Икебана

      Всё в этом мире искусственно. Дни, минуты, часы, месяцы как заведённый заранее таймер, обнуляющийся каждый раз и автоматически заводящийся заново. Измерение больше не кажется живым, и никогда особо не казалось, если быть честным. Ощущение живости и какой-никакой динамичности – хаос, возникавший здесь каждый день. И всякий раз это превращалось в продолжение вечного кошмара, из которого, увы, не выбраться. Хотя это даже не кошмар, ибо каждый сон, даже самый ужасный, имеет свой конец. В отличие от пребывания здесь.       Не меняющаяся изо дня в день картинка перед глазами в синих оттенках приелась, заставляя веки слипаться, будто медом намазаны. Глаза устали смотреть на всё. Ванилла держался как мог, бодрствуя как можно дольше. В итоге сдавался, находя в просторах Шпиля маленькую, неприметную комнатку, в которой зачастую даже мебели никакой не было. Там всегда было тихо и спокойно – идеальное место для сна. Пока возможность сознания порождать разного рода грёзы сохранялась, он был уверен, что не сошёл с ума.       Но кое-что другое всё-таки ставило его уверенность под вопросом. Это было осознание.       Осознание того, что он здесь не один. Оно давило. Не ограничивало, не впивалось в кисть руки, мешая двинуться, не перекрывало воздух. Оно просто давило. Не покидало его никогда.       Взгляд, цепляющийся под кожу как гарпун, проникает глубже, но без боли. Одаряет ощущением, что лекарь весь как на ладони, но сам обладатель острых глаз не показывается. За редкими исключениями.       Шадоу навещал его часто – хотя всё же большую часть времени наблюдал издалека, отказать в диалогах тет-а-тет было бы преступлением. Его шаги неслышимы, пока не придаешь им значения. Замеченные, они подобны грому среди ясного неба, точно одноголосые фанфары. Ранее вселявшие страх, они сначала стали привычными, позже стали раздражать.       И каждый раз одна и та же картина маслом.       Ванилла ругается, выплёвывает оскорбления – а второму всё смешно, всё весело. Молча выслушивал он весь бурлящий поток чувств, вырывающихся из уст и оставляющих на языке и нёбе приторную горечь. Он не принимал их близко к сердцу. Начинал подкалывать в ответ, ядовито смеясь и периодически передразнивая в привычной себе театральной манере.       Ему в радость было использовать самые любые методы выбивания эмоций из оппонента, ведь они – единственное, что забавляет в мрачном окружении. Было что-то безобидное – мог закружить в танце, наблюдая после смехотворное падение лекаря на пол от головокружения, мог использовать в качестве своеобразного реквизита для своих фокусов и трюков, или как помощника в этом же самом деле. Кажется, что-то безобидное. Но всегда должна быть и обратная сторона, верно? Поэтому любил иногда пугать громкими, резкими звуками или монстрами всякими – и всё работало, несмотря на то что жертва никогда не сознается. С синяками на теле, со слезами на глазах, хоть с открытыми ранами, никогда он не скажет, что напуган. Презирает.       – Я ничуть не боюсь, – цедил он, по слогам разделяя каждое слово. Врёт, врёт, как же врёт! Мастеру Обмана, возможно, стоило бы похвалить за это, но работа проделана так халтурно, что собственных слёз потом не оберешься, если таки выскажешь пару ласковых. Так что он оставлял это без положительных комментариев, ибо говорить такой бред, дрожа, как затравленный зверёк – смешно, не иначе.       – О, прошу тебя, коль уж врёшь – делай это прилично! – язвил в ответ шут, вздымаясь с распростёртыми руками. Его раздражение оправдано: смысл от лжи, когда всё шито белыми нитками?       Но раз уж есть что скрывать, о чём врать, пусть и так неумело – на то и надо делать упор. Это и была одна единственная, небольшая задача на короткие встречи – сломать эту искрящую своей тупостью самоуверенность. Простая, много ума не требует. Неудивительно, что Шадоу хорошо с нею справлялся.       А после исчезал, будто никогда и не было. И тут же висла в воздухе противная, объёмная тишина. Она укалывала аккуратно, с каждой секундой больше и больше, пока совсем не убивала осязательные рецепторы. Стены не двигались, но сжимались, одновременно давая безграничную свободу и вешая титановые цепи прям у шеи. Шаги, как свои, так и чужие, немели, будто без трикстера у них нет права голоса.       Ванилле ничего не оставалось, кроме как начать снова бесцельно и бездумно шастать по владениям своего мучителя. В одиночестве, что привязано к его ступням, как шар на цепи, волочащийся позади. Пустые комнаты, пустые коридоры, ламинарное течение молочных рек, без колебаний отражающее в себе синим полотном натянутое небо, мелками изрисованное в звёздах и облаках. И снова циклы... Заведённый заранее таймер, только вот сколько он длится? Закончился ли он сейчас? Что звучит здесь на повторе? Если Ванилла ещё не дошёл до конца первого цикла – скоро, должно быть, дойдёт. Такие мысли ему не нравятся.       Будучи с Шадоу Милком наедине в этом царстве хаоса, трудно не сойти с ума.       Лекарь часто задумывался об этом, но это уже не вызывала никаких чувств. Может, это первый звоночек? Должно, вероятно, пугать, но не делает этого. Может, он начинает постепенно понимать арлекина – вот это уже пугало больше. Вновь прогуливаясь по ничуть не изменившимся лиминальным коридорам, он не слышал собственных шагов, отдавая внимание только густому воздуху, что витал тут, одновременно стоя на месте и тяжелея с каждой секундой; колит и режет, нежно бьёт по щекам, не оставляя следов. Дышать тут сложно, хотя вроде свежо, но кислород мокрым песком оседает в лёгких и забивается в бронхи, рвёт и царапает твёрдыми песчинками трахеи, провоцируя внутренние микротравмы, занося инфекцию и в последствие вызывая сепсис, уходящий через минуту, забывая о своём же существовании, стоило только перевести внимание.       Оставаясь в коридорах, рождалось такое очевидное, но неожиданное своим появлением, явно не к месту, чувство. Мания преследования, будто стены смотрят на него пристально, анализируя каждое движение и продумывая дальнейшие шаги. В Шпиле можно найти что угодно, но не тогда, когда сам этого хочешь – просто не позволят.       И даже в этом месте есть один закоулок, островок спасшихся клеток разума, маленький храм уединения с витающим в воздухе спокойствием и ощущением безопасности, вселяющие несвойственное доверие. Небольшой небрежный садик, больно напоминающий тот, что в Ванильном Королевстве. Цветы там похожие, но здесь выглядят... мёртво.       “Интересно, как он там поживает?”       Мысль пронеслась незаметно, едва ли на секунду возникнув в голове и так же бесследно испарившись.       В этом саду он гулял нередко. Всякий раз, когда тревога тяжким, гулким грузом наваливалась на плечи, он приходил именно сюда. Растений здесь было много, причём как вполне обыденных, вроде роз, тюльпанов и пионов, так и более интересных. К примеру, цикламены – удивительной красоты цветочки. Что же они забыли мрачном, умершем, омерзительном мире?       Древний часто подходил к ним ближе, беря в ладони маленькие, розовые бутоны, что едва распустились. Такие хрупкие, беззащитные растения... их пёстрый наряд полностью выбивался из холодной гаммы окружения.       По запущенному состоянию сада было видно, что Шадоу очень не любит сюда приходить – на всей территории, что и без того невелика, то и дело виднелись скрюченные сорняки и неторопливо растущие лозы. Была ли это нелюбовь к цветам или садоводству как к виду деятельности в целом? Никто, увы, не знал. Отрешённость этого места слегка сбивала с толку; моментами могла и расстроить, если ходишь тут не первый раз. Благо Ванилла давно привык к удручающему виду вокруг.       Шут почти никогда не появляется здесь – одна из причин, по которым лекарь прикладывает все силы, дабы остаться здесь на подольше. Вскоре это стало не шибко нужным, ибо назойливая парящая фигура вовсе перестала попадаться на глаза даже в обычное время, вне сада. Нисколько это не трогало охладевшее сердце второго – наоборот, ему же лучше. Смятение в светлой головушке рождалось лишь посредством его намеренного вызова вопросами а-ля “а в чём причина?”. Это, с другой стороны, волновать его не должно. Может ничего и не изменилось кроме его собственного восприятия времени – стало более растяжимым, унылым, серым. Тогда неудивительно, что оно стало ощущаться по-другому.       Нежданно-негаданно нагрянувшее одиночество начало уминать, сжимать и невидимо дышать в спину.       Назойливый взгляд гетерохромных глаз ушёл из его жизни. Раньше, когда их даже в тьме коридоров не было видно, он всё равно чувствовал их каждым сантиметром кожи, сейчас же – ничего, вакуумная пустота вокруг. Они более не тяготят его, но и видимой свободы не дают. Ванилла не знает, куда идти. Иллюзия выбора, где каждый вариант не более чем размытое вдалеке пятно, тающее и тающее в свете рисованной луны. Сгорает там на поверхности, а оставит ли холодный ожёг? Затвердеет, упадёт на пол и размякнет тут же, растёкшись бесформенной жижей, всего-то.       Это было подобно старым, настенным часам, что тикают без остановки в комнате: в какой-то момент просто перестаёшь их замечать, а если выключатся или сломаются – появится непонятная тревога, словно что-то не так как раньше, что-то изменилось. И ведь не догадаешься, что дело в часах и их прекратившемся тиканье.       Кто бы мог подумать, что с преследовательским взглядом ситуация аналогичная? Живот наизнанку крутит с непривычки, заставляя на месте кружиться в поисках малейших намёков на наличие сверкающих хрусталиков где-то в полумраке, заставляя одновременное желания избавиться и оставить ещё на чуть-чуть, плавать вдали испариться как то, чему просто не суждено сбыться. В душе навеки заперта за плотными шторами здравого смысла и рассудка крохотная надежда, что вскоре привычный распорядок жизни вернётся.       Каждый день он чувствовал, что падает ниже и ниже.       Арлекину не было смысла бросать свою любимую игрушку просто так на произвол судьбы, но и возиться с ним не было никакого смысла. Шадоу прекрасно видел, как цветастые огоньки в чужих глазах медленно сменяются на монохромные, почти стеклянные бусинки, смягчая стрелы укора и приторной неприязни в мягкие нити вяжущих, как хурма, смирения и принятия своей судьбы. Все его попытки выбить эмоции из жалкого, еле живого тела оканчивались преувеличено громким вздохом, пока те же глаза тихо опускались в пол, будто вокруг больше нет объектов, на которые взор было можно положить.       Это огорчало.       Теперь, лишившись единственного источника веселья и объекта насмешек, шут себе места не находил. Скука вновь одолевала его, отнюдь не радуя. Он по-прежнему всегда знал местонахождение злосчастного пленника. Иногда поглядывал из теней на его медленно волочащееся тело, но только желание хмыкнуть, воротя нос с наигранным отвращением, появлялось, созерцая эту печальную картину.       Бесит.       Амбивалентность терзала, не давая возможность защититься или блокировать её чёткие и размеренные удары. Милк наконец получил то, к чему так стремился, где же радость и гордость за свою проделанную работу? Почему вместо самодовольства повисло на груди вовсе другое чувство, чуждое и мерзкое, незнакомое, пугающее своей неизведанность? Что это было?       Желание вернуть всё назад.       Ох, прям так? Насколько назад? К моменту, как он только начинал сводить несчастного лекаря с ума? Или к тому, когда достиг своей цели только на половину, и там остановиться? Точно ли это то чувство?       Это сильно озадачило. И как же этой бесполезной, беспомощной, тянущей своё жалкое существование марионетке удаётся вызывать такие противоречивые чувства и желания?       Хочется разорвать уродливую одежду, сжать ребра до болезненного хруста и перерезать кожу осколком битого фарфора и медленно мучить, методично выворачивая и скручивая мягкие ткани и мышцы, целиком и полностью осквернить слабое тело его бархатной кровью, или же...       Нет. О втором варианте и речи идти не может. Он всё крутится и крутится в голове, переполняя тело Шадоу грязной, знакомой и устойчивой самоненавистью; это мерзкое чувство ограничивает его свободу, заставляя смотреть в глаза неприглядной истине, но всё ещё уверяя себя в обратном. Отрицание себя это то, чему он давно обучился, но одно дело, когда это выходит неосознанно, а другое – с полным пониманием правды.       ...смысл от лжи, когда всё шито белыми нитками?       Однажды, паря около окна в спальню Ваниллы, он в полной тишине смотрел на измученное, неподвижное тело, дремлющее в своём кресле, свернувшись калачиком. Грудная клетка двигалась настолько редко, что кажется, вот-вот и совсем перестанет. В голове шута как обычно было полно мыслей, но только за одну он смог зацепиться.       Это было одновременно смешно и жалко: чужие спутавшиеся, секущиеся, слегка закрученные к концам волосы по плечи напомнили колоски пшеницы, вызывая странную улыбку умиления. Хотелось в тот же момент просто упасть на землю с огромной высоты, рассыпавшись на маленькие крошки, однако эта мысль настолько же иррациональна, как и все последующие, которые плевать хотели на попытки своего хозяина отделаться от них, они желали расти ещё больше, как опухоль, распространяясь по всему телу.       Ванилла был похож на цветок. Аккуратный, нежный, утончённый и хрупкий, но лишь на вид; прочный стебель удерживал лёгкий бутон, не давая ни себе, ни ему сложиться пополам даже от самых сильных порывов ветра. Но здесь, где солнце более не светит, он медленно гниёт. Как же даровать ему вторую жизнь?       Икебана – древнее и очень красивое искусство, в буквальном смысле означающее “даровать цветам новую жизнь”. Ах, если бы он только мог сотворить из лекаря нечто подобное. Но этого не случится, увы. Новые цветы не прорастут из сгнивших семян.       Вялым шагом подступает осознание, сжимая сердце в тисках, но сопротивляться уже не хочется, да и смысл? Сколько ещё можно бегать и отрицать вещи, что давно плавали на поверхности?       По венам в самое сердце проник маленький, тяжелый камешек, на долю секунды сбивая привычный ритм, как будто взорвавшись фейерверком внутри. Сердце пропускает удар за ударом, в голове гулом отдается от стенок черепной коробки одно единственное слово.       Любовь.       Сильная, мрачная, безответная. Совершенно не то чувство, которое описывают в тех сопливо-слезливых книжках про слащавую, во что бы то ни стало счастливую любовь до гроба. Не просто желание быть ближе, нет. Не романтическое влечение, не желание обладать, не желание контролировать. Что-то иное, изголодавшееся, воющее от боли. Очень хочется убежать от этого, скрыться от мыслей и скрыться от желания прижать к себе так близко и так резко, носом утыкаясь в чужое плечо и жалобно скуля, умоляя о чужой ласке. Идеальный паразит, не так ли?       Дни стали тянуться ещё дольше, заполняя голову арлекина мыслями о жалкой кукле, лавирующими так свободно и беспечно, скребущими кошками на сердце и сжимающие в себе подобно железной деве – каждое движение на счету. Те самые паразиты, живущие внутри и пожирающие мозг, медленно превращая свою жертву в почти живой овощ, что на плаву держится только пока сердце имеет силы биться, но не мыслит здраво, полностью не осознавая ни себя, ни происходящее вокруг.       Желание с треском вырвать своё сердце и дрожащими в агонии руками протянуть вперёд – своеобразное предложение принять свою любовь – и лепетать что-то еле слышимое о своём признании и чувствах. Нет, Шадоу так сделать точно не сможет. Не потому, что собственный болевой порог не позволит пойти на столько кровавые жертвы: он бы точно сделал это, если бы была гарантия, что сработает. Причина немного другая, немного странная и, быть может, даже стыдная – он не знает, как сказать. Думает об этом днями напролёт, добровольно хороня себя под грудой собственных сомнений и неуверенности, от которой тошно как от сильно слышимого запаха в душном помещении, забитом людьми, в самый разгар лета.       Хотелось бы не думать не только об объекте воздыхания, но и вообще.       Тишина моросящими объятиями окутала снова. Даёт полную свободу, мол, делай что хочешь. Но стоит попробовать хоть что-то, всё идет не так. Всё кажется таким нелепым, кривым, неправильным. В воздухе витает холод и сырость сердца, а пол усыпан малюсенькими осколками сознания, превратившимися в пыль. Пустота, наполненная всем и в то же время не имеющая под собой ничего – измерение полигонов в стадии разработки – конца края не видно, но туда и близко подойти нельзя. Полная свобода, растворенная в одном запрете – незнании, что сейчас делать. Где-то здесь плавают обрывистые кусочки мыслей, снежными хлопьями рассыпающиеся на руках в момент, когда захочется схватить их и прочитать. Это контракт, заключенный на очень приятных и, казалось, нереальных в своей лояльности условиях, но только приглядевшись и изучив документ досконально, там внизу, маленьким шрифтом будет написано то, что в миг разочарует.       Желание вернуть всё назад.       На смену импульсивным порывам сблизиться, которые, однако, дальше этих самых импульсов и пустословия не продвинулись, пришло хладнокровное избегание. Попытка отдалиться в надежде, что все эти мерзкие, низменные чувства уйдут и пропадут.       Если не подкидывать уголь, пламя вскоре потухнет.       Мир вокруг окончательно замер. Грешное чувство, утвердившее своё существование в сердце шута, обернулось камнем преткновения в жизни всего измерения. Самые громкие дни проходили в звенящей тишине, не позволяя никому издавать ни звука. Всё вокруг такое картонное, разбитое, нерабочее.       Ванилла, кажется, уже успел смириться и с этим. Хотя ещё относительно недавно каждое мгновение его жизни то тошноты было заполнено присутствием трикстера, что лез без малого изо всех щелей, ныне так бесследно испарившегося без каких-либо причин или предупреждений, новообретённый образ жизни нисколько не пугал, не вызывал ни тревоги, ни страха, ничего; он принял всё это как данность. То, с чем придётся просто смириться, утопая в скуке и медленно сходя с ума.       После очередной прогулки путь лекаря лежал не иначе как в сад. Желание снова насладиться немым обществом растений разливалось к груди, пока размеренные шаги двигались в нужном направлении. Однако аутентичный спокойный пейзаж поросших клумб сменился тихим ужасом разорванных и раздавленных цветов. Все клумбы вывернуты наизнанку, все его миловидные друзья по-зверски выдернуты с корнем и кинуты на узкую каменную дорожку меж засаженных участков. Только лозы, изначально не являвшиеся частью ландшафта, ибо поросли там заметно позже, остались нетронуты, будто избранные. Вся картина, представшая пред гетерохромными глазами, отдавала известным уже почерком Шадоу. Это заставило уголки губ дернуться в некой улыбке. Что же такого может с ним происходить, раз он соизволил навестить собственный сад? Даже ради того, чтоб просто разнести его в щепки.       Была одна деталь здесь, что почти сразу завоевала внимание лекаря. У входа в сад была небрежно брошена белая как снег альстромерия, запятнанная в земле.       Она стала чем-то особенным. Ванилла понятия не имеет, что нашёл в ней, но как-то она ему приглянулась. Было в её лепестках что-то знакомое, что-то родственное.       Он носил её с собой, бережливо закрепив кое-как на своей шляпе, позволяя едва живому бутону выглядывать оттуда на свет, раскидывая опадающие листья на воздухе. Своеобразная забота, которую он так давно ни к кому не проявлял. Пусть и хотелось. Пусть он никогда бы не сказал об этом даже самому себе.       Маленький хрупкий цветочек, сломленный кем-то, явно превосходящим в силе. Жаль, что лекарь не годится для лечения цветов.       Спустя время он вернулся в свою комнату. Место, по задумке напоминающее Ванильное Королевство, заявленное своим родным теплом, уютом, живостью, но навсегда холодное и отчуждённое, сколько бы фальшиво тёплого света тут не было.       Сейчас это неважно. Сейчас ему просто хочется отдохнуть.       В ледяной пустоте он прошёл к кровати, ощущая под ногами словно туго натянутую плёнку вместо пола. Бездумно упал, зарываясь носом в мягкие, такие же леденящие простыни. Они вовсе не греют его, но и не спешат прогонять. Дают в них расслабиться, забыть о чём бы то ни было. Как заботливые руки невидимо оглаживают тело, вызывая мурашки, так и они сухо приглашают в своё общество.       Это место – детский сон, невинный и чистый, привычный, но расплывчат в воспоминаниях, вызывая смятение и тревогу от ускользающих моментов в памяти. Забытая, зацветшая комната, вся покрытая пылью, никому не нужная ни сейчас, ни раньше. Здесь стучит только ритм собственного сердца, раздается только слабое дыхание, легкими потоками воздуха врезаясь в складки постельного белья. Спокойно и размеренно, неторопливо.       Здесь не нужно думать ни о чём: ни о саде, ни о альстромерии, ни о том, что лекарь перестал видеть сны – сознание больше не видит смысла в них, ибо сюжеты тоже не с потолка берутся, а жизнь растеряла свои краски ещё давно. Ванилла отключился, бессознательно свернувшись в привычную позу и там отчаянно ища тепло, что больше не почувствует.       Он просыпается в такой же пустоте, в таком же холоде. В нос сразу ударяет нетипичный для этой комнаты приятный запах. Лекарь крутит головой, пытаясь обнаружить источник этого запаха. Глаза расширяются, когда он видит на столике возле кровати икебану с высокой, расцветшей дицентрой во главе.