, моим сердцем… А это кольцо надо убрать подальше в сейф, чтобы и не попадалось мне на глаза, не бередило кровоточащие душевные раны ненужными воспоминаниями. Хотя вряд ли я когда-нибудь смогу забыть нежную миниатюрную блондинку с голубыми очами цвета чистого летнего неба… Как не смогу и понять, почему она поступила именно так, из-за ерундовой ссоры легким движением руки перечеркнула всё… *** Не знаю, сколько времени я просидел в тишине и одиночестве за накрытым столом, закинув ногу на ногу и неотрывно глядя на оставленное Анной кольцо со сверкающим множественными гранями сапфиром глубокого синего цвета, полностью погрузившись в свои горькие думы. Может, полчаса, может, и больше… В какой-то момент звук открывающейся двери разрушил безмолвное оцепенение и привлек мое внимание. Переведя взгляд на распахнувшиеся створки, я увидел Михаила в темно-зеленой офицерской форме с красным воротничком-стойкой и золотистыми пуговицами, вошедшего в малую столовую. - Боялся, что не застану тебя… Я не помешаю?.. - заговорил Репнин, и я отрицательно покачал головой, безмолвно отвечая на его вопрос, после чего он продолжил. - Я думал, что вы с Анной уже за сто вёрст отсюда… - Мы никуда не едем… - с невольной мрачностью ответил я, убрав помолвочное кольцо в карман своих черных брюк, после без лишних слов широким движением руки приглашая князя за накрытый стол с нетронутыми блюдами. - О, Господи…Только не говори мне, что вы… - принимая мое приглашение и садясь на стул напротив меня, Миша на мгновение замолк, словно не решаясь произнести вслух свое абсолютно верное предположение. - Угу… Она отказалась выходить за меня замуж… - подтвердил я не озвученную Мишелем мысль, а после поведал ему о вчерашней злосчастной ссоре с Петром Михайловичем и состоявшимся далее тяжелом разговоре с Анной. - Вот так… Князь Долгорукий стал причиной нашего расставания… - закончил я свой невеселый рассказ, встал из-за стола и подошел к окну с белоснежным полупрозрачным тюлем и светлыми шелковыми подвязанными портьерами. Просторный двор перед господским домом, выложенный камнем, был очищен дворовыми мужиками от февральского снега, как и дорога через большой лиственный парк перед поместьем, ведущая к высоким металлическим воротам, всегда открытым днем, венчающим огороженную территорию вокруг усадьбы. Белесые стволы берез выделялись среди прочих высоких голых деревьев, даже несколько уродливых в своей наготе, а сильный порывистый ветер с шумом, доносящимся даже через стекло, безжалостно раскачивал из стороны в сторону их обнаженные кроны с тонкими ветвями на макушках. Низкое пасмурное серое небо с проседью цвета моих собственных глаз всё сплошь в плотных снеговых тучах надежно скрывало блеклое зимнее солнце, не давая пробиться к замерзшей земле ни единому лучику, и эта картина в черно-белых тонах наводила на меня тоску. А еще мне вдруг вспомнились строки из прочитанных мной ранее стихов, идеально описывающие унылый пейзаж пред моими очами. И деревья стоят скелетами В ожидании воскрешения… Зима близится к своему неминуемому завершению, уже конец февраля, не за горами весна, так что деревьям ждать возрождения, возвращения к жизни осталось недолго. А вот воскреснет ли моя душа, и когда это произойдет, неизвестно… Анна была моей душой, моим сердцем, и сегодня я ее потерял… Внезапно пред моим внутренним взором вспыхнули стройные стихотворные строки, которым было не суждено быть перенесенными на бумагу. И, конечно же, они были посвящены моей любимой женщине, моей самой горькой потере… Без тебя дом – пустой и холодный, как лед, И не греет тепло от камина. За окном песню ветер тревоги поёт, Разгулявшись по снежной пустыне. Без тебя даже солнце восходит не так – Серой краской испачкано небо. И в Душе без тебя – лютый холод и мрак Превращают прекрасное в небыль. Без тебя Жизнь моя замирает – она Превращается в существование, Без тебя ничего не бывает… Одна Пустота… Тишина… Ожиданье…* - Ну, ничего, Анна наверняка простит тебя… - со вздохом промолвил за моей спиной Михаил, своими словами возвращая меня в настоящий момент и отрывая от безрадостного созерцания печальной зимней природы за окном, лишенной красок жизни. - Я, к сожалению, слишком хорошо ее знаю… - повернувшись лицом к другу, изрек я, невесело усмехнувшись уголком губ. Если бы Аня действительно любила меня, разве бы она ушла так легко, из-за такой ерунды… - Когда ты стреляешься с князем? - перевел тему Репнин, за что я в эту минуту был ему искренне благодарен, ибо оставившую меня любимую женщину мне было обсуждать весьма болезненно. - Скоро, скоро… - выдохнул я, обратно подходя к накрытому столу и вспоминая, что этот старый лицемер Долгорукий вызвал меня на дуэль, желая выглядеть в глазах людей защитником чести семьи и поборником справедливости. Каким бы далеко не лучшим человеком ни был Пётр Михайлович, я абсолютно не хотел убивать отца Андрея и Лизы. Чёрт бы побрал этого идиота, к преклонным годам так и не нажившего ума… - Чёрт возьми, именно в этот момент меня отправляют на Кавказ… - неожиданная фраза Миши заставила меня на мгновение невольно замереть, когда я уже собирался опуститься на свой стул. Вот почему на нем офицерский мундир, Император вернул ему воинское звание. Но Кавказ… С чего это вдруг взялось?.. - На Кавказ обычно ссылают… - сев за стол, констатировал я всем известную истину. Поскольку среди аристократов добровольцев, желающих ехать воевать с горцами, крайне мало, то за годы этой непрекращающейся кровопролитной войны с местными дикарями Кавказ стал местом, куда Царь ссылал дворян в наказание за дуэли или за что-то еще. - В моем случае это благодарность Государя… - не слишком весело произнес Мишель, ибо поводов для радости действительно было немного. Тот факт, что Император восстановил его в Царской армии, несомненно, радовал, но отправление на Кавказ напрочь омрачало эту радость. - Это награда… Награда за поимку цыгана, который покушался на Александра… - догадался я и озвучил свое умозаключение вслух. Не так давно в Двугорском трактире цыган из местного табора легко ранил Цесаревича, что стало известно Императору и естественно совершенно не понравилось ему, и Государь явно винил в произошедшем Репнина, что тот не смог обеспечить безопасность Наследника. Потому и «награда» такова… - Хуже всего, что эту поездку для меня устроил господин Забалуев… - добавил князь к вышесказанному, но в этот раз я уже не удивился. Нищий, как церковная мышь, Андрей Платонович оказался мошенником, водящим за нос весь уезд и даже умудрившимся обманом стать предводителем уездного дворянства. А еще, как выяснилось уже позже, он был прихвостнем графа Бенкендорфа, главы Тайной полиции, и, затаив зло на Михаила, таким подлым образом мелочный Забалуев отомстил ему. - Вот как… Меня почему-то это не удивляет… - через несколько мгновений тишины промолвил я. Будь моя воля, я бы собственноручно придушил этого старого плута, дабы он не портил нормальным людям жизнь, да только не хотелось отправляться на каторгу в Сибирь из-за этого пройдохи. - Где наша не пропадала… И потом вся эта история позволила нам еще больше сблизиться с Лизой, дала понять, что мы небезразличны друг к другу… - уже более оптимистично высказался Миша, вот только я не разделял его оптимизма, ведь он может и не вернуться с Кавказа. Что будет в этом случае с любящей его Лизаветой, мне даже представлять не хотелось… - Это хорошо… И все же… - не закончил я фразу, но Репнин прекрасно понял, что именно я недоговорил, не зря ведь мы дружим уже пятнадцать лет, еще со времен Кадетского корпуса. - Я могу не вернуться… Ты это хотел сказать?.. Владимир, война есть война… И эта война не всегда может закончиться так, как нам бы того хотелось… - на этот раз с куда меньшим оптимизмом произнес друг, ведь мы оба отлично понимали, что кровавые жернова войны не щадят никого, и старуха с косой каждый день приходит на поля сражений за всё новыми и новыми павшими воинами. - Увы… - вынужден был согласиться я, а после, вновь указав рукой на сервированный стол с нетронутыми блюдами, радушно, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, изрек. - Угощайся, лучшей кухарки, чем Варвара, во всем уезде не сыскать… - Да, мне уже приходилось пробовать ее стряпню… И мой дядя тоже высоко оценил ее кулинарные способности… Хоть я и завтракал с утра у Долгоруких, не откажусь… - в свою очередь согласился Михаил, взял со стола шелковую салфетку, развернул ее и положил на колени, после чего налил себе кофе из пузатого белоснежного кофейника в фарфоровую чашку и потянулся к большому блюду с аппетитно пахнущим, нарезанным на куски мясным пирогом. Хоть кто-то не страдал отсутствием аппетита… Последовав его примеру, я тоже налил себе крепкого черного кофе, дворня знает мои вкусы, уже успевшего остыть, а потому не горячего, а лишь теплого, и отпил пару глотков из своей кружки, есть же мне сейчас не хотелось, кусок в горло не лез. Единственно правильное в сложившейся ситуации решение пришло само, и я внутренне согласился с ним, принимая его для себя окончательно и бесповоротно. Сегодня же я отправлюсь в Петербург, запишусь на аудиенцию к Императору и попрошу Государя восстановить меня в воинском звании и отправить в действующую армию на Кавказ вместо Мишеля. Я прекрасно знал, что на Кавказе российская армия несет потери, и гибнут в том числе офицеры, а добровольцев, желающих ехать воевать с горцами, немного, потому существовала большая вероятность, что Его Величество окажет мне свою милость и не откажет в моей просьбе. Я – боевой офицер, я уже прошел одну военную кампанию на Кавказе, омыл руки в водах этой кровавой реки, а Репнин в это время выполнял поручения, никак не связанные с военной службой, поэтому на Кавказе он практически обречен на гибель. Что же касается меня, если мне суждено во второй раз уже не вернуться с Кавказа, значит, так тому и быть, к тому же война списывает все долги. В любом случае терять мне уже нечего, ведь я утратил самое ценное, свою душу, Анна была моей душой, моим сердцем, теперь же у меня нет сердца. Миша же с Лизой, особенно Лизавета после крайне неудачного вынужденного брака с Забалуевым, этим нищим корыстным проходимцем, заслужили быть счастливыми, пусть женятся, живут в любви и растят детей. Хоть кто-то должен быть счастлив… После Михаил ушел, а мне вспомнилась ранее услышанная фраза, «Первый человек, о котором ты думаешь утром, и последний человек, о котором ты думаешь ночью, - это или причина твоего счастья или причина твоей боли». И лишь сейчас в полной мере я осознал ее истинность, еще вчерашним утром Анна была причиной моего счастья, а сегодняшним стала причиной моей боли… И терять мне больше Некого… Нечего… И бежать мне больше некуда, не к кому, незачем…