În jurul orașului noaptea

      чан как никогда идеально дополняет заволоченные густым туманом и освещенные рыжим тусклым холодом спутавшиеся улицы окраины большого города. для хёнджина, чье и без того ноющее и кровоточащее от ударов лицо сейчас до боли крепко сжимает чужая рука, он словно слабый просвет после дня в компании скучных друзей и подруг.       их отношения пропитались болью, кровью, потом, спермой и капающей противно тягуче сверху внутренней гомофобией. хван улыбался, обнажая окровавленные зубы и выпуская слюну, смешавшуюся с багровым, протечь по подбородку, шее, и запачкать ворот чужой адидасовской олимпийки, владелец которой, оставшись лишь в белой футболке, вопреки своему внутреннему вечно разожженному костру, покрылся мурашками от холодного ветра.       шанса на здоровую любовь не было с того момента, когда их отношения начались с пьяного изнасилования в незнакомой обоим квартире и с лежащей в полуметре от происходящего подругой младшего и мирно спящей после того, как заблевала унитаз и ванну в той же незнакомой квартире. на чане в ту ночь был одет тот же адидасовский костюм и даже та же футболка, в которой он остался со спущенными до середины бедер спортивками, когда снял кофту, чтобы закрыть ею рот младшего.       хёнджин полностью познал накрывший его стокгольмский синдром в ту ночь и последующие месяцы.       шансы улетучивались молниеносно с каждым ударом и кровавым поцелуем, с каждой провальной попыткой доказать и перестать чувствовать неправильное к неправильному человеку. с каждой выкуренной странной сигаретой и выпитой бутылкой дешевого пойла из небольшого магазинчика со знакомой старой продавщицей. с каждым болезненным вдохом и выдохом снизу из-за собственной грубости и чужой боли от сломанного ребра и где-то сзади, ниже.       с каждым ударом бан будто наказывает сам себя, лишь усиляя свои чувства с каждым новым синяком и рассечением, оставляя памятью разбитые слишком сильно костяшки.       он берет лицо младшего в свои ладони и крепко целует покрытые ранами губы, кривясь от привкуса чужой крови, и мгновенно получает отчаянный ответ. не его язык хозяйничает в его рту, а руки цепляются за футболку на боках, гуляют взмокшие по спине и ребрам, тело жмется к его через собственную боль и летит в желтую сухую траву от нового удара. чан садится сверху, снова мешая поцелуи с жестокостью, пока ослабшие руки хёнджина гладят и пытаются сжать бедра старшего.       у хвана голова готова лопнуть от боли после удара о землю и переизбытка чувств, но он снова и снова игнорирует эту растущую боль, не сдерживая довольного смеха от удовольствия. темнота перекрыла все слишком быстро, после того, как любимые руки сильно сжали худую шею и за поцелуем, на который хван отвечал уже с трудом, мир замер и закончился, погружая того в необратимую пустоту.

***

      хёнджин любовно зацеловывал шею старшего, пока тот с непривычной нежностью путался в его волосах и что-то бесконечно долго шептал, но шептал неразборчиво о хуйне и любви.       — ты ведь останешься? — прошептал хёнджин, лишь краем уха слыша шипение телевизора за спиной.       — а когда не оставался? — чан ответил со смешком, целуя в щеку приподнявшегося на уровень его лицо хвана.       — ну… буквально каждый раз?       — значит, исключение.       старый фильм с литвиновой тихим бормотанием создавал фон из приятного женского голоса и дополнялся отстукивающими секунды настенными часами.

***

      успешно сделав вид, что паника отступила, чан затаскивал в машину поднятое с мертвой сухой травы мертвое тело. любимый неправильный лег в неестественной позе на заднем сидении рядом с головой-манекеном, днем небрежно заброшенной туда младшей сестрой, заканчивающей третий курс. бан сильно хлопнул дверью, не справляясь с трясущимися руками. лучшим выходом, как он поймет потом, было бы отвезти хвана в больницу, но правильным отчего-то показалось уехать в совершенно другом направлении, подальше от города, попутно физически ощущая его прикосновения, мешающие вести машину.       в свои семнадцать хёнджин, окончив школу, не поступит ни в университет, ни в колледж, ни куда либо еще, а будет гнить даже без гроба и с подкопанным сверху серебряным крестиком самого любимого в короткой неудачной жизни человека. останется невидимым напоминанием о содеянном, никогда не найденным призраком прошлого.       чан, слушая и видя перед собой изрядно заебавшую жену через несколько лет будет слышать только его хриплый голос, а картинка перед глазами в который раз исказится, являя давным-давно разложившегося, но оставшегося в памяти красивым и избитым, и шрамы на костяшках служат ежедневным напоминанием. и сколько раз бы он не был на волоске от передоза, сколько не обдрачивался в беспамятстве и сколько пёзд бы не увидел после, чан забыть не сможет. как и закончить.