Пять лет…

Битва была проиграна.   Ночь висела над полем, затянутым густыми облаками, как саваном, в который укутывали умирающих. Воздух был тяжелым, пропитанным металлом крови, гарью пожарищ и чем-то более глубоким, темным — зловещим присутствием, что пронзало кости холодом. Земля под ногами размокла, напитавшись алой влагой, и каждый шаг отдавался чавкающим звуком, словно сама почва пыталась поглотить мертвых.   Их было много. Тела лежали повсюду — изломанные, неподвижные, с застывшими в муке лицами. Некоторые еще дышали, захлебываясь собственной кровью, но вскоре и они замолкнут. Здесь не было места для пощады.   В центре всего этого стоял Давид — на коленях, со спутанными черными кудрями, прилипшими к лицу. Его голова была склонена, но плечи все еще держались прямо, как будто внутри него оставался огонь, не позволяющий сломаться. Лицо было покрыто кровью — своей и чужой, а глубокие раны, рассеченные когтями, алели на его груди, выглядывая из разорванной в нескольких местах рубашки. Когда-то она была безупречно черной, элегантной, но теперь её ткань прилипла к телу, испачканная грязью и сукровицей.   Перед ним, в нескольких шагах, стояла Одри. Её колени дрожали, ноги почти не держали, но чьи-то руки — грубые, чужие — крепко удерживали её, не позволяя упасть. Она не знала, кто это был. Она не чувствовала ничего, кроме жгучей боли, растекающейся внутри. Её волосы, когда-то мягкие и сияющие, теперь были липкими от крови, отяжелевшими от грязи и пота. Её глаза, всегда такие внимательные, изучающие, сейчас были затянуты пеленой слёз.   Она смотрела на него.   Давид поднял голову, и их взгляды встретились. Даже сейчас, даже на краю пропасти, его голубые глаза горели. Они говорили ей больше, чем он мог сказать вслух.   Он шевельнул губами, но его голос был почти неслышимым:   — Всё будет хорошо, ведьмочка… Мы ещё встретимся.   Его слова были ложью.   — Не ври… — прошептала она, чувствуя, как слезы застилают ей глаза.   Она зажмурилась, вспоминая бога — того, в которого верила всю свою жизнь, того, кому молилась, когда ей было страшно. Она шептала молитву, умоляя его спасти их грешные души, но в ответ — только тишина.   — Смотри, Одри… — голос Сомнуса пронзил её сознание, засел глубоко, заставив покрыться мурашками.   Она качала головой, отказываясь смотреть, закрывала глаза сильнее, но кто-то схватил её за лицо, сжал так сильно, что её губы разомкнулись в глухом стоне боли.   Резкий удар по затылку — голова резко дернулась вперёд, а перед глазами вспыхнули искры. Теплая кровь потекла по волосам, каплями стекая по вискам.   И она открыла глаза. Давид кричал. Его глаза вспыхнули, его тело дернулось, но демоны держали его крепко. Они припечатали его к земле. Они смотрели друг на друга.   Оба слабые. Оба наказанные. Оба проигравшие. Перед её глазами вспыхнули воспоминания — кадры из прошлого, едва уловимые, но живые. Как он сидел ночью у камина, рисовал наброски нарядов, его лицо было сосредоточенным, а руки — ловкими. Как она меряла его творения, крутилась перед зеркалом, пока он улыбался, следил за каждым её движением. Как он смотрел на неё, прикасался к её коже, сжимал её крепко в своих руках. Как его губы оставляли горячие поцелуи на её шее. Сейчас все это уходило. Прошлое исчезало, как ускользающий сон.   Холодный ветер дул в лицо, и вместо его дыхания на её коже был только запах смерти. Поле битвы замерло. Ветер, что только что пронесся среди искореженных тел, теперь стих, как будто сам воздух задержал дыхание, ожидая неизбежного. Ночь сгустилась вокруг, став еще темнее, еще тяжелее. Где-то вдали тлел пожар, освещая дымкой обугленные кости, но здесь, в самом центре поля, мир застыл, сжавшись в точку — между двумя взглядами, между Одри и Давидом. И тогда голос Сомнуса разрезал этот воздух, наполнив его тяжестью приговора:   — Ты нарушил закон небес дважды. Связался со смертной и уничтожил всю деревню. Теперь тебя некому защитить, Давид. У тебя было много грехов… Давид, до этого почти неподвижный, горько усмехнулся. Его лицо, покрытое кровью, скривилось в усмешке, а губы сложились в слова, что были не к месту, но так в его духе:   — Я — демон. Грехи — часть меня. С этими словами он сплюнул кровь, и багровая капля с тяжелым хлопком упала прямо на ботинок Сомнуса. Воздух стал ледяным.   Одри вздрогнула. — Молчи… Прошу… — прошептала она, и её голос сорвался, стал почти беззвучным.   Как будто её мольба могла что-то изменить. Как будто его молчание могло его спасти. Но она знала правду. Она знала, что ей ничего не сделают. Её оставят здесь, позволят дожить свои дни среди смертных. А вот Давид… Его судьба была решена. Оторванные крылья. Стертая память. Обычная человеческая жизнь. Где не будет места ей. Одри не отводила глаз. Она вглядывалась в каждую деталь, запоминала его, словно боялась, что время похитит у неё даже эти образы. Морщинки на лбу, которые появлялись, когда он задумывался. Тонкая линия губ, чуть искривленных в насмешке даже перед лицом смерти. Глубина голубых глаз, в которых пылала ярость. Давид смотрел на неё так же. Он видел кровь на её лице, видел, как ногти демонов впивались в её кожу — в ту самую нежную кожу, к которой он привык прикасаться с благоговением. Он видел синяки, ссадины, видел, как её ударили, и внутри него взревела тьма. Он злился. На них,что причинили ей боль.   На себя, что не смог её защитить.   На мир, что отбирал у него всё.   Но он поклялся себе. Память можно стереть. Крылья можно оторвать. Но она всегда будет с ним. И он её найдет. Они стояли рядом, но между ними была пропасть. Они не могли дотронуться, не могли даже протянуть руку. Оставалось только смотреть. А потом Сомнус произнес последнее слово:   — Ты приговариваешься к обычной людской жизни. Ты больше не вспомнишь свою жизнь. И не вспомнишь её, демон. Тишина. А потом тьма накрыла всё. Ночь замерла, словно затаила дыхание перед неизбежным. Одри стояла, не в силах пошевелиться, не в силах даже вдохнуть, пока её взгляд неотрывно следил за каждым движением Сомнуса. Время тянулось бесконечно долго. Она видела всё. Как Сомнус схватил Давида за его темные крылья, сжимая их, точно хрупкие вещи, предназначенные для уничтожения. Видела, как Давид замер, как его тело напряглось в беззвучном крике, но он не проронил ни звука. Его грудь вздымалась быстро, но губы оставались плотно сжаты.   А потом крыло отлетело в сторону. С глухим, мерзким звуком оно упало на пропитанную кровью землю. Черные перья разлетелись в стороны, их кончики багровели от крови, смешиваясь с грязью. Одри оцепенела. Она даже не сразу поняла, что начала трястись,пока в горле не застрял стон, такой же беззвучный, как и у него.   Но Давид держался. Он не кричал. Он заставлял себя терпеть, заставлял себя оставаться сильным. Для неё.   — Кричи…— её голос был хриплым шёпотом,наполненным мольбой. Давид покачал головой. Она стиснула зубы, её глаза горели отчаянием. — Ты так только делаешь мне больнее… Давид моргнул, словно эти слова ударили его сильнее, чем любая рана. Их взгляды встретились. Он увидел её слёзы, увидел её дрожащие губы, понял, что она страдает даже больше, чем он. Он усмехнулся. Даже сейчас, даже на грани всего, она думала о нём. Но кровь продолжала стекать по его спине, раны не затягивались, а в ушах нарастал гул. Давид почувствовал, как темнота подбирается ближе, но он боролся, заставляя себя держаться. Он не мог упасть. Не сейчас. Он должен был запомнить её лицо. И тогда Сомнус оторвал второе крыло. Крик прорвал тишину. Его крик. Её крик. Они слились воедино, пропитанный болью, яростью, отчаянием. Она рвалась к нему. Она должна была быть рядом. Но руки демонов сжались крепче, удерживая её, не давая приблизиться, разрывая её сердце на части.   Она кричала. Он кричал. И в этом крике было всё:   Любовь. Гнев. Ненависть. Боль. Прощание. А затем Сомнус просто оттолкнул его в сторону, словно сломанную куклу, а демоны отпустили её. И Одри побежала. Спотыкаясь, едва удерживая равновесие, она бросилась к нему.   К тому, кто был для неё всем. Она упала на колени перед ним, не замечая, как её платье пропитывается кровью, не обращая внимания ни на что, кроме него. Она обняла его. Крепко. Так, словно хотела удержать его в этом мире. Она не чувствовала боли. Она не думала о себе. Только о нём. Давид хотел отстраниться. Он не должен был этого делать. Не должен был давать ей надежду. Но он не смог. Его голова покоилась у неё на коленях, а глаза были устремлены в небо. — Этого не должно было случиться… Ты не должна была подходить… — его голос был хриплым, еле слышным, но Одри услышала каждое слово. Она резко подняла голову, её глаза пылали. — Да как ты смеешь так говорить?! Он слабой улыбкой приподнял уголок губ.   — Моя ведьма… — Давид чуть склонил голову, с трудом поднял руку и осторожно убрал с её лица прядь, мокрую от крови.— Спасибо тебе. — Ты же не умрёшь… Он покачал головой. Но даже этот простой жест давался ему с трудом. Темнота подбиралась ближе. Давид посмотрел на неё, внимательно, как будто пытался запечатлеть её образ в памяти, даже зная, что память отнимут. — Наклонись… Она повиновалась. Приблизилась. И тогда он прошептал ей адрес. Одно место. Одно время. — Встретимся там через пять лет… — Почему через пять?! — Одри вскрикнула, но он приложил палец к её губам. А потом он исчез. Просто исчез. Исчез вместе с демонами. Вместе со всем, что у неё было. Оставив её одну. На поле, усеянном трупами. Она закричала. Крик, полный горя. Крик, что разорвал ночь. Но в её руках осталась записка. Всего несколько слов. Я люблю тебя, Одри. Надеюсь, когда мы встретимся, ты напомнишь мне, кем я был. Я всегда буду помнить, даже если мне сотрут память. Ты будешь жить в моем сердце, ведьма. Всегда. Новый Орлеан жил своей жизнью. Улицы были оживлёнными, воздух — тяжёлым и влажным, как это бывает после летнего дождя. Где-то играла джазовая музыка, вплетаясь в разговоры прохожих и гул автомобилей. Но Одри ничего этого не слышала.   Она шла, приближаясь к тому самому месту, к тому самому дню, который пять лет держала в своём сердце.   Пять лет.   Пять лет, наполненных болью и тишиной.   Сначала она почти не ела и не спала, её мучили кошмары, а порой — гораздо страшнее — полная тишина, когда даже во сне он не приходил к ней. Она умирала по нему, но продолжала жить.   Она ходила к психологу, пытаясь заглушить невыносимую пустоту.   Она возвращалась.   Куда бы ни шла, она всё равно возвращалась к развалинам агентства Астерии.   Там, среди груды обломков, она искала его.   И находила.   Его следы.   Затерянные эскизы, наброски одежды, бумаги с неразборчивыми заметками. Его почерк.   Она собирала их.   И теперь они были с ней, запертые в папке, которую она держала в руках, как драгоценность.   Сердце жгло.   Она боялась.   Боялась, что будет дальше.   Вспомнит ли он её?   Поверит ли ей?   Что, если всё это зря?   Но она пришла.   Она стояла перед маленькой кафешкой, стараясь собрать себя по кусочкам, хотя казалось, что с каждым вдохом она рассыпается ещё сильнее.   Она вдохнула глубже.   Посмотрела на адрес.   Тот самый.   А потом шагнула внутрь.   Тёплый аромат вишнёвого пирога окутал её, смешавшись с запахом ванили и свежего кофе. Внутри было уютно, слишком обыденно, так, словно здесь не могло произойти ничего важного.   Но потом она увидела его.   И мир рухнул.   Давид.   Он не изменился.   Тот же профиль, та же линия челюсти, те же чёрные кудри, которые когда-то касались её кожи.   Но была разница.   Теперь вместо чёрной рубашки и брюк он носил белую рубашку и бежевые брюки.   Он больше не был тенью.   Он сидел у окна, сжимая в руках какой-то листок, взгляд его то и дело скользил по улице, по лицам людей.   Он искал её.   Но не знал, кого ищет.   Одри сжала пальцы, чувствуя, как ноги подкашиваются.   Он ничего не помнил.   Но он всё равно пришёл.   Он не мог не прийти.   Как только он проснулся в новом доме, он держал в руках этот листок.   Портрет.   Её портрет.   А под ним всего два слова.   Моя ведьма.   Он не знал, что это значит.   Не знал, кто она.   Но в голове звучал один адрес и одна дата.   Он записал её.   Он ждал.   И теперь искал взглядом ту, что приходила к нему во сне,   ту, чей голос шёпотом отзывался в его голове,   ту, чьи черты были выжжены в его памяти, даже если он их не помнил.   Он не знал, зачем пришёл сюда.   Но чувствовал, что так нужно.   А Одри стояла в нескольких шагах, держа в руках прошлое.   И не знала, как сказать ему, что она – это всё, чего он искал. Она шагнула к нему.   Сердце билось так, что, казалось, оно разорвётся в груди.   Давид медленно повернул голову, и их взгляды встретились.   В его голубых глазах сначала мелькнуло непонимание.   Потом — шок.   Он заморгал, словно не верил в то, что видит.   Как будто перед ним была иллюзия, морок, призрак из его снов.   Он чуть склонил голову, взгляд пробежался по её лицу — по чертам, которые преследовали его долгие годы.   Рука дрогнула, пальцы слегка приподнялись, словно он хотел коснуться её, проверить, настоящая ли она.   И тогда на его губах появилась улыбка.   Та самая.   Та, от которой сердце закололо.   — Ведьма?   Одри закрыла глаза, больно улыбаясь.   — Она самая, Давид.   Что-то внутри него дрогнуло.   Она была реальной.   Она была здесь.   Он жестом предложил ей сесть, и она опустилась на стул напротив.   А он просто смотрел на неё.   Как в те первые ночи, когда следил за ней в тени,   как в те моменты, когда, не сдержавшись, касался её кожи, впитывая тепло.   Его рука дрогнула — желание коснуться её было почти невыносимым.   Она протянула папку.   Тяжёлую.   Полную его прошлого.   Давид медленно взял её, развернул, провёл пальцами по старым листкам бумаги.   И мир сдвинулся.   Это был его почерк.   Его эскизы.   Рисунки, которые он делал ночами, когда не мог уснуть.   Страницы переворачивались одна за другой.   С каждым касанием бумаги барьер в его сознании давал трещину.   Воспоминания были здесь.   Где-то рядом.   Они проступали сквозь туман,   прорывались через пелену забвения,   пытались вернуться.   И затем он увидел её имя.   Одри.   На старой, пропитанной кровью записке.   Это была последняя капля.   Барьер разрушился.   Голова резко заболела,   пальцы сжались на краю стола,   и перед глазами вспыхнули образы.   Битва.   Чёрные крылья за спиной.   Крик.   Её лицо, искажённое болью.   Его ночь.   Её слёзы.   Всё.   Каждое чувство.   Каждая эмоция.   Каждый шёпот.   Каждый поцелуй.   Всё это обрушилось на него разом.   Но он уже не был тем, кем был тогда.   Он не мог принять всё это прошлое.   Но он мог принять её.   Одри.   И поэтому он протянул руку,   притянул её к себе,   обнял так, как будто боялся снова потерять.   Её плечи вздрогнули, и вскоре он услышал приглушенные рыдания.   Она плакала.   А он обнимал её крепче.   — Ведьмочка… — прошептал он, закрывая глаза.   И понял, что больше никогда её не отпустит.