Кумир

Трещина на потолке напоминала дельту Нила. Она тянулась из дальнего угла, а ближе к окну разветвлялась и оплетала карниз, на котором парусом развевалась выгоревшая за десятилетия штора. Снаружи доносилась какофония звуков: отбойный молоток, мусоровоз и соло в исполнении старшей по подъезду. В другой раз Вадим бы с негодованием захлопнул створки, но сегодня у него просто не было на это сил. Уже который час он лежал, распластавшись на кровати, и пялился в потолок. «Трус! Жалкий ничтожный трус! – твердил он и лупил кулаком в стену, – так просрать единственную возможность!» Он перевернул подушку. На ней предательски расплылось мокрое пятно, сквозь которое просвечивал весёленький наперник в розочках, словно издёвка. На столе, уже изрядно увядшие, лежали почти такие же цветы. Пятьдесят пять штук идеально ровных, тёмно-пурпурных, тщательно отобранных. А он сдрейфил! Сам факт, что в их город приезжает звезда такой величины, казался нереальным. Конечно, Вадим знал, что его кумир здесь родился и даже учился в их альма-матер. Но когда пронёсся слух, что Рейн даст два концерта, он чуть ли не первым купил билеты на оба. Увидеть воочию того, о ком грезил столько лет, - это ли не настоящее чудо! Где-то в складках сбившегося одеяла завозился телефон. Виброзвонком мог пробиться только кто-то из родных. Для остальных он был недоступен. Не отрывая взгляда от потолка, Вадим нашарил девайс и поднёс к уху. – Да, бабуль. – Вадим! Почему не звонишь? Я же тут умираю от волнения! Скажи, ты был? Видел? – голос её, ничуть не постаревший, звучал слишком резко. Пришлось немного убавить громкость. – Ну, был. Да, видел. И слышал. – А что за тон?! Ты словно и не рад. Я думала, ты там летаешь от восторга. – Ба, всё хорошо, – Вадим, даже если б и хотел, не мог сейчас выдать ничего оптимистичного. – Ты вручил букет? Автограф взял? – Нет. Не хочу об этом, – в глазах снова защипало. – Почему? Я не понимаю, что с тобой происходит, – в трубке звякнуло. Это бабушка в негодовании уронила ложку на блюдце. Затем раздался характерный щелчок. – Ба, ты опять куришь? – А ты опять хандришь! Мне всё равно скоро помирать, а вот как ты жить будешь? – Как-нибудь проживу. Лучше расскажи, что у вас нового. Этот вопрос неизменно порождал тираду минут на сорок, но сегодня бабушка не повелась на отвлекающий манёвр. – Возьми себя в руки, соберись! Покопайся в себе, там точно где-то должен быть мужик! Потом позвони мне! В трубке стало тихо. Вадим повернулся на бок и упёрся взглядом в дурацкий коврик с оленями. Ба точно бы сказала «мещанство». Но Вадиму нравилось смотреть на тёмно-синий фон, на лес, откуда выходил слегка потёртый, но всё ещё гордый самец. А вот сам Вадим – тряпка! Первый концерт ошеломил его. Передние ряды были выделены для каких-то особых гостей, которые и не подумали явиться. Он сидел в третьем. Когда на сцену вышел Рейн, у Вадима перехватило дыхание, глаза затуманили некстати набежавшие слёзы. Вот же он! Так близко! Маэстро сдержанно поклонился и сел к роялю, пальцы уверенно легли на клавиши, слегка погладили их, взлетели, и начали творить волшебство. Соната номер пять Скрябина, “Hammerklavier” Бетховена – сложные для исполнения, но Рейн играл так, словно это были гаммы для начинающих, легко и виртуозно. Зал, заполненный настоящими ценителями, внимал с упоением, а Вадим и вовсе забыл, как дышать. Музыка обволакивала, но не она была главным. Всё внимание захватил он – кумир, легенда. Тот, кто определил жизнь Вадима на годы вперёд. Он помнил этот день до мелочей. Из-за ангины пришлось почти месяц торчать дома. Компанию ему составляла Ба. Лет до пяти Вадим мало её видел, но после, когда, по её словам, он стал осмысленной личностью, она начала уделять ему время и внимание. Чаще они ходили в музеи или что-то читали и обсуждали прочитанное. Но её особой страстью была музыка. - Будь я порешительнее, возможно, жизнь моя сложилась бы иначе, - говаривала она, подливая в кофе Рижский бальзам. – Может, жили бы сейчас в Ленинграде, ну, то есть, в Петербурге, и я водила бы тебя гулять в Летний сад. Ба любила ронять намёки, из которых следовало, что за ней волочился весьма известный скрипач, но моральные принципы не позволили ей разрушить его брак. Осталось, неясным, любила ли она того человека, но вот к музыке она всегда питала истинную страсть. Как раз во время той самой ангины по каналу Культура показывали конкурс молодых исполнителей. – Вадим, – Ба всегда звала его полным именем, – Иди посмотри! Ты представляешь, ему всего семнадцать, а что он творит! Вадим неохотно отлепился от окна. Во дворе двое пацанов поджигали бак с мусором, и он ждал момента, когда нерусский дворник Инсаф выскочит из подвала, и что будет потом. Но требования Ба игнорировать было невозможно. - Только послушай, какая техника! – восклицала она, прижимая руки к груди. Для семилетки все эти пассажи звучали ничуть не лучше музицирования соседа Толика. Тот, когда напивался, неизменно брался за баян и наяривал какой-то невероятный коктейль из Прощания Славянки и Юрия Антонова. Но вот картинка на экране впечатлила: тонкий, темнокудрый, с длинными и невероятно быстрыми пальцами, этот юноша выглядел как сказочный принц или эльф. Полы концертного фрака ласточкиным хвостом нервно подрагивали за его спиной. Казалось, ещё мгновение, и рояль задымится от скорости, с которой он перебирает клавиши. Какая-то совершенно иная реальность. Вадик замер перед телевизором, словно его пригвоздило к полу. – Нравится? Тебе нравится?! – радостно воскликнула Ба, и судьба Вадима была решена. Как только участковая дала добро на прогулки, он был облачён в лучшую рубашку и школьные брюки и предстал пред светлы очи директора музыкальной школы. Занятия уже начались, и в классе фортепиано мест не было. В качестве альтернативы предлагались флейта и виолончель. Слабые лёгкие измождённого ангиной недоросля не смогли бы выдуть струю воздуха нужного напора, и Ба выбрала виолончель. – У неё такие женственные формы! Пусть привыкает! – выдала она в качестве последнего аргумента в дискуссии с родителями. Впрочем, с ней никто и не спорил. Ба являлась непререкаемым авторитетом в семье. Другое дитя бы начало протестовать, но Вадик тогда не имел права голоса. Да и Ба подсластила пилюлю: – Вот выучишься и сыграешь с Филиппом Рейном! Имя это с того памятного дня стало для Вадима чем-то вроде путеводной звезды. Они с Ба следили за его успехами, радовались победам и страшно горевали, когда тот укатил за океан, где его карьера закрутилась ещё стремительнее. К собственному удивлению, Вадим подружился с инструментом. Да так, что после музыкалки поступил в училище, а там и вовсе в консерваторию. И все эти годы украдкой мечтал, что когда-нибудь, на каком-нибудь солидном конкурсе он встретится со своим кумиром, заглянет ему в глаза и скажет, скажет... Что именно он скажет, Вадим так и не мог придумать. Каждый раз выходило не то. Да и можно ли подобрать слова, чтобы передать ту гамму чувств, которая захлёстывала его, когда он видел и слышал Филиппа. – Вадь, ты дома? Погружённый в мысли, Вадим не заметил, как открылась дверь, и теперь вздрогнул от неожиданности. – Слава богу! Вставай и погнали! Гарик – друг и сосед по комнате, вечная заноза, от которой нет покоя, тот, кто знал Вадима вдоль, поперёк и наискосок, тормошил за плечо. – Отвали. Просто уйди сейчас, ладно? – куда бы Гарик ни тащил его, он всё равно не пойдёт. Надо просто потерпеть, и боль отступит. – Ну уж нет! Знал бы ты, чего мне стоило уговорить Марго, что среди выпускников никого нет лучше нас. Короче, поднимай свою задницу, и едем. – Да куда? – упомянутое имя заставило Вадима сесть на кровати. Маргарита Генриховна была ректором консерватории, недосягаемой и неумолимой как Зевс. – Твой Рейн согласился играть у нас в большом зале. Так сказать, трибьют родной консерватории. Выбрал тройной концерт, нужны скрипка и виолончель. И, прикинь, это мы! Вадька, ты сможешь с ним сыграть! Гарик весь светился и приплясывал от радости. Уж кому-кому, а ему было точно известно, как Вадим бредил Филиппом Рейном. – Ты в своём уме? – Вадим потёр слегка опухшее лицо. – Более чем. Если ты соизволишь вытащить себя из постели, умоешься и соберешься за десять минут, то у нас ещё будет время порепетировать. Не с ним, конечно. Я поклялся всеми своими зубами и твоими дивными кудрями, что мы знаем этот концерт от первой и до последней ноты. До Вадима начало доходить, что Гарик не шутит. – А костюмы? – Дина привезёт. Она уже едет из химчистки. Ботинки, носки, бабочка, – Гарик совал в рюкзак всё, что требовалось для выступления. Не прошло и пяти минут, как они уже неслись на мопеде по уставшим от жары улицам. А через два часа, подрагивающими от волнения коленями Вадим сжимал свою драгоценную виолончель и смотрел не столько в ноты – их он действительно знал наизусть – сколько на вдохновенную спину и мятущиеся по ней тёмные волосы. Филипп. В это невозможно поверить. Кумир, легенда, совсем рядом! Весь концерт он отыграл как в тумане. Потом был нехитрый фуршет, где преподаватели по очереди обнимали мировую знаменитость, а тот покровительственно им улыбался и похлопывал по согнутым спинам. Вадим, держась за локоть Гарика, ждал удобного момента – подойти, попросить автограф и хотя бы просто посмотреть в глаза. Наконец, всё закончилось. Филипп сменил концертный смокинг на летний пиджак и подошёл сам. – Ну что, коллеги, составите компанию за ужином? Пока Вадим открывал рот в немом восторге, Гарик деловито кивнул и потащил его за собой. В ресторане их разместили в отдельном кабинете – кресла, обитые малиновым, чуть вытертым бархатом, приглушённый свет, свечи в аляповатом подсвечнике. Разомлевший от выпитого коньяка Рейн снял галстук и расстегнул ворот рубашки, явив взору курчавую поросль на груди. Он рассказывал о гастролях, о том, с какими знаменитостями водит знакомство, у кого из них бывал дома, при этом его колено настойчиво толкалось в бедро Вадима. Вблизи он уже не выглядел волшебным принцем. Слегка оплывшее лицо, погрузневшая фигура, поредевшие волосы. Но даже не это напрягало. В нём было что-то высокомерное, будто всё вокруг призвано служить ему и поклоняться. И это Вадиму не нравилось. Нагловатые барские замашки, пренебрежительный тон, нахальная рука, уцепившая его колено. – Игорь, сходи узнай, есть ли у них нормальный кофе. Лучше йеменский мокко, хотя откуда он в этой дыре! – Рейн брезгливо скривил губу. – Но всё же уточни. Пусть для меня найдут. И ещё коньяка! Гарик бросил на Вадима нечитаемый взгляд и нырнул за занавеску, отделявшую их от основного зала, где гудели голоса и звучало что-то из набившей оскомину попсы. Филипп сделал большой глоток из бокала и улыбнулся. Между вторым и третьим резцом застряло что-то зелёное. Сами же зубы выглядели неестественно белыми. Вадим залип на них взглядом. Посмотреть в глаза он не решался. – Дима, тебя же Димой зовут? – рука погладила колено и переместилась на стол, накрыв его кисть. – Предлагаю продолжить вечер у меня в номере. Ты же не против? Вадим отлично разбирался в интонациях и подтексте. Это предложение явно предполагало согласие. – Ты красивый парень, и сам это знаешь. А ещё в тебе есть искра, а не только зазубренная техника. Ты же только выпустился? Что думаешь делать? – Меня в театр приглашают. Или можно попробовать остаться преподавать... – нерешительно ответил Вадим. Ему было страшно неловко, но какая-то подспудная мысль билась в голове и истошно кричала: это твой шанс! Ты же мечтал об этом! – Здесь?! – произнёс Филпип так, словно Вадим сказал, что ему предлагают работать музыкальным руководителем в детском саду. – Я мог бы замолвить словечко. Длинный палец прошёлся по сбитым костяшкам, пролез под ладонь и пощекотал её. – Есть хорошие оркестры, куда тебя могли бы попробовать. У меня хорошие связи. Филипп провёл языком по нижней губе, и она жирно заблестела, подсвечиваемая догорающими свечами. У Вадима в голове документальной кинолентой пронеслись концерты: Москва, Питер, Милан, Нью-Йорк... Выступления в Альберт холле, гастроли. Он рядом с Филиппом, там это можно. Ведь он и надеяться не смел, хотя мечтал, чего уж. За занавеской тактично кашлянули, потом появилась голова Гарика. Он смотрел куда-то под ноги. – Они принесут кофе. Самый лучший. Я тогда пойду, наверное? Щёки Гарика алели, и Вадим почувствовал себя ужасно неловко. Ситуация напоминала какой-то глупый водевиль. – Пожалуй, да. Тебе пора, – ухмыльнулся Филипп, не меняя позы. – Гарь! – Вадим рванулся, но его руку буквально пригвоздило к столу. Гарик поднял взгляд. В нём было столько тоски, что она грозила выплеснуться и затопить собой и этот закуток, и ресторан, и весь город. Красные дорожки скатались в рулоны, софиты погасли, оркестр смолк. Остались только эти глаза. И только тут до Вадима дошло. Гарька, с которым столько лет бок о бок, никогда ни словом не обмолвился. Всегда рядом, сто́ит только голову повернуть! Да быть не может! Но взгляд был красноречивее слов. – Пусти́те, – Вадим с трудом выдернул руку. – Спасибо за ужин. Хорошего вечера! – Дурак, – бросил ему вдогонку Рейн. – У тебя больше не будет такого шанса. Так и сгниёшь в этой дыре! В общем зале надрывались динамики: Лолита грозила вывалить из прозрачной блузочки загорелые груди. Кто-то яростно подпевал. Они вышли в ещё светлые сумерки. От асфальта поднималось тепло. Вадим подтолкнул Гарика плечом. – Ну что? Домой? Тот кивнул, пряча улыбку.