Родники в пустыне

Когда ночь подходит к концу, Чонвон перестаёт дурачиться и становится задумчив. Он непривычно молчалив, и Чонсону не хочется говорить тоже. В предрассветных сумерках город — Амстердам — почти неузнаваем, и Чонсон ловит себя на мысли, что, может быть, через много лет, вспоминая этот момент, не сможет сказать, где это происходило. Замедлив шаг, он берёт Чонвона за руку. Они смотрят друг на друга воспалёнными после бессонной ночи глазами, и обоим всё ясно без слов. Они идут в номер Чонвона. В безликой комнате, окна которой выходят на рассвет, Чонсон становится перед ним на колени, пока Чонвон, упираясь лопатками в стену, гладит его по волосам, как послушного пса. — Я тебе нравлюсь в таком ракурсе? — спрашивает Чонвон, и по его глазам видно, что сам он наслаждается зрелищем Чонсона у своих ног. — Безумно, — выдыхает Чонсон, стаскивая брюки с трусами с его бёдер. Его член легонько шлёпает Чонсона сбоку по губам, и Чонвон всё-таки хихикает. Чонсон любит его смех, и любит его самого, и теперь любит ещё и вкус его члена. — Блять, сука… — выдыхает Чонвон, зарываясь пальцами ему в волосы и пробуя толкаться ему в глотку. «И я тоже тебя люблю», — думает Чонсон и жалеет, что не может сказать это сейчас вслух, чтобы рассмешить Чонвона ещё раз. Но любит Чонсон его на самом деле, и на следующий день, лёжа с Чонвоном в постели в полутьме номера за задёрнутыми шторами, Чонсон говорит: — Я люблю тебя. Если только ты скажешь, я буду считать себя твоим. Чонвон молчит, но глаз не отводит. Никто не знает, какой он на самом деле, — думает Чонсон, задумчиво глядя на него. — И я не знаю тоже. Ни эта мысль, ни молчание Чонвона не мешают Чонсону любить его, и, поднеся его руку к губам, Чонсон целует запястье, губами ощущая бьющийся под кожей пульс. Чонсон знает всех девушек, с которыми спит Чонвон — тот сам рассказывает о них, и Чонсон проверяет их по своим каналам, чтобы Чонвон не вляпался в беду. Сам Чонсон с некоторых пор спит с одной и той же женщиной — так меньше проблем. Она чуть старше него, красива, как снежинка в макросъёмке. Секс с ней хорош, и она тоже влюблена в кого-то другого, и из того, что Чонсон может получить, это кажется идеальным вариантом. Он никогда не думает о Чонвоне, когда делает это с ней, — это было бы унизительно. Но однажды, когда они уже собираются прощаться, она проводит рукой по его лицу. Её пахнущее ландышами запястье оказывается у его губ, и Чонсон вспоминает, как целовал запястье Чонвона. — Пожалуйста, не делай так, — говорит он, отстраняясь. Она смотрит на него чуть удивлённо. Пожимает плечами. — Хорошо. Извини. Чонсон думает о том, что никогда не сможет забыть ту ночь. Несмотря на ранний час, они чуть пьяны, и весенний Париж кажется им ожившей картинкой со старой открытки. Чонвон много смеётся, и иногда в его глазах загорается такой восторг, что он, наверное, едва может дышать. В отеле он затаскивает Чонсона в свой номер. Его глаза пьяно блестят, но вкус поцелуя ощущается неожиданно чисто. Чонсон снова на коленях, но на этот раз Чонвон полулежит на диване. Он закидывает ногу Чонсону на плечо, и кажется невозможным не поцеловать нежную кожу на внутренней стороне бедра. Поцелуями и осторожными укусами Чонсон спускается к его паху, но не касается члена. Вместо этого он проводит языком между его ягодиц, останавливаясь напротив маленького нежного отверстия. Чонвон потрясённо вздыхает. Он зажимается на мгновение, прежде чем позволить Чонсону всё, чего тот захочет, и Чонсон скользит языком внутрь, преодолевая упругое сопротивление мышц и дразня чувствительные нервные окончания. — Я чувствую себя шлюхой, — жалуется Чонвон в те короткие мгновения, когда может говорить. Он стонет так беспомощно и сладко, что Чонсон боится кончить безо всякой стимуляции, только от этих звуков. Он трахает Чонвона языком, наслаждаясь непристойностью того, что делает сам, и развратностью Чонвона, который это позволяет. Это может продолжаться долго — Чонвон может плакать и метаться сколько угодно, но кончить от одного только его языка не сможет. К тому времени, когда Чонсон решает всё-таки смилостивиться и, сменив язык на пальцы, берёт в рот его член, Чонвон уже дрожит в исступлении и едва ли помнит своё имя — но, как ни странно, помнит имя Чонсона и шепчет его, кончая ему в рот. Потом они лежат на диване, крепко прижавшись друг к другу. Чонвона ещё долго бьёт крупная дрожь. Он утыкается носом Чонсону в ярёмную впадину. Чонсон перебирает его мокрые от пота волосы, и постепенно дрожь проходит и дыхание становится ровным, как во сне, хотя Чонсон знает, что он ещё не спит. — То, что я говорил тебе тогда, — тихо произносит он, зная, что Чонвон его слушает. — Я люблю тебя по-прежнему. Я буду любить тебя всегда. Как и в прошлый раз, Чонвон не отвечает. Чонсон смутно помнит, как в какой-то книге читал о скрытых в пустыне родниках, которые делают её красивой. Любовь к Чонвону представляется ему чем-то подобным — спрятанная в глубине сердца, она течёт параллельно повседневности, чтобы, может быть, однажды выйти на поверхность и превратить его жизнь в цветущий оазис — или же так навсегда и остаться тайной, без которой, однако, весь его мир будет просто мёртвой пустыней. Их настоящих встреч с Чонвоном не наберётся и десяток, и лишь один раз им удаётся провести наедине несколько дней — на симпатичном острове, где есть всё, что нужно для полноценного отдыха: роскошный особняк с незаметной прислугой, тёплое море с белопесчаным пляжем, уютная комнатка в подвале в стиле средневековой инквизиции, забитая игрушками из секс-шопа… Море они видят в основном из окна спальни, и то недолго, потому что им обоим не терпится спуститься в ту комнатку в подвале. Чонвон перевозбуждён. Он начинает дрожать, ещё когда Чонсон только пристёгивает его к кушетке, фиксируя его запястья и лодыжки в мягких кожаных браслетах на регулирующихся цепях. Его глаза большие и тёмные, в них мешаются страх и эйфория, и он неотрывно следит за каждым действием Чонсона. Всё его тело напряжено, и Чонсон не может устоять перед искушением провести по нему ладонью, от ключиц к самому низу живота, липкому от стекающей с члена смазки. Чонвон изгибается, ластясь к его руке. — Мне немного страшно. Поцелуешь меня?.. — спрашивает он. — Чтобы мне не было страшно. От него такого просто сносит крышу. Чонсон целует. Чонвон слаще мёда. Чонвон никогда не пользовался секс-игрушками, и теперь, когда Чонсон пробует их на нём, одну за другой — пробки, бусы и вибраторы разных форм и размеров, — он теряется в своих ощущениях. — Почему это так стыдно? — шепчет он между стонами, выгибаясь и неосознанно пытаясь свести ноги. После второго оргазма он начинает вырываться. — Не могу больше. Чонсон, я не могу… — рыдает он. Чонсону приходится притормозить. — Ты помнишь стоп-слово? — спрашивает он, ласково гладя его по волосам, стирая со щёк слёзы. Чонвон кивает. — Хочешь остановиться? Спустя несколько секунд, Чонвон мотает головой, и Чонсон продолжает. После очередного сухого оргазма стоны переходят в крики — никто из партнёров Чонсона не кричал так отчаянно и сладко, — и Чонвон начинает признаваться ему в любви: — Люблю тебя. Хочу быть твоим. Хочу принадлежать тебе до конца жизни… Он говорит всё, что Чонсон мечтал бы от него услышать, и Чонсону очень жаль, что, сказанные в таком состоянии, эти признания не значат ничего. Кончив Чонвону на живот, Чонсон размазывает сперму по его разгорячённой, чувствительной коже, обмазывает его пупок и воспалённые соски, чувствуя, как подрагивает его тело, — и возбуждается снова почти сразу же. Он берёт последний из подготовленных вибраторов. Он кажется слишком большим, так что поначалу Чонсон не собирался его использовать, но Чонвон сам просит его об этом, и Чонсон не может ему отказать. Он добавляет ещё смазки. Вводит вибратор медленно, очень осторожно, наблюдая за реакцией Чонвона. Чонвон разводит ноги шире, позволяя Чонсону разглядывать себя во всех подробностях. Он уже сорвал голос, и сил у него почти не осталось, так что теперь он только часто и глубоко дышит. Чонсон смотрит на него и думает, что любит его больше жизни. Ласково погладив его по бедру, Чонсон включает вибратор. Чонвон вздрагивает всем телом. Чонсон любуется его блестящим от смазки растянутым отверстием. Его бесстыдной позой. Не удержавшись, он прижимается губами к внутренней стороне бедра, кусает и ведёт языком по его мокрой от пота, перепачканной смазкой коже. Сжимает ладонями его бёдра, обводит пальцами выступающие косточки и с нажимом гладит его живот и промежность, чувствуя игрушку внутри. Едва слышно, Чонвон выдыхает его имя. Он выглядит так, словно вот-вот отключится, и Чонсон думает, что пора заканчивать. Мягко массируя его член, он осторожно двигает игрушку, находя правильную позицию, помогая достичь ещё одного оргазма напоследок. Чонвон вздыхает чуть громче обычного и прогибается в спине, и только по тому, как вздрагивают его бёдра и дёргается член, он понимает, что Чонвон кончил. Выключив вибратор, Чонсон осторожно убирает его, стараясь не смотреть на Чонвона — сам он всё ещё возбуждён. Он расстёгивает браслеты на его ногах и руках, и тогда Чонвон пытается поймать его, но руки его не слушаются. — Трахни меня, — просит он. — Ты же хочешь. — Это не важно, — отвечает Чонсон, целуя кончики его пальцев и аккуратно разминая запястья. Чонвон недовольно стонет. — Но я хочу этого. Хочу, чтобы ты кончил в меня. Отказать ему невозможно. Внутри он такой горячий и шёлковый, что Чонсону хватает всего нескольких толчков, чтобы достичь своего оргазма. Заставив Чонвона выпить немного воды и укутав его в мягкое махровое полотенце, предусмотрительно оставленное в комнате, Чонсон относит его в спальню, где Чонвон, прежде чем уснуть, шепчет ему на ухо: — Чонсон? Когда я сказал, что люблю тебя… это правда. Я люблю тебя. — Я знаю, — Чонсон целует его над бровью. — Я тоже люблю тебя. Но, проснувшись на следующий день, Чонвон уже этого не говорит, и, хотя Чонсон знал, что так и будет, это причиняет ему боль. Чонсон рядом, когда Чонвон узнаёт, что умер его друг. Чонвону двадцать один, и его другу было столько же. Они не виделись уже несколько лет, но Чонвон плачет — Чонсон не помнит, чтобы видел его плачущим так горько. Он опирается локтями о стол, наклонившись вперёд, и его слёзы крупными каплями падают на тёмное стекло столешницы. Чонсон держит его за плечи и прижимается к его спине, зная, что ничем не может помочь, только быть рядом и ждать, пока его боль иссякнет сама собой. Тем вечером, чтобы отвлечься, они идут гулять. Заходят в клуб, в котором остаются до утра. Они последняя танцующая пара, и скоро, наверное, клуб закроется, но до того у них есть ещё какое-то время. Чонвон кладёт голову ему на плечо. Обнимает за талию. Его волосы кажутся шёлковыми, когда Чонсон прижимается к ним губами. — Пойдём, — говорит Чонвон и тянет его за шлёвки джинсов в сторону туалета. Теперь уже Чонвон встаёт перед ним на колени, и у Чонсона голова идёт кругом. Он смотрит на Чонвона, на его маленькие, по-детски угловатые руки, уверенно взявшиеся за ширинку. Встречается со взглядом его пьяных глаз. Видит раскрасневшиеся от алкоголя губы, которые Чонвон облизывает снова и снова. Нетерпение, с которым он торопится добраться до члена Чонсона, заводит до полной потери контроля над собой. Чонвон не может заглотить член целиком, но облизывает его с таким откровенным удовольствием, прихватывает губами и берёт головку в рот, что Чонсон понимает сразу, что не продержится долго. — Блять, как же хорошо, — стонет он сквозь зубы, и Чонвон хихикает, не отрываясь от своего занятия. Чонсон запускает руку ему в волосы, влажные от пота. Гладит лоб, убирая чёлку. Чонвон в ответ бросает на него короткий игривый взгляд, такой восхитительно развратный в этой позиции, и Чонсон снова матерится. — Я сейчас кончу, — шепчет он ещё через минуту. По губам Чонвона проскальзывает похотливая улыбка, и он берёт головку в рот, недвусмысленно показывая, чего хочет. Чонсон всхлипывает, глядя на него. Кончить ему в рот, увидеть, как он проглотит, — всё это кажется исполнением какой-то горячечной мечты, и Чонсону приходится закусить костяшки пальцев, чтобы не стонать слишком громко во время оргазма. Чонвон облизывается, как сытый кот, всё ещё стоя на коленях. — Пиздец, — произносит Чонсон, подразумевая «люблю тебя», и помогает Чонвону встать на ноги. Чонсон прижимает его к себе, чувствуя жар тела через одежду, и целует, пробуя свой вкус у него во рту. Чонвон стонет и трётся об него бедром. Его брюки тоже расстёгнуты — он ласкал себя, и Чонсон запускает руку ему в трусы, туда, где так жарко и влажно, заставляя стонать и толкаться себе в ладонь, пока Чонвон, схватившись за его плечи, не кончает. Летом перед рассветом в воздухе появляется едва уловимый запах моря — Чонсон замечает его в разных городах, даже в тех, где самого моря нет и в помине и есть только этот запах — соль, водоросли, свежесть. Он глубоко вдыхает его, пока они бредут по улицам Нью-Йорка, и Чонвон то и дело устало прислоняется плечом к его плечу. — Давай вызовем такси, — предлагает Чонсон, но Чонвон только мотает головой. На его лице глубокая, молчаливая печаль, и Чонсон понимает, что он хочет измотать своё тело, чтобы сразу уснуть. — У него было больное сердце, — говорит Чонвон. — Какая-то труднодиагностируемая болезнь, о которой узнали уже после его смерти. Он не знал, что умрёт. Его жизнь только начиналась — и вдруг оказалось, что это время, этот двадцать один год — это всё, что у него было. Чонвон останавливается. На его щеках блестят слёзы. — Я люблю тебя, — произносит он, взяв Чонсона за руку. — Я хочу, чтобы ты это знал. На случай, ну… если кому-то из нас тоже отведено не так много, как мы думаем. — Я знаю, — тихо произносит Чонсон. — Всегда знал. — Чонсон… скажи, ты всё ещё любишь меня? — спрашивает Чонвон, заглядывая ему в глаза. — Да. Люблю и буду любить всегда. Губы Чонвона трогает едва заметная усталая улыбка, и Чонсон пробует её вместе с его слезами. Рука Чонвона оказывается в его руке, и Чонсон чувствует, как под тонкой кожей, в венке на тыльной стороне ладони, пульсирует кровь. Можно полюбить весь мир, полюбив одного человека, — думает он, долгим взглядом глядя на Чонвона. Где-то за тёмными громадами домов уже занимается рассвет, розовыми бликами ложась на сизые крылья облаков. Слёзы на лице Чонвона почти высохли. Переплетя пальцы, они вдвоём бредут к гостинице. Чонсон надеется, что они не заснут прямо на улице.